home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


XI

Эпилог

Более десяти лет прошло после истребления Оржерской шайки. В ясный сентябрьский день 1811 года, мы находимся опять в одной из живописных и плодородных местностей Пикардии, невдалеке от берегов Соймы, главных действующих лиц этой истории…

В центре прекрасного пейзажа, в четверти лье от реки, возвышался замок, или, лучше сказать, большая усадьба. Она состояла из множества зданий, большей частью новоисправленных, и казалась целым городком. От нее в разные стороны расстилались огромные поля, бесконечные луга и все это окаймлялось пушистым лесом. Несколько дубовых и яблонных аллей примыкали к ней с разных сторон, в ее огромных гумнах, колоссальных сушильнях, собирались богатства этой благословенной Богом почвы, а в обширные стойла загонялись по вечерам большие стада быков, овец и великолепных лошадей. Другие жилища, разбросанные по равнине, казалось, были ее подвластными, и их скромный вид говорил об их вассальстве перед этим земледельческим могуществом, от которого, как лучи солнца, расходились во все стороны изобилие и плодородие.

По одной из этих аллей, о которых мы только что говорили, под развесистой тенью деревьев, с висящими плодами, шло несколько человек по направлению к густой рощице, расположенной на ровном расстоянии между усадьбой и соседней деревней, как будто для того, чтобы служить целью прогулок для жителей той и другой. Впереди, резвясь и прыгая, шли двое детей, щегольски одетых, мальчик лет десяти и девочка еще моложе; оба играли, смеялись, болтали с живостью, так присущей этому возрасту; быстрокрылая бабочка, пролетевшая мимо них, красненькая букашка на зеленом листике кустарника, хорошенький цветок в траве – все служило поводом к их радостям, их восторгу.

Мальчик лет пятнадцати, полумужик, полулакей, одетый во что-то напоминающее серую ливрею, приставленный к ним в должности надзирателя, худо исправлял свою должность: с садовничьим ножом в руке, он более был занят своей работой, то выделывал он из дубовой коры дудочку для мальчика, или тросточку ему же, или соломенную мельницу, или плетенку для девочки. Только когда детский шум усиливался до того, что мешал разговору стариков, то он тихо увещевал их, но дети положительно не обращали внимания на своего ментора.

Взрослые, шедшие позади них, были два господина в зрелом возрасте и чрезвычайно приличной наружности; один из них в сером каламянковом костюме, соединявшем в себе уважение к собственной личности хозяина своего с деревенским неглиже, по-видимому, был хозяин этого поместья со всеми от нее зависящими владениями; хотя не старше сорока двух лет, полный здоровья и силы, но выражение лица его было постоянно серьезно, почти грустно; только когда взгляд его останавливался на весело прыгающих впереди детях (которые и были его), все лицо мгновенно прояснялось, и серьезность делового человека уступала место ясной улыбке отца. Этот богатый владелец и счастливый отец был Даниэль Ладранж.

Товарищ был старше его двенадцатью годами. При первом взгляде на эту личность, по живости манер, по его синему до щепетильности опрятному и наглухо застегнутому сюртуку, а также по его седым усам, можно было признать его за военного, а красная ленточка, видневшаяся у него в петлице, убеждала в этом; хотя походка его и была все еще тверда и пряма, но можно было заметить, что увеличивающийся живот начинал уже стеснять его движения; менее привычный, чем Даниэль, к детскому шуму, он часто оборачивался к ним, нахмуривая свои густые брови, но так как вместе с тем снисходительная улыбка, казалось, помимо его воли, скользила по его губам, то дети вовсе не пугались.

Впрочем, маленькие шалуны ненадолго отвлекали внимание двух приятелей от их горячего разговора.

– Итак, командор, – продолжал Даниэль, – на этот раз вы уже положительно расстались со своей службой! Но право, зная вашу неутомимую деятельность, я все спрашиваю себя, как вы сможете привыкнуть к монотонной жизни честного человека!

– Ко всему можно привыкнуть, любезный Ладранж! Много провел я дурных дней, а еще более дурных ночей на службе; ногами своей лошади, я уверен, что истоптал всю французскую землю, немало выстрадал тоже я от холода, от жара, от голода и жажды; наконец, честное слово, уж я и устал, а потому и решился: попросил отставки, получил ее и хочу теперь побаловать себя, без опасения компрометировать свое достоинство. Первое употребление сделанное мною, из моей свободы, это было поехать, сделать визит вам и вашим дамам, сюда к вам на Рамсейнскую ферму, которую, между прочим, я предпочитаю этой старой Меревильской развалине; будем теперь с вами охотиться, ловить рыбу, гулять, и увидите, черт возьми, сумею ли я тоже ужиться в этой, прошу простить, тунеядной жизни?

– Не стесняйтесь, Вассер! Вы не боялись бы, что я могу оскорбиться на этот намек, если бы знали, как мало я его заслуживаю. Управляя один работами этого громадного имения, уверяю вас, что в труде я недостатка не имею. Взамен того, дела мои идут хорошо; у меня славная жена, прелестные дети, хотя немного и шумливы, и никогда еще в жизни я не бывал так счастлив!

– Все это правда, Ладранж, но хотя земледелие хорошая и полезная вещь, все же я не могу не пожалеть, что вы так рано сочли нужным отказаться от другой карьеры… Несколько ведь раз уже с тех пор, что вы отказались от места председателя присяжных в Шартре, вам предлагали такие почетные места в магистратуре, а вы все отказываетесь и отказываетесь…

– Разве вы не знаете причину моих отказов, командор? – ответил Даниэль, понизив голос.

– Ба!… Нелепые опасения!

– Как же быть, мой друг? Могу ли я идти на риск, когда-нибудь, сидя в своей официальной коже, увидеть перед собою этого… родственника… это чудовище, или кого-нибудь из его соучастников?

– Но в сотый раз говорю я вам, что бояться вам нечего; вы помните, что после его побега на меня возложили обязанность поймать его, три месяца гонялся я за ним. Не поймав его, я узнал, что, уйдя в бунтовавший тогда департамент, он присоединился к шайке Шуанов. По усмирении западных провинций, я опять справлялся и убедился, что Бо Франсуа или человек уж очень на него похожий, был расстрелян самими же Шуанами, вследствие воровства и убийства, выходившими из границ терпимости, даже между ними.

– Что вы ни говорите, командор, а все же слишком неверные данные, одни только предположения, – ответил со вздохом Даниэль. – И я счел своей обязанностью устроить свою жизнь так, чтобы постоянно быть наготове к тому, что не сегодня завтра появится опять тот, о котором мы говорим, и каким-нибудь новым преступлением заявит о своем существовании. У меня, Вассер, есть предчувствие, что он непременно опять появится, к стыду нашего семейства. Без этой ужасной мысли, нередко меня посещающей, счастье мое было бы совершенно! Может быть, не меня одного пугает эта мысль, я подозреваю, что моя Мария, хотя мы никогда не говорим об этом между собой, но тоже опасается, как и я, этого появления; у меня недостает духа заговорить с ней об этом предмете. Наконец, что могу сказать я для ее успокоения, когда я сам так мало спокоен?

– Это совершенно химерические опасения. Люди, подобные Бо Франсуа, никогда не живут долго. Они подвергаются слишком многим опасностям, чтоб наконец и не погибнуть в них. Повторяю вам, что в ваших опасениях смысла нет! О, по мне уж лучше эта сильная беспредельная доверчивость вашей тещи, старой маркизы. Еще сегодня утром, после всего того что случилось, старушка утверждает, что Бо Франсуа оклеветали и что эти преступления, на которые существует столько доказательств, никогда не существовали. Помните, тоже как однажды вечером прошлой зимой у вас в гостиной у меня как-то сорвалось с языка имя этого Бо Франсуа и приправленное довольно резким эпитетом; она выпрямилась и, приняв самую презрительную позу, с высоты своего величия заметила мне: "свет очень зол, в нем много лжи и клеветы, и только один Бог может знать правду". Как вам это нравится? Это уж что называется – быть чертовски снисходительным к ближнему!

Даниэль не мог удержаться, чтобы не улыбнуться.

– Голова моей милой тетушки и тещи никогда не была из крепких, после ее временного помешательства, бывшего с нею, после всех этих ужасных нравственных потрясений, – ответил он. – Но, пожалуйста, командор, будьте осторожнее при моих дамах, избегайте всего, что может напомнить им это ужасное прошлое! Уж и без того слишком много есть напоминающего им его ежедневно и ежечасно.

– Обещаю вам быть нем как рыба, милый Ладранж! Но серьезно, вы доходите до крайностей в ваших страхах за прошлое и опасениях за будущее! Хоть бы это например: требовала ли ваша честность, чтобы вы отдали на благотворительные учреждения департамента эти сто тысяч экю, доставшиеся после вашего дяди Ладранжа? Следовало ли вам лишать ваших детей состояния, достававшегося вам по праву? Черт возьми! По мне так это уж излишняя щепетильность! Положим, что это отречение чрезвычайно возвысило вас в общественном мнении, и взамен того со всех сторон вам предлагают всякого рода почести и места; но согласитесь, что платить сто тысяч экю за уважение, на которое и без того имеешь право, -слишком дорого!

– Командор, – горячо заговорил Даниэль. – Мог ли я решиться обогатить эти чистые, невинные создания состоянием, отнятым у негодяя, служившего стыдом и ужасом целому поколению!… Между тем, я всегда сожалел чрезвычайно, что громко не мог объявить о причине этого наружного только великодушия с моей стороны, и, таким образом, невольно присваивал себе общую благодарность и похвалы, которых, в сущности, вовсе не заслуживал. Кроме моего семейства, вы единственный человек в мире, знающий настоящую причину этого бескорыстия.

– И я не выдам вашу тайну, Ладранж! Правду говоря, когда я еще был на службе, то могло представиться какое-нибудь непредвиденное обстоятельство, могущее вынудить меня раскрыть эту тайну, теперь же, когда я стал частным человеком, сам черт не вызовет ее у меня.

– Оставим это, – ответил Даниэль, видимо, недовольный, – поговорим лучше о другом, Вассер… Как вам нравится эта славная Рамсейская ферма, оставленная моим несравненным другом Леру моему Генриху, его крестнику?

– Действительно великолепное имение, – ответил командор, оборачиваясь и разглядывая величественные строения, – много есть замков, не стоящих этой фермы, в том числе и ваша Меревильская руина, Ладранж!… Да, ваш мальчуган счастливчик, честное слово! И старый Леру, оставивший после себя, говорят, состояния на двадцать миллионов, вознаградил его за потерю тех ста тысяч экю…

– Эта добрая душа всегда увеличивала цену услуги, оказанной мной ему когда-то, – ответил Даниэль, – и я не решился отказаться за своего сына от такого царского подарка; теперь мне хочется из этого громадного поместья сделать ресурс благосостояния всего края. Земледелие, этот неиссякаемый источник народного богатства, с некоторых пор оставался здесь в пренебрежении; я употребляю теперь все усилия, чтобы восстановить его в здешнем околотке, вот послушайте, Вассер, какие у меня есть планы и что я хочу сделать.

И он с увлечением принялся перечислять сделанные уже им улучшения, а также и те, которые предполагал сделать для эксплуатации Рамсейских земель. Предмет этот не совсем-то приходился, казалось, по вкусу слушателю, командор поворачивался направо и налево, гримасничал, поддразнивал детей, продолжавших весело порхать около него, но Даниэль, не желая допустить Вассера возвращаться к тяжелому для себя разговору, а также, может быть, и от самого себя отогнать грустные, только что вызванные воспоминания, упорно продолжал перечислять все предполагаемые им осушения, орошения, плантации и рубки лесов.

Он еще не кончил, как веселые крики детей дали знать о появлении новой личности. В этом месте аллея перерезывалась проселочной дорогой, шедшей в соседнюю деревню. Высокий толстый поселянин ехал в эту деревню; а мальчик с девочкой, тотчас же узнав в нем соседнего фермера, весело кричали ему свои детские приветствия.

– Это папа Клошар! Здравствуйте, папа Клошар! Когда же мы пойдем к вам кушать творог со сливками и землянику?

Старик казался весьма озабоченным и печальным, несмотря на то, при виде этих розовеньких, веселеньких, улыбавшихся ему рожиц, лицо его прояснилось и, остановившись, он дружески заговорил со своими маленькими приятелями. Окончив с ними, он собирался уже пришпорить своего лошака и продолжать путь, как увидел в аллее приближавшихся Ладранжа и Вассера.

Деревенская вежливость, налагающая на личностей обязанности не хуже политики, не дозволяла ему уехать, не дождавшись богатейшего владельца в стране и не обменявшись с ним несколькими приветствиями, несколькими словами о погоде, об уборке хлеба и тому подобное. А потому Клошар, несмотря на все нетерпение достигнуть скорее цели своего путешествия, остановился опять, и как только гуляющие подошли поближе, почтительно снял свой бумажный колпак.

– Каково поживаете, Клошар? – спросил Даниэль дружеским тоном. – Что поделывается на Рошеморе? Вы, кажется, очень спешите куда-то? Ваш бедный лошак из сил выбился.

– Дело тут в том, – пробормотал Вассер, – что ездок был бы более в силах тащить лошака, чем лошак ездока…

Но мужичок, не обратя внимания на это замечание и глубоко вздохнув, ответил Даниэлю:

– Вы очень добры, господин Ладранж… Знаете, дни идут за днями и не похожи бывают один на другой… Да, я в большом горе, господин Ладранж, у нас в семье случилось несчастье. – И он снова так вздохнул, как будто бы простонал.

– Что такое? Разве госпожа Клошар?…

– Она-то здорова, благодарю вас; без того уж потеря слишком велика.

– Так кто-нибудь из ваших детей…

– Нет, нет, сударь! Сохрани их Бог, не менее того большое несчастье…

– Но что же такое, наконец, у вас случилось, бедный мой Клошар?

– Ах, господин Ладранж! Никто не поверит, чтоб в один день смерть могла бы похитить столько жертв, а все-таки шесть самых красивых, самых сильных и самых здоровых.

– Как? Шесть человек умерло… В один день?

– Ах, сударь, не о людях идет речь, а о коровах моего тестя, которого это обстоятельство разорит совсем.

Услыхав причину такой глубокой печали, Ладранж насилу удержался от нетерпеливого движения, Вассер же, не стесняясь, пожав плечами, довольно громко произнес:

– Дурак.

Клошар, убитый своим горем, казалось, и не слыхал этого.

– Да, господин Ладранж, – продолжал он жалобно, -это как я вам сказал, шесть коров, из которых худшая стоила сто экю… Но, как честный человек, скажу – продолжал он, сердясь и указывая концом своей палки на деревню, – негодяй, сделавший нам эту штуку, поплатится и, попадись он мне теперь под руку, уж я расправлю ему кости. Бедные коровы!

– Как? – спросил Даниэль, считавший своей обязанностью принять участие в горе своего соседа, – неужели это несчастье следствие чьего-нибудь недоброжелательства?

– Да, сударь, да! Там в деревне уже несколько дней обретается какой-то кочующий ветеринар. Все говорили, что он чудесно лечит больной скот, я и поверил этому, а он – вор, разбойник, лгун, которому следовало бы на гильотине голову отрубить. Вот вчера мой тесть и сказал мне, Клошар, у нас шесть коров невеселы, ничего не едят, не спят, думается мне что они больны; сходи-ка ты к этому, говорят, доктору, попроси чего-нибудь, чтобы полечить наших коров, что будет стоить, заплатим. Хорошо, говорю, я схожу. И действительно, пошел и нашел я этого длинного дурака, назвавшего мне по латыни болезнь моих коров; после долгих переговоров дал он мне пакет с лекарством, стоящий три экю; это очень дорого, но что же было делать? Надо быть добрым к скотинке. Вот я и вернулся в Рошемор, отдал пакет тестю, чтобы тотчас же он дал коровам, и немного спустя что ж я вижу? Лежат мои бедные коровушки на соломе, не шевелясь; это меня точно ошпарило, дотронулся я до них, ни одной уже нет, все околели… Так вот как!…

Горе прервало речь Клошара, но, скоро оправясь, он продолжал, все грозя палкой деревне:

– Но он, отравитель, заплатит мне за коров моего тестя; я поеду теперь, отыщу его у кабатчика Бланше, у которого он поселился, и уж если только найду его, то вздую… Разве только он согласится заплатить тестю чистоганом… Но я не думаю, чтоб у него в кармане сильно бы звенели экю!

Командор исподтишка смеялся над гневом старика и над его ораторством. Даниэль же слушал его гораздо серьезнее.

– А что это за личность, Клошар, сделавшая вам столько убытку?

– Это ученый, сухой, не очень еще старый, в длинном сюртуке и в военной шляпе с галуном. У него, кажется, и фальшивые волосы и фальшивые зубы и уж, конечно, самое фальшивое лицо, какое только можно себе вообразить; он на всех языках рассказывает такие удивительные вещи, в которых и сам черт ничего не поймет… Говорят, что он также лечит людей и что будто он прервал лихорадку у маленького Галюше; но теперь уж я знаю, на что он способен… а еще корчит из себя важного барина; есть у него и старая карета для перевозки лекарств, и лошадь, чтобы таскать эту карету, и вдобавок еще всегда ходит лакей в лохмотьях, страшнее всех смертных грехов. Вот теперь увидим из всего этого, наберется ли у него чем заплатить за коров моему тестю, а не то так уж пропою ж я ему зорю. Извините, господин Ладранж, – говорил Клошар, продолжая горячиться, -пересчитывая свои претензии, не могу далее терпеть. Спешу отыскать этого плута, чтобы переговорить с ним… До свидания, господин Ладранж, и вся честная компания… прощайте мои ангельчики… Уж не пройдет же ему это даром, уж обещаю вам, что будет он помнить коров моего тестя!

Договорив последние слова, он ударил по лошаку, который пустился рысью, и оба скрылись из виду; гуляющие же наши продолжали подвигаться к роще.

Дети, на минуту заинтересованные разговором, которого они и не понимали, пустились опять бежать под присмотром своего молодого надзирателя, но Даниэль с командором, тронутые рассказом Клошара, продолжали молча и задумчиво свой путь; наконец Даниэль заговорил первый:

– Что вы думаете обо всем этом, командор? Проживающий там у Бланше шарлатан, не наводит ли вас на мысль?

– Конечно, конечно, милый Ладранж, – ответил Вассер, – поведение этого бродяги довольно подозрительно… Если бы я еще был на службе, то мне пришлось бы пойти туда отыскивать этого плута, посмотреть его бумаги и заставить удовлетворить за коров тестя… Но теперь я человек частный, – продолжал он, потирая руки, – теперь все это меня не касается; я теперь мирный гражданин, тунеядец и предоставляю отравителя коров экспедитивной расправе Клошара.

Даниэль остался задумчив, боясь в то же время каким-нибудь нескромным вопросом выдать предмет своей думы. Достигли наконец и рощицы, бывшей, по-видимому, целью прогулки. То было что-то вроде маленького парка, извилистые дорожки которого составляли целый лабиринт; аллеи эти, покрытые густым, всегда зеленеющим дерном и осененные блестящей листвой дубов, пересекались изредка маленькими площадками, с которых открывались зрителю живописные виды. Хорошенький ручеек, вытекавший тут же из-под кустарника, шумно бежал по пестрому лугу, поддерживая своей влагой свежесть покрывавших его растений.

Подойдя к рощице, дети не слушая более зова своего надзирателя, бросились вперегонки и скрылись в кустарниках; мальчик тоже, бросив свою недоконченную мельницу, пустился за ними в погоню; но уже не дождавшись его, беглецы вдруг остановились, и когда Даниэль с Вассером подошли к ним, то в свою очередь были поражены неожиданным зрелищем: Генрих, сын Ладранжа, с испугом и любопытством смотрел тут на человека, лежащего на одной из дорожек парка; по-видимому, ему очень хотелось убежать, но, несмотря на то, он храбро махал своей тросточкой, как будто защищая сестренку, со страху спрятавшуюся за него. Лакей, не менее изумленный и не менее испуганный, стоял неподвижно с ножом в руке.

Причиной всех этих страхов был человек, лета которого трудно было определить, но платье в лохмотьях и безобразное лицо которого внушали отвращение. На лице виднелись следы глубоких ран, как будто оно было выжжено или изуродовано самой злокачественной оспой; красные с выжженными ресницами глаза, изредка озаряемые на мгновение каким-то странным внутренним огнем, обыкновенно были тусклы, бессмысленны. Его лысая голова, запущенная борода, придавали ему что-то зверское, несмотря на то, он, видимо, был не опасен, так как хотя и был высокого роста, но то был один ободранный скелет, разврат или нищета в котором уничтожили всякую силу. Его страшная голова тряслась, и все туловище нервно подергивалось, даже маленький Генрих своей маленькой ручкой был бы в силах опрокинуть эту громадную развалину.

Незнакомец, как мы уже сказали, лежал на траве; в одной руке он держал бутылку с наклеенным белым ярлыком и беспрестанно подносил ее к губам. Он был уже пьян и, видимо, нарочно избрал себе это местечко, чтобы на свободе предаться своему возмутительному кайфу. Присутствие детей его чрезвычайно сердило; не спуская с них глаз, он приподнимался на своем исхудалом локте и грозил им другой рукой, испуская вместо слов какое-то дикое мычание.

Приход Даниэля с командором, казалось, дал другое направление его мыслям. В свою очередь он внимательно вглядывался в них, чувство удивления и страха вдруг как молнией озарило его глаза, но выражение это тотчас же и рассеялось, и, повернувшись снова к детям, он проговорил гробовым голосом:

– Уведите ребятишек! Уведите их, тысячу чертей! Я не могу видеть детей с тех пор как… Унесите их.

Стиснув кулаки, он хотел броситься на прелестных, розовых, улыбающихся созданий, составлявших такой контраст с его безобразием; но, не быв в силах подняться, он снова упал и, схватив бутылку, жадно стал пить. Ладранж поспешил встать между детьми и этим гнусным созданием, чтоб скрыть от них вид подобного унижения человеческого достоинства.

– Петр, – обернулся он к маленькому лакею, – отведи Генриха и Мариету в беседку, и мы сейчас придем.

Петр поспешил взять детей за руки, чтобы вести их, как Даниэль спросил еще.

– Знаешь ты этого человека?

– Да барин; это лакей того шарлатана, что живет там у Бланше… каналья страшная!… Хорошо было бы, если бы кто избавил округ от этих негодяев.

– Хорошо, ступай!

И Даниэль присоединился к командору, подошедшему к пьянице.

Вассер вследствие своей долгой службы, слишком хорошо знал все эти степени унижения, до которого может снизойти род человеческий, чтобы удивиться чему-нибудь подобному.

– Эй ты! – с презрением заговорил он с незнакомцем.

– Что ты тут делаешь? Ведь не молочка, я думаю, пришел выпить тут в уединении-то… кажется, с тебя достаточно.

Пьяный выпрямился; казалось, опять смутная тревога поднялась у него в душе; но впадая опять в свой идиотизм, он ответил голосом похожим скорее на рев медведя:

– Ну хорошо! Ребятишек уж нет; это мешало мне пить спокойно… Славно ж попадется хозяин! Поколотит он меня, когда узнает что я все выпил… мне это все равно… может, и убьет меня; тогда будет все кончено… И он опять поднес бутылку ко рту, но, тотчас же отняв, бросил ее от себя – она была пуста.

– Это странно! – говорил он, прижимая кулак к груди,

– жжет, как растопленное олово.

– Я думаю, проклятое животное, в этой бутылке был спирт.

Командор подошел и поднял бутылку. На ярлыке было написано: мазь для лошади город Клике. Вассер понюхал в горлышке, оттуда сильно несло алкоголем, камфарой и еще каким-то лекарством.

– Но, черт возьми, – вскричал изумленный командор,

– дурак ведь выпил лошадиное лекарство!

– Возможно ли? – вскрикнул в свою очередь Даниэль, осматривая бутылку. – В таком случае несчастный ведь теперь в опасности…

– Ба! То, что убьет честного человека, не подействует на подобного негодяя!

– Все-таки, Вассер, из человеколюбия следует помочь ему.

– Не стоит, уверяю вас; желудки у них бывают подбиты медью или железом. Вы увидите, что этот переварит лошадиное лекарство, как стакан сидра.

Между тем, пьяница все с приложенной к груди рукой метался по траве, говоря:

– Жжет тут, но хорошо. Я ведь привык к лекарствам. Хозяин пробует на мне все свои лекарства, а у меня от них бывает боль в животе, в голове и во всем теле, не говоря уже, что это меня дураком делает… По-настоящему мне следовало бы всадить нож в горло хозяину, но он сильнее меня… Я теперь не то, что был; нет больше ни сил, ни храбрости, ничего нет…

Остальных его слов разобрать было нельзя, а зловещая гримаса скорчила и без того ужасное лицо его.

– Гм! – сказал Вассер, обратясь к Даниэлю. – Этому негодяю пришлось бы иметь дело со мной, если б я еще был на службе, но теперь меня уж не касается, пусть делают что хотят!

Ладранжу чудилось в этом опозоренном создании сходство с личностью, которую он знавал прежде; но не в состоянии согласовать между собой некоторые вещи, совершенно несообразные одна с другой, он сам пугался своего подозрения. Пьянице наконец надоело видеть тут двух личностей, наблюдавших за каждым его движением.

– Ну а вы там чего ждете! Чего вам от меня нужно? -спросил он. – Если вам нечего мне дать, то уходите, а я спокойно еще засну, пока хозяин не отыскал меня.

– Он прав, – сказал командор, – самое лучшее оставить его спать и переваривать свое лекарство… Идемте, Ладранж…

Но Даниэль не двигался.

– Вассер, – спросил он дрожащим голосом, – милый Вассер, не кажется ли вам также, как и мне!… я с ума схожу… пойдемте.

И он бросил серебряную монету. Незнакомец, приподнявшись и на четвереньках добравшись до этой милостыни, с жадной радостью схватил ее.

– Деньги! – бормотал он. – Мне деньги! Как давно уж не приходилось мне дотрагиваться до них! А в былое время сколько у меня было серебра, золота!… Много, много. А теперь ничего нет, когда кто и даст, то хозяин отнимет, да еще и поколотит вдобавок… Но уж этих-то он не получит: я их так спрячу, что ему их не отыскать будет! На эти деньги пойду в кабак, буду водку пить… ха-ха-ха-ха!

И он захохотал идиотским смехом, но вдруг смолк и стал вслушиваться. Кто-то звал на опушке леса.

– Это он, – заговорил дрожа всем телом пьяный, -как это он так скоро нашел меня?

И он снова стал слушать.

– Франсуа, бессмысленное животное, – кричал сердитый голос, – я знаю, что ты меня слышишь, если сию же минуту не явишься, смотри, раскаешься!

Он не посмел долее молчать.

– Я здесь, хозяин, – покорно ответил он, – я здесь.

И человек, этот бывший не в состоянии сейчас двигаться, наэлектризованный страхом, вскочил на ноги и, хоть и качаясь, но скорым шагом направился к тому месту, откуда слышался голос, и через минуту скрылся из глаз изумленных приятелей.

– Право, я не дал бы и двух лиардов за шкуру этого мошенника, – заметил насмешливо Вассер. – Но что с вами, Ладранж? Вы, кажется, принимаете в этих негодяях участие сильнее, чем они заслуживают.

– Вассер, – заговорил наконец взволнованно Даниэль, – вы слышали, что этого бродягу назвали Франсуа?

– Да, но что же это доказывает? Это очень обыкновенное имя.

– А не заметили вы, что этот несчастный, несмотря на свои раны, очень похож на…

– На кого же? На личность, о которой мы только что говорили, Бо Франсуа? – ответил, захохотав, Вассер. -Вы везде видите Бо Франсуа, мой бедный Ладранж; что же касается до меня, то это сходство меня вовсе не поразило.

– Может быть, командор, несмотря на вашу опытность в этих делах, вы не берете в соображение значительной перемены. У этого несчастного взгляд, голос, которого я никогда не забуду… Согласны вы идти со мной? Мы отыщем этих людей и расспросим их. Может, и хозяин-то наш старый знакомый!

И Вассер наконец встрепенулся.

– Вы говорите о мошеннике, сыгравшем мне эту скверную штуку на Гранмезонском перевозе! – воскликнул он. – Черт возьми, это другая уж песня: размыслив хорошенько, Ладранж, я нахожу что на честного человека, как и на военного, совесть возлагает некоторые обязанности… В самом деле, бежим за негодяями! Право, это было бы уж верхом удачи, если бы мне пришлось-таки наконец найти этого старого приятеля доктора!

– Я попрошу вас только подождать меня с минуту, чтобы отправить детей на ферму.

Они направились к маленькой беседке, выстроенной в центре рощи. Дорогой они услыхали за собой звуки сильных ударов и потом стоны.

– Хорошо! – бормотал Вассер. – Вон уж господин шарлатан наказывает своего господина слугу, честное слово, если только ваши подозрения справедливы, то я не вижу еще в том большой беды.

Даниэль ничего не ответил и торопливо вошел в беседку. Дети покойно играли. Поцеловав их, отец приказал молодому слуге отвести их в Рамсей, и сам проводил их до большой аллеи, ведущей на ферму. Только уж после этого, казалось, вспомнил он опять о шарлатане и его слуге.

Посмотрев в долину, Даниэль с Вассером увидали по направлению к деревне двух шедших людей, в которых они тотчас же и узнали тех, кого им было нужно. Один из них шел сгорбившись, шатаясь, с открытой головой, другой, шедший за ним, сердито размахивал руками и беспрестанно бил того палкой. Несчастный лакей иногда останавливался, оттого ли, что не в силах был идти более или хотел попробовать тронуть сердце своего мучителя но этот бил его еще сильнее, заставляя идти все далее. Раз пьяница упал и тщетно старался подняться; тотчас гонитель бросился на него, бил, давал пощечины, и, подняв его сильной рукой, принудил идти далее.

Даниэля и Вассера возмущало подобное бесчеловечное обхождение, и несколько раз принимались они кричать, приказывая бессердечному хозяину остановиться; но вероятно, крика их за дальностью расслышать было нельзя, так что господин с лакеем скрылись из виду.

– Это ужасно! – говорил Даниэль. – И конечно ошибся. Несмотря на всю его низость тот, о котором мы говорили, предпочел бы сто смертей подобному мучению и оскорблениям.

– Вот увидим, – ответил Вассер, – когда человек падает, то падает очень низко.

Они продолжали подвигаться к деревне, при входе в нее, они встретили Клошара все на своем лошаке. Грустная и растерянная физиономия фермера говорила о его неудавшейся попытке.

– Что же, Клошар, – спросил рассеянно Даниэль, -получили ли вы какое удовлетворение от невежи, уморившего ваших коров?

– Увы, господин Ладранж! Он уверяет, что тут вина моего тестя, и что он может это доказать… Лекарство следовало давать в продолжение восьми дней, а тесть мой, желая скорей видеть своих коров здоровыми, имел глупость выпоить его за один раз, поэтому-то бедные животные и околели. Но все это лекарство должно быть ничего не стоило.

– И таким образом, вы не могли доставить себе удовольствия выместить гнев на спине проклятого шарлатана? – спросил командор.

– Я с удовольствием бы, сударь, да письмоводитель судебного пристава уверяет, что мне может дорого стоить, если я пущу палку в дело; да к тому же, говоря правду, как я стал очень-то горячиться, шарлатан посулил мне переломать все кости, а я оказался бы не сильнее его, так что…

– Так что вы поехали стричь, а возвращаетесь сами стриженый! – договорил командор.

Фермер косо поглядел на него, не зная, следовало ли ему сердиться или смеяться.

– Он мне не дал даже порядком поговорить с собой, -продолжал Клошар, – он ищет все своего лакея, наделавшего там каких-то глупостей. Тем не менее я поеду теперь спросить, нельзя ли мне подать просьбы; и если можно, честное слово, подам на него; да и на тестя, сделавшего подобную глупость, который и до сих пор должен мне приданое моей жены, потому что…

Даниэль перебил его вопросом о шарлатане и его слуге, но Клошар упорно продолжал рассказывать о процессе, который он затеет и ветеринару и тестю, и даже своей жене, так что наши приятели потеряли наконец терпение, ушли от него и вошли в кабак.

Деревенский питейный дом в такое время дня бывает совершенно пустой, а потому и Даниэль с командором никого не нашли там, но из задней части дома услыхали крики и стоны. Они поспешили пройти низенькую комнату, потом двор и, войдя в темную, сырую конюшню, нашли наконец тех, кого искали. Несчастный слуга уже лежал в колоде, предназначенной для пойла лошадей, которую несколько охапок соломы превратили в постель, он был в страшных конвульсиях, налившиеся кровью глаза его, казалось, хотели выскочить из орбит. Хозяин продолжал осыпать его ругательствами, но не бил уже более, напротив, стоя у ящика со своим лекарством, он приготовлял микстуру, вероятно, для больного.

Сам шарлатан был человек очень высокого роста и здоровый, хотя уже и переживший средний возраст; костюм его состоял из темного зеленого сюртука, застегнутого спереди шнурами на шелковые пуговицы, на голове у него была треугольная шляпа, выложенная золотым галуном. Длинная седая борода содержимая в большом порядке, падала ему на грудь; глаза его были совершенно скрыты большими синими очками. Несмотря на то, что он сердился, в движениях была какая-то театральная важность. Он оказался не тем, кого Даниэль и Вассер ожидали встретить, и в первую минуту тот и другой подумали, что видят его впервые.

Они остановились на пороге этой темной и вонючей конуры. Шарлатан, кончив, вероятно, приготовление своей микстуры, поднес ее в деревянной чашке к лакею, проговорив повелительно:

– На, дурачина! Выпей-ка это; конечно, это не так деликатно, как водка с камфарой или настой из цикуты, которыми ты изволил угоститься утром… Пей же, а не то ведь через несколько минут на земле будет одним негодяем меньше.

Но вид чашки, подаваемой шарлатаном, казалось, только увеличивал страдания пьяницы.

– Нет, нет хозяин, смилуйтесь! – стонал он своим хриплым голосом, мечась в колоде. – Не нужно более лекарств, пожалуйста… Я не могу более, простите меня. -Не нужно более лекарств, добрый мой хозяин! Если я должен умереть, то уж дайте мне умереть спокойно!

– Говорят тебе, пей, – ответил важно медик, – на этот раз дело идет не о пробе лекарства. Пей же, а не то, черт возьми, ведь я и насильно волью его тебе в глотку. – И он хотел привести угрозу в исполнение, но больной все еще отбивался.

– Помилуй, хозяин, помилуй! – повторил он. – Побои мне что, я привык к ним, но лекарства не надо! Оставь меня, и ты получишь деньги, данные мне этими господами: они там у меня в башмаке, возьми их. Оставь же меня, негодяй, или я убью тебя! Сожгу на маленьком огне! Баптист, как смеешь ты терзать своего старого товарища?

Имя Баптиста заставили вздрогнуть Даниэля, и командор прошептал:

– Черт возьми! Так это правда?

Сделанное ими движение привлекло на них внимание пьяного, и он протянул к ним свои исхудалые руки.

– Придите, помогите мне! – вскричал он задыхаясь. -Помогите!

Едва выговорив эти слова, он упал без движения. Шарлатан обернулся. Темнота мешала ему разглядеть новопришедших, но все же, видя, что имеет дело с порядочными людьми, он приложил руку к шляпе, проговорив важным тоном:

– Ваш покорнейший слуга, господа! Что доставляет мне честь вашего посещения? Вы, конечно, желаете видеть доктора Ламберти? Доктор Ламберти – я.

– Видя сейчас в поле, господин доктор, ваше бесчеловечное обращение, мы захотели осведомиться.

– А по какому праву, господа, – перебил его важно доктор, – вмешиваетесь вы в мои дела? По какому праву хотите вы запретить мне наказывать негодяя, слугу, постоянно злоупотребляющего моей доверенностью, обкрадывающего меня и не заслуживающего хлеба, который ест?

– Об этом сообщит вам здешний ближайший судебный пристав, если вы не поспустите тону, доктор, – твердо ответил ему Вассер. – Потом, что это такое за лекарство, которое вы заставляете его выпить? Отравить вы его хотите?

– Совершенно напротив, господа, – ответил уже униженно шарлатан, – этот негодяй, которого пьянство довело до идиотизма и которого я держу у себя из сострадания, потому что он более ни к чему не пригоден, имел глупость сегодня выпить лекарство, составленное из викфоля, камфары и цикуты и которое я его послал отнести на соседнюю ферму… Он долго проходил, не исполнил моего поручения, ввел меня в большой убыток и наконец напился; не заслуживает ли все это наказания? Впрочем, он сейчас только сознался мне в истине, знай я ее ранее, я не наказывал бы его, потому что он и без того уже плох. Если теперь же я не заставлю его раскаяться, через несколько часов его не будет.

– Да, следует ему тотчас же оказать пособие! -вскричал Ладранж. – И в случае надобности, можно его принудить.

Шарлатан осмотрел своего слугу, губы которого начинали уже чернеть.

– Боюсь, что уже поздно! – холодно ответил он. – Но не беспокойтесь, господа, если этот человек и умрет то потеря будет не велика.

И он снова подал микстуру больному, тот слабо зашевелился, но, видя, что не в силах более противиться, начал пить, приговаривая:

– Смилуйтесь, хозяин, не нужно более лекарств, еще раз смилуйтесь.

Все молчали. Умирающий в мрачной апатии, еле переводил дух и уже не шевелился более, шарлатан всматривался в двух приятелей, приемы которых начинали его беспокоить.

– Баптист-хирург! – произнес наконец громко Даниэль. – Вы, должно быть, уж очень ненавидите своего бывшего начальника, что так мучаете его.

Услыша себя названным настоящим именем, Баптист отскочил назад, потом схватился за свои синие очки, чтобы убедиться, достаточно ли они скрывают его лицо. Впрочем, он не стал запираться.

– Господин Ладранж… судья, – ответил он с замешательством, – я знал, что вы живете в здешней стороне, но я не мог, да и не надеялся…

– Прекрасно! А меня, господин доктор, – сказал смеясь, Вассер, – не узнаете? Я же никак не могу позабыть вас, после некоторого происшествия и в восторге, что наконец встретился с вами!

– Жандарм Вассер! – вскрикнул на этот раз уже с ужасом Баптист. Но тотчас же, оправясь, прибавил:

– Но чего же вы от меня хотите, господа? Ведь вы знаете хорошо, что в деле Оржерской шайки меня не судили и не осуждали. Действительно доказано, что я не принимал участия в преступлениях этих негодяев; я только пользовал их, как искусный медик.

– Спустите немного тон, чертовский доктор, – сказал командор с презрением, – настанет и ваша очередь; но в настоящую минуту не о вас идет речь… Эта личность, – и он указал на умирающего, – Бо Франсуа. Тот, кого вы звали Мегом. Не атаман ли это Оржерской шайки?…

– Я не хочу этого отрицать, господа, и теперь я могу это сказать, не подвергая его опасности, так как он сейчас умрет. Противоядия нет.

Действительно, Бо Франсуа, как мы знаем теперь настоящее имя слуги шарлатана, видимо, быстро ослабевал. Все конечности его уже охладели, глаза тускнели и стекленели – всегдашнее предвестие скорой смерти. Черты молодости, ярко выяснялись на изборожденном шрамами лице Бо Франсуа.

– Так вот что с ним сталось! – проговорил Даниэль с чувством сострадания и отвращения.

Между тем, Вассер расспрашивал Баптиста хирурга о всех подробностях, и тот, немало заставя себя просить, рассказал все, что знал.

Убежав в бунтовавшиеся провинции, Бо Франсуа продолжал там вести свою преступную и бродяжническую жизнь, пока провинции эти не были усмирены и приведены в повиновение закону. Преследуемый везде, один и без средств, атаман Оржерской шайки непременно скоро попался бы, если бы случайно не встретил в одном из захолустьев Нижней Бретани своего бывшего товарища Баптиста хирурга. Несмотря на их прежние ссоры, они не замедлили сойтись, чтобы вместе бороться с опасностями. Баптист знал из газет, публиковавших тогда исход оржерского процесса, что против него не было серьезных обвинений и что в случае если бы и попался, то поплатился бы лишь заточением более или менее продолжительным. Эта перспектива не очень пугала его, впрочем, он рассчитывал на свой ум и ловкость перерядиться, чтобы провести любого полицейского агента. Но положение Бо Франсуа, приобретшего себе огромную известность, было совсем другое: с его побега из Шартрской тюрьмы его приметы были разосланы по всей Франции. Бо Франсуа, атамана Оржерской шайки, легко было отличить по его высокому росту, по его красивому лицу, заслужившему ему это название. Первый жандарм, которому он попался бы на глаза, мог бы тотчас же узнать его. Ввиду всех этих опасностей Бо Франсуа, не колеблясь, принял предложение Баптиста, как единственное к его спасению, и выжег себе лицо кислотой, что и было причиной тех ужасных ран, о которых мы говорили.

С этого времени Баптист с Франсуа не расставались уже более, путешествуя везде в качестве известных шарлатанов, только тщательно избегая те провинции, где бывали прежде; но случайностями бродячей жизни они были заведены, сами того не зная, к Рамсейнской ферме, обладателем которой оказался Ладранж. Баптист сознавался, что искусство его не всегда удовлетворяло их самые необходимые потребности, это он со всей своей напыщенностью приписывал глупости и невежеству людской породы. Но он умалчивал о той системе развращения, которой он методически следовал в отношении своего бывшего начальника, сделавшегося его слугой. Может быть, шарлатану хотелось отомстить за все унижения в былые времена, может, он сам боялся такой силы этого убийцы, сделавшегося теперь его постоянным товарищем и слугой. Что бы там не было, но он решился постепенно ослаблять его недостаточной пищей, одурять его крепкими напитками, наконец, чтобы уничтожить в нем всю физическую и нравственную силу, пробуя над ним все приготовляемые лекарства; он окончательно покорил его себе свирепостью, и мы видели, до какой степени все это удалось ему. Конечно, не без борьбы Бо Франсуа пал до такого расслабления, до этого скотства: в первое время он несколько раз порывался отравить своего хозяина и невзначай исподтишка всадить ему нож в бок; но Баптист, всегда настороже, ловко избавлялся всякий раз от этих покушений, и только ненависть его к своей жертве делалась оттого еще жестче.

Даниэль хорошо понимал, какая страшная драма разыгрывалась в продолжение десяти лет между этими двумя чудовищами, и с невыразимым отвращением обратился к Баптисту.

– По какому праву, негодяй, приняли вы на себя ужасную должность палача своего товарища?

– Если я и был палачом, – мрачно ответил шарлатан, – то разве вы думаете, что он не был моим? Разве пристало вам, честным людям, упрекать меня за жестокость в отношении атамана Оржерской шайки? Я думал напротив, что заслуживаю общую благодарность, мстя ему за всех вас.

Он подошел к больному, взял его пульс и сосчитал биения.

– Настает конец! – проговорил он. – Через несколько минут его уже не будет!

– Не послать ли за деревенским священником! – спросил взволнованно Ладранж. – Может, он и успел бы.

– Дурак испустит последний вздох до прихода священника, – ответил Баптист.

– В таком случае, Франсуа, – начал торжественным голосом Даниэль, подходя к умирающему, – если вы еще в памяти и в состоянии понимать, выслушайте меня: вы сейчас предстанете к Господу отдать отчет в своих преступлениях; не найдете ли вы в себе, в эту торжественную минуту, слова раскаяния?

Умственные способности Бо Франсуа как будто ожили, губы его зашевелились, но Даниэль, наклонясь к самому лицу, ничего не мог разобрать из произносимых им бессвязных слов. Наконец, умирающий явственно проговорил:

– Оставьте меня! Все муки ада в будущей жизни не могут быть ужаснее здешней. Оставьте меня: нет раскаянья, нет прощения! я слишком виноват… я убил отца, я убил своего сына… пусть черт принимает мою душу! желал бы я…

Остальное опять, слившись с новыми проклятиями, сделалось непонятно.

– Вся беда, – продолжал он шепотом, – произошла от этого отца и этой матери, бросивших меня с самого моего рождения. Стыд и проклятие! Чтоб ад…

Он глубоко вздохнул и остался неподвижен с открытым ртом, не докончив своего проклятия.

– Умер, – сказал командор после минуты молчания.

– Смертью мудреца, – докончил, засмеясь, Баптист. -Умер как Сократ вследствие выпитой цикуты!

Даниэля сильно потрясла эта сцена, и Вассер поспешил увести его в залу кабачка, где он в изнеможении опустился на стул. Оставя своего приятеля немного оправиться, Вассер подошел к Баптисту, самоуверенно последовавшему за ними.

– Теперь, господин доктор, – начал он твердо, – поговорим!… Не угодно ли вам будет пожаловать со мной к здешнему мэру?

– Зачем это, милостивый государь? – спросил шарлатан.

– Зачем? Черт возьми, чтобы объявить о смерти вашего слуги, а также и об ошибке, причинившей эту смерть.

– Ваше присутствие для этого не нужно, с вашего позволения, господин Бригадир, я схожу один к мэру.

– Бригадир! Можете сказать командор; я немного повысился в чинах с тех пор, как мы с вами не виделись. Там что бы ни было, а уж если я задумал, что вы пойдете со мной к мэру, то вы пойдете. Ну! И без кривляний, кулак-то у меня еще тверд, а потому я сумею вас заставить идти волей или неволей.

И, схватив доктора за ворот, тряхнул его. Мнимого Ламберти нисколько не испугала эта угроза.

– Не рвите моего платья, господин командор, – произнес он так же величественно, – я готов идти с вами к мэру; только, не правда ли, вы не удивитесь, если я сообщу чиновнику настоящее имя Бо Франсуа и его родство?

– Что вы хотите сказать? – спросил Вассер, вдруг оставя его, – разве у Бо Франсуа есть еще другое имя, кроме этого?

– Он принял имя Петра Гишара и под этим именем у него есть все бумаги; но я, знаю его настоящее имя, и знаю, к какому почтенному семейству он принадлежит.

– Вы? – сказал Вассер, вытаращив на него глаза.

Ламберти с пренебрежением шепнул ему на ухо несколько слов.

Вассера подбросило.

– И вы это знаете? – пробормотал он. – Черт тебя побери, проклятый шарлатан, видно, никогда уж не отомстить мне тебе!

И, помолчав с минуту, он продолжал:

– Идите одни к мэру, господин Ламберти, и заявите о случае, причинившем смерть вашему слуге Гишару… Бесполезно давать ему другое имя. Если вам понадобятся свидетели в неосторожности самой жертвы, Можете указать на господина Ладранжа и на меня.

В эту минуту Даниэль, совсем оправясь, подошел к ним.

Вассер продолжал:

– Покончив с этими формальностями, господин доктор, вы, конечно, позаботитесь, чтобы прилично похоронить… этого умершего.

– Конечно, но…

– Так как этот несчастный, хотя и заслуживает презрения, но внушил мне сострадание к себе, – перебил его Даниэль, – то я хочу участвовать в издержках его погребения.

И он сунул в руку шарлатана несколько золотых монет, объявившему тотчас же с благодарностью, что он в точности исполнит желание почтенных граждан.

– Теперь еще последнее слово, господин Ламберти. Кончайте скорее ваши дела в здешнем кантоне и убирайтесь скорее подальше отсюда. Если через двадцать четыре часа вы не оставите этого департамента с тем, чтобы никогда более не возвращаться в него, то я спущу на вас таких молодцов, которые славно пристроят вас. Поняли, надеюсь? Прощайте и желаю, чтобы не иметь никогда более удовольствия встречаться с вами.

И оставя пораженного, дрожащего Баптиста, он взял под руку Ладранжа, и оба вышли из кабака.

Молча дошли они до большой аллеи на ферму и по мере того, как они удалялись, Даниэль, казалось, думал все свободнее, и свободнее, и темное облако, постоянно омрачавшее его лицо, мало-помалу рассеивалось. Вассер же, напротив, становился все задумчивее. Вдруг его как будто озарила мысль, и, ударив себя по лбу, он проговорил:

– Дурак я! Не мог я его арестовать, но я мог… по крайней мере… это допускается между частными людьми… – Да, да, это так, еще не поздно.

Потом обратись к Даниэлю, он громко прибавил:

– Идите тихонько, милый Ладранж, я сию минуту вас догоню… у меня есть маленькое дельце в деревне, всего не упомнишь… – И он вернулся, а Даниэль продолжал идти, задумавшись.

Вассер не проходил более десяти минут и действительно в аллее еще догнал своего приятеля. Командор сиял радостью, но цвет лица его был слишком оживлен, платье в беспорядке, а хорошенькая трость с золотым набалдашником, бывшая у него в руке, была расколота сверху донизу. Но Даниэль ничего этого не заметил.

– Какое происшествие, Вассер, – проговорил он наконец, как бы громко продолжая свою думу, – кто сказал бы мне сегодня утром, когда я так страшился появления опять этого чудовища, этого отцеубийцы, что сегодня же вечером он почти что вызовет у меня слезы сострадания.

– Действительно этот Баптист, должно быть, его страшно мучил, – начал Вассер, – и, если я не ошибаюсь, то Бо Франсуа выгоднее было бы расплатиться за свои долги там, на Шартрской площади, со всеми другими… Но оставим это… умер он, и делу конец… Но вот теперь вы, Ладранж, не будете, надеюсь, более тревожиться?

В это время они подошли к ферме, крыши которой были позолочены уже заходящим солнцем. Толпы мужчин и женщин ходили по дворам, со всех сторон слышалось веселое пение работников. Стада с мычанием возвращались с пастбищ, слышались серебристые звонки овец. Все дышало радостью, довольством и миром. Даниэль не мог удержаться от самодовольной улыбки при виде этой картины. В эту минуту в воротах фермы показалась прекрасная молодая женщина в белом платье, в широкой соломенной шляпе на голове. Держала она в руке хорошеньких уже известных нам резвунчиков. То была Мария, шедшая с детьми навстречу гуляющим. Все трое издали еще признали главу семейства знаками, глазами и улыбкой приветствовали его.

Даниэль крепко сжал руку командора, проговорив взволнованным голосом:

– Ах, Вассер, Вассер! только от сегодняшнего дня начинается мое полное счастье!


X Процесс | Шофферы или Оржерская шайка | Примечания



Loading...