home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Руки прочь от Испании! — Шеф-пилот. — «Осенний сон». — Nevermore! — Сапогом, чтобы всмятку. — Апаш, танец смерти. — Чудо Сольвейг. — Tiho, tiho...


1

«Шелковый тревожный шорох в пурпурных портьерах, шторах полонил, наполнил смутным ужасом меня всего...»

Кристофер Жан Грант покосился на ближайшую штору, не пурпурную, конечно, темно-бежевую, но та проигнорировала, даже не пошелохнувшись. Затем поглядел в сторону камина. Дрова почти прогорели, превратившись в черно-красные мерцающие угли.


Ах, я вспоминаю ясно, был тогда декабрь ненастный,

И от каждой вспышки красной тень скользила на ковер...


Этим ненастным сентябрьским вечером Кейдж понял, чего ему не хватает. Грозы! Настоящей, как в счастливые дни палеолита, когда над его маленьким, никак не больше Авалана, Сен-Пьером небо затягивало черными тучами, а он, стараясь не попасться на глаза матери или крестному, выбегал за околицу, чтобы встретиться лицом к лицу с Его страшной яростью. Вдохнуть острый дух молнии, с внезапным счастливым (не смутным!) ужасом почувствовать, как дыбом встают волосы на макушке. А потом — пусть ругают хоть до самого вечера!

В Авалане грозы не дождешься, и не только потому, что осень. Крис уже понял: в этих местах тучи могут толпиться на небе годами, потом сквозь них проглянет солнце, поманив ясным днем. И снова душный сумрак — вечный, без надежды на очистительный огонь.


И, чтоб сердцу легче стало, встав, я повторил устало:

«Это гость лишь запоздалый...»


Гостей не было, напротив, репортер остался в доме один. Хозяйка, мадам Кабис, попросила помочь с камином и ушла, не сказав куда. Постоялец догадывался: к отцу Юрбену. Ей тоже душно под вечными тучами.

Кейдж, устроившись в большой комнате у стола, положил перед собой блокнот, перелистал. История, считай, написана, можно и точку ставить. Плохо, что без кульминации и финала, но жизнь — не всегда кино. Иногда это радует, но чаще наоборот.

Год назад неутомимая Мисс Репортаж позвала его на одну из нью-йоркских киностудий. Намечался уникальный просмотр. Нерожденный фильм, кое-как смонтированные пленки, купленные за бесценок у продюсера-банкрота. Минут через двадцать после начала Крис понял, в чем причина. На экране постоянно что-то происходило — и ничего никуда не двигалось. Приграничная крепость в пустыне, маленький гарнизон, тревожный шорох песка, чужие тени в ночном сумраке, мелкие дрязги среди сослуживцев — и вечное, словно зубная боль, ожидание беды. Но годы идут, меняются коменданты, растет кладбище за низкой глинобитной стеной. Те же тени, тот же песок, то же смутное предчувствие неизбежного. И только в последнем, коротком кадре пустыня ощетинивается сотнями винтовок, тени превращаются в ровные пехотные цепи — и над крепостью взрывается первый снаряд. Звук, словно гром в разгар грозы, запаздывает на пару мгновений, зрители его уже не услышат. «The End».

— Публика — дура, — резюмировала Лорен, перекуривая после фильма. — И режиссер — дурак, а продюсер вообще без мозгов. Но фильм — гениальный[63].

Крис, подчеркнув несколько строчек в блокноте, отложил карандаш. Самое время уезжать, пока тени — всего лишь тени. Пусть лучше Испания, — там все, по крайней мере, ясно.

«Шелковый тревожный шорох...» Шаги...

— Это я, — сообщила Натали Кабис, появляясь на пороге. — Кретьен, в серванте, на второй полочке, графин, там еще что-то осталось. И — рюмки, пожалуйста.


* * *


Угли почернели, огонь съежился, распадаясь на маленькие острые язычки. Свет не включали, и в комнату неслышно шагнула Мать-Тьма.

— О чем пишете, Кретьен? — Хозяйка поставила рюмку на скатерть. — Если не секрет, конечно.

То, что женщине это совершенно не интересно, репортер понял сразу — как и то, что спросила не просто так. Хочется самой рассказать, но что-то мешает.

— Не секрет. Да, об этом и без меня писали. Когда сюда пришли крестоносцы, катары дрались долго и упорно. Шансов не было, но они не сдавались. Как в Монсегюре. Кое-кто считает, что это — не бессмысленная храбрость. Смертники, если по-военному, прикрывали отход. После войны Окситания опустела, но ходили слухи, что многие жители не погибли, а сумели попасть в Монсальват, царство Грааля. И даже потом уходили, уже при «короле-солнце».

Мадам Кабис кивнула.

— Слышала! Монсальват вначале был рядом, в Пиренеях, но потом перенесся куда-то за грань, потому что Земля не вмещает праведников... Сегодня в городе снова была Тень, Кретьен. Ее видели многие, я тоже. Совсем рядом, рукой можно дотронуться.

Помолчала, взглянула на умирающие угли.

— В юности я считала себя атеисткой, даже в храме венчаться не хотела. Но, как видите, ткнули носом, и раз, и два, и три. Сегодняшний — вероятно, последний. Тень сказала, что скоро все кончится.

— Что? — Кейдж с трудом поймал упавшие с носа очки.

— Скоро все кончится, — очень спокойно повторила женщина. — Как это понимать, уже наше дело.

Обернулась, взглянула прямо глаза.

— Я стала на колени, Кретьен, прямо посреди улицы. Что уж теперь смущаться? Попросила об одном — напоследок что-то узнать о муже. Хотя бы узнать.

Мать-Тьма кликнула Тишину, тени подступили ближе, а затем совсем рядом, за шторой, кто-то щелкнул черным клювом, шумно оправляя траур оперенья своего.

— Помогите, пожалуйста, разобраться с патефоном, — попросила хозяйка. — Хочу послушать песню Сольвейг.


* * *


— Руки прочь от Испании! — громовым голосом возгласил Максимилиан Барбарен. — No pasaran! Они не пройдут!..

Рассек воздух кулачищем, нахмурился сурово.

— Не пройдут! Руки прочь! Не пройдут! — откликнулось не слишком дружное эхо.

— Позор фашистским агрессорам и всем их приспешникам, предателям, капитулянтам и трусам!..

Кристофер Жан Грант, опустив фотоаппарат (снято!), покосился на стоявшего рядом кюре. Отец Юрбен, заметив, равнодушно пожал крепкими плечами и продолжил перебирать четки.

— Спасем испанскую революцию! Не дадим утопить наших классовых братьев в красной пролетарской крови!..

На митинг Криса пригласил лично гражданин мэр, забежав утром, как раз к первой чашке кофе. Не прийти нельзя, тем более слесарь и автомеханик многозначительно добавил, что соберутся лучшие сыны города «не где-то там».

«Не где-то там» — естественно, прямо перед ступенями собора. Вместо трибуны подогнали тракторный прицеп. Товарищ Барбарен надел праздничный черный костюм, повязал галстук в горошек и приготовил речь на многих листах. Но случился конфуз — в назначенное время у прицепа собралась хорошо если дюжина. Гражданин мэр, не унывая, все-таки открыл митинг. При первых же «Руки прочь!» из собора вышел кюре. Крис пристроился рядом — идеальное место для съемки.

— Гнусные фашистские гиены точат свои мерзкие клыки, пытаясь вцепиться в горло братской Испанской республике! Не допустим! Тысячи и тысячи добровольцев уже отправились на помощь нашим товарищам за Пиренеями, десятки тысяч спешат вслед за ними...

Дюжина праведных почтительно внимала.

— А где остальные? — не утерпел Кейдж. — И коммунисты, и ваши, отец Юрбен? Боятся — или им уже все равно?

Черный Конь молчал, крепкие пальцы перебирали темные бусины на шнуре. Репортер вновь прицелился, пытаясь найти кадр поплотнее, чтобы горстка превратилась в толпу. Порыскал объективом. Бесполезно!

— Утром на небе видели что-то странное, — внезапно проговорил священник. — Темная полоса — прямо на фоне зари. Трещина в тверди... Две семьи уже уехали. Остальные даже на это неспособны.

Стоявшие у прицепа проорали очередной «Позор!», но Крис даже не повернул головы. Когда мама умирала, исповедник сказал: «Не бойся! Господь любит тебя!» Мама улыбнулась — и умерла с улыбкой.

— А вы на что способны, отец Юрбен?

Не договорил — крепкая ладонь вцепилась в ворот плаща, потащила вверх по ступеням. Стена собора — холодные сырые камни — ударила по лопаткам.

— А я, сын мой, очень даже способен впасть в ересь! Прямо сейчас!..

Кейдж постарался протиснуться глубже в каменную толщу. Отец Юрбен надвинулся темной горой, обжег взглядом.

— Христос остановился в Оше. Слыхали?

Репортер, даже став барельефом, сноровки не теряет. Ош — это близко, на полпути к Тулузе.

— Слыхал, аббе. Только не про Ош. Книжка такая есть, говорят, очень хорошая. Не читал, она на итальянском[64].

Пальцы, державшие ворот, разжались. Священник тяжело вздохнул.

— Простите, сын мой. Но что я могу думать, если Новый Завет так и не дошел до этих мест? Я даже не уверен, что мои молитвы слышат, и таинства, свершаемые мною под сводами Божьего Дома, — не кимвал, бряцающий в пустоте. То, что сейчас началось, на фронте называется паникой. Под Аррасом мы стреляли по трусам из пулеметов, теперь у меня иное оружие, только патроны все вышли... На что способен, спрашиваете?

Отвернулся, мотнул головой, словно конь, прогоняющий настырных оводов.

— Подеритесь с гражданином мэром, — негромко посоветовал потомок кажунов.

Отец Юрбен вновь поглядел ему в глаза, но на этот раз в темных зрачках было пусто, словно в ограбленном склепе.

— Сын мой! Если в ближайшие дни Небеса разверзнутся, всем этим людям суждено предстать пред Господом. А я даже не смогу отпустить им грехи! Тот, Чьим именем я это делаю, не здесь, не со мной. Он — в Оше! Вы хоть понимаете, что это значит? Но... Вы в чем-то правы, Кретьен. Пойдемте!..

Черный Конь, встряхнувшись, устремился вниз по ступеням, прямо к прицепу. При виде его оратор, уже не Барбарен, кто-то из дюжины, умолк на полуслове. Кюре, улыбнувшись на все лошадиные тридцать два, подмигнул гражданину мэру.

— Дети мои! Зачем искать реакционеров и фашистов в нашем маленьком городе? Обратитесь прямо в свой Центральный Комитет. Компартия, если я не ошибаюсь, до сих пор входит в правительство? Значит, это ваши министры запретили продавать оружие испанцам и перекрыли границы. Кто из нас фашист, tovarishhi? Для начала расстреляйте премьера Леона Блюма!

Собравшиеся у прицепа на миг лишились дара речи.

— А-а-а! — наконец нашелся кто-то. — Реакционер! Товарищи, бей реакционера!..


* * *


— Уф! — выдохнул гражданин мэр, вытаскивая из драки очередного соратника. Уложив тело на асфальт, потер свежий синяк под глазом. Затем подбоченился, приняв геройский вид.

— Готово! — доложил репортер «Мэгэзин», опуская «Contax II». Барбарен поманил его пальцем и, отведя в сторону, наклонился к самому уху.

— Наш поп — настоящий кремень, верно?

Кристофер Жан Грант улыбнулся.

— Вы тоже!


2

Дверь походила на капкан. Перешагнешь порог — и рухнешь, сбитый с ног тяжелой дубовой рамой. Подруга-паранойя, вцепившись в загривок, тянула назад, невидимые стрелки уже начали отсчет. Если тип в штатском, которому он ткнул в нос бронзовый жетон с четырехзначным номером, побежал звонить, времени осталось лишь на то, чтобы спуститься вниз — и раствориться в уличной толпе. Подъезд непростой, пускают только своих, согласно списку. Он зашел за флажки.

Волк Мельник оскалился и ткнул лапой в белую кнопку звонка. Крабат, брат старший, поделись удачей!

Шаги за дверью. Пора в капкан, Теофил!

— Добрый день! — улыбнулся Харальд Пейпер. — Госпожа Мария Оршич?

Улыбался он зря. Высокая темноволосая женщина, слишком красивая для своих лет (сорок пять, если верить бумагам), взглянув недоверчиво, отступила на шаг.

— Шеф-пилот Оршич, с вашего позволения... Погодите! Вы... Господин Шадов? Марек Шадов!

Гандрий Шадовиц горько раскаялся, что, пусть и мысленно, помянул брата. Сейчас огребет сразу за двоих.

— И вы посмели сюда явиться? Приятного разговора не обещаю. Заходите!

План операции, как чаще всего и случается, приказал долго жить в первый же ее миг. Шеф-пилот знает брата в лицо. Всего не предусмотришь.

— Вероники сейчас нет дома, у нее полеты. Впрочем, я запретила ей видеться с вами. Вы — бесчестный человек, господин Шадов!

В коридоре висели большие оленьи рога, почти такие же, как в доме предка. Харальд пристроил шляпу, повесил плащ на крючок. Его брата оскорбили. И что теперь? Снова улыбнуться? Не поможет! Черноволосая — такой же оборотень, как он сам.

— Ваша дочь совершеннолетняя, госпожа шеф-пилот. Ей виднее, когда и с кем начинать личную жизнь.

Удар по щеке на миг оглушил. У женщины была сильная рука.

И лишь тогда сын колдуна белозубо усмехнулся.


* * *


Хорст Вессель ударил его по лицу при всех, почти без повода, провоцируя потасовку. Знал, что сильнее, а главное — за его спиной маячила колченогая тень гауляйтера Берлина. Расчет прост — за драку с «коричневым» штурмфюрером его, Пейпера, рядового члена партии, мигом выкинут из НСДАП. Он и так считался штрафником, человеком Грегора Штрассера. Смазливый Хорст мог ничего не опасаться.

Драться Харальд не стал. Перетерпел, подождав, пока ухмыляющийся штурмфюрер выйдет, а затем произнес всего одну фразу:

— Он будет умирать три дня.

Хорст Вессель скончался после девяти дней агонии — пуля попала точно в рот. Вся же прелесть операции состояла в том, что приказ об устранении отдал лично доктор Геббельс. На похоронах любимца партии («Знамена ввысь! В шеренгах, плотно слитых, СА идут, спокойны и тверды!..») сын колдуна не позволил себе даже усмешки, лишь коротко бросил, проходя мимо гроба:

— Idi, s-suka!


* * *


Волк смотрел на женщину-оборотня. Молчал. Взглядом не мерялся, не в глаза — насквозь. Шеф-пилот Мария Оршич умна и тоже не лишена чутья. Невидимые стрелки — железом по жести — отсчитывали долгие-долгие секунды.

— Вы не должны были оскорблять мою дочь, — наконец проговорила Оршич. — К тому же вы женаты. Девочка не на шутку увлеклась, но вы старше, опытнее...

Сын колдуна решил подождать еще немного. Неужели не поймет?

— Странно, на фотографии у вас совсем другая улыбка. И глаза. Мне почему-то казалось, что вы добрый и веселый человек, не такой, как ваш брат...

Умолкла. Взгляд стал иным, уже не гневным — растерянным.

— Не может быть! Будьте вы прокляты! Харальд Пейпер!..

— Вы не дали времени представиться, — как можно спокойнее проговорил он. — Интересно, где была ваша гордость, шеф-пилот, когда вы валялись в ногах у рейхсфюрера? Я не советовал ему отпускать вашу дочь, но мой шеф слишком добр. Кстати, он просил напомнить...

То, что Агроном хорошо знает русский, было служебной тайной. «Oni zhe vse kozly, Harald!» — пожаловался он в редкий миг откровенности. А потом добавил по-немецки: «Особенно Козел».

— Когда рейхсфюрер подписал приказ об освобождении Вероники Оршич, он велел вам запомнить несколько слов. Dolg platezhom krasen, госпожа шеф-пилот! И не надейтесь на Ефрейтора. Он наградил вашу дочь за испытания марсианского ранца, но стоит лишь упомянуть, что она замешана в убийстве Геббельса, он забудет обо всем. Адди очень, знаете ли, чувствителен. А Толстый Герман не станет с ним ссориться из-за какой-то девчонки.

Ее горло дрогнуло, потух взгляд. За какой-то миг женщина постарела на много лет.

— Что вам от меня надо?

— Все, — улыбнулся гауптштурмфюрер. — И я это получу. Если вы, конечно, не хотите, чтобы Вероника Оршич легла под нож в тюрьме Плетцензее. И еще... Вы зря ударили меня по лицу, госпожа шеф-пилот. Знаю, вы били не меня, а моего старшего брата. Так вот, для вас это еще хуже.

Волк Мельник поймал зрачками красный отсвет предрассветной Луны. Оскалился — и завыл.


3

...Раз-два-три! Раз-два-три! Раз-два-три!.. Вальс!


Снова кудри клена желтеют,

Ранний иней тронул виски...

Кружатся листья в тихой аллее,

Расстилая ковер тоски.


Голову выше, ровнее плечи, носок не отрывать от пола... Но это про себя, на потом, заметки в невидимом блокноте. Анна пела. В первые секунды отчего-то смущалась, но потом — захватило, закружив вместе с осенними листьями. Ветер взял на плечи, понес серебряной Лунной дорогой, завертел в Мальмстриме памяти. Года и страны, лица, памятные и уже забытые, люди, живые и мертвые. Вальс, вальс, вальс!

Седую прядь на лбу она закрасила еще в Нью-Йорке. И тоже поначалу очень смущалась.


Этот старый вальс

Слышал много раз,

И опять он звучит в этот вечер.

Льется грустный вальс.

В этот тихий час

Вспоминаю далекие встречи.


Вальс и в самом деле грустный, с горькой ледяной памятью («Титаник»!), но преподаватель Академии искусств была очень довольна, и учеником, и собой. Марек танцевал неплохо. Да что там! Замечательно, если представить, что они где-нибудь в провинциальном бальном зале. Раз-два-три! Раз-два-три!.. Гимназистка Анна, ученица выпускного класса, случайно встретила романтического незнакомца по прозвищу Желтый Сандал. Белый танец, она решилась — и пригласила. Раз-два-три!.. На сцену, конечно, еще рано, работать и работать. Именно поэтому сегодня они не в трико, капитан деревянного корабля даже повязал галстук. Хотелось посмотреть, прочувствовать, набросать первые, еще неясные силуэты будущей картины. Вальс, вальс!.. Раз-два-три! Раз-два-три! Раз-два-три!..


Снова слышу в сердце смятенье,

Рано тронут золотом клен.

И напевает ветер осенний

Вальс старинный «Осенний сон».


А главное — это именно урок. Сердце бьется ровно, можно думать о танце, о будущем номере, отмечать в невидимом блокноте важные мелочи (стопа! спешит с подъемом!) и не бояться переступить черту. «Вы из железа, Анна!» Конечно, нет. Но справиться с собой она все-таки смогла.


Тучи низко кружат над садом,

Сильный ветер гонит листы...

Но не грущу я, мы вместе, рядом.

Вальс танцуем — я и ты...[65]


* * *


— Хватит на сегодня, — рассудила она, снимая иглу с черной пластинки. — Я не устала, Марек, хочу подумать. Не догадались, почему вальс? Все просто. «Sposa» — первая часть, это, условно, полька. Раз вы ее знаете, от нее и будем отталкиваться. Вторая, «l’amor nuovo», сложнее, здесь нам поможет именно вальс. О третьей части говорить рано, сама еще не все понимаю. Марек! Ма-арек!.. Что там вы увидели в окне?

— А? — очнулся он. — Ничего, просто осень, платан уже пожелтел... Никогда не думал, что снова смогу слушать «Autumn dream». «Титаник-вальс»... Пластинку купил... Сам не знаю, зачем купил. Анна, вы уверены, что этот номер нужен? Насчет картин я и так договорился, а лишнего времени у нас нет. Мы ведь на войне — или я чего-то не понимаю?

Секретный агент Мухоловка ответ знала. Но нужен ли он этому симпатичному парню? Марек (просто Марек, просто!) не железный, как и она сама. Наверняка что-то вспомнил, пока танцевал. Кого-то...

Подошла, поправила двумя пальцами съехавший на сторону галстук.

— Когда я — Ведьма, а вы — Крабат, я слушаюсь вас во всем. На войне — наоборот, иначе даже в курьеры не возьму. А вопросы — после войны. На некоторые, может, и отвечу.

В последний миг поняла, что взяла слишком круто, и, улыбнувшись, поцеловала парня в щеку. По-дружески, словно одноклассника. Heer kapitein оказался на высоте. Щелкнул каблуками, плечи расправил.

— Виноват! Честное слово, не повторится. Прошу учесть сложные погодные условия.

Она кивнула, одобряя...

Колокольчик! Корабельная рында. Дин-дин-дин!


* * *


Герда вошла непривычная, белая, очень тихая. Заговорила не сразу, несколько секунд просто стояла на пороге, глядя в пол. Наконец вскинула голову.

— Мне очень жаль, папа, но я тебя, кажется, подвела. Очень сильно подвела. Честное слово, не хотела! Собирайся, внизу машина. Там какие-то военные, их monsieur contre-amiral прислал. Тебе придется поехать в Пасси.

Сглотнула, выдохнула открытым ртом.

— Добрый день, синьорина Анна. Извините, сейчас я очень медленно думаю.

Марек, присев, осторожно обнял девочку за плечи, погладил по лицу.

— Ты жива, правда? Значит, не подвела. Раз надо — съезжу.

Герда закусила губы, всхлипнула.

— Ничего, мне лекарство уже дали... Кай, ты помнишь фильмы про то, как детей похищают? И меня тоже хотели, прямо возле школы. Даже стреляли — по колесам, когда за ними дедушкина охрана поехала. Ударили только раз — я кричать пыталась. Не волнуйся, не очень больно.

Сестра-Смерть на миг закрыла глаза. Himmellherrgottsakrament hallelujamileckstamarsch! Сюда бы Руди с его мотоциклом! Парень цепкий, словно бульдог. А тем, кто ударил, она бы занялась сама.

— Не очень больно — это хорошо, — мертвым голосом проговорил капитан деревянного корабля. — Сейчас приду в себя, минутку...

Девочка покачала головой.

— Очень плохо, папа. Ты ведь понял, кто меня хотел похитить.

Марек встал, пошатнулся, прижал ладони к лицу. Анна шагнула

ближе. Обнять не решилась, сжала руку.

— «Autumn dream», — негромко проговорил он. — «Титаник-вальс»...


4

Кейдж виновато развел руками.

— Нет у них фортепьяно. И ничего такого, чтобы с клавишами. Я думал, если больница, обязательно чего-то музыкальное найдется. Оно же веселее.

— У-у-у!

Монстр был полностью с ним согласен. В больнице всегда скучно, а если ко всем горестям вокруг чужая речь, и читать нечего, даже комиксов не сыщешь!

— Э-э-э!

Комиксы Крис привез, но, увы, на французском. Расстроился и решил по старой памяти сыграть джаз. В больнице, где лежала мама, фортепьяно имелось, очень хорошее, «Grotrian-Steinweg» — подарок благодарного пациента. В маленьком холле собирались больные, Крис приводил маму — и садился за инструмент.

— Жаль! — вздохнул он. — Я, Джо, даже мелодии подобрал. Начал бы с «Щеки к щеке», которую Элла и Луи поют, потом — «Это всего лишь бумажная Луна», потом... А эту, совсем новую, знаешь? «Мое солнышко», сейчас ее вся Луизиана поет.


Ты — мое солнце, мой яркий лучик,

С тобой я счастлив, пусть в небе мгла!


— А-а-а-а! — Джо горестно вздохнул. Подумал и припечатал:

— Плохо тут!

Парню стало лучше, но пока еще на самую малость. Температура не падала, лицо словно облили воском, врачи по-прежнему смотрели недобро. В палату Криса пустили, однако не очень надолго, поэтому о несостоявшемся концерте он хоть и жалел, однако не слишком. Играть бы пришлось не для Монстра.

— А мне, Джо, и посоветоваться не с кем. Кажется, я здорово влип.

— Э? — Монстр, приоткрыв один глаз, завозился, пытаясь привстать. Кейдж покачал головой.

— Лежи, не надо. Ты бы мне и здоровый не помог. Понимаешь, приехал я в один городок. Обрадовался вначале. Ну, прямо наш Юг, и земля, и люди. Как в песне: «Люблю я Дикси, мою страну. Здесь я останусь, и здесь умру!..» А попал, считай, к призракам. Только пока не расспрашивай, потом сам расскажу. Но что делать сейчас, не знаю.

— Уезжай немедленно, — четко и ясно выговорил Джо.

Крис удивленно моргнул. Слов не слишком много, в меру, но уж слишком непривычно прозвучало. Монстр грузно приподнялся, нащупав спиной стену, покрытую облупившейся краской. Прокашлялся.

— Ты нужен.

— Кому? — улыбнулся репортер. — Мисс Лорен Бьерк-Грант? Нет, у нее сейчас другая тема.

Джо взглянул исподлобья.

— Испания.

Поглядел на дверь и добавил хриплым шепотом:

— Меня заменишь.

Уже ничему не удивляясь, Кейдж пересел со стула на кровать, поглядел Монстру в глаза.

— Ты ведь не про штативы, верно?

Тот криво усмехнулся.

— Нет. Госдепартамент.

Кристофер Грант встал, отошел на шаг и вытер пот со лба. В отличие от некоторых коллег по редакции, он никогда не числил Монстра недоумком. Иногда ему казалось, что парень просто смеется над рафинированными снобами из Нью-Йорка, рыча им в лицо.

— Джо! Я же не шпион. Я просто репортер, понимаешь? Ну, что я могу?

— Служить стране.

Монстр напряг мускулы, встал, выпрямившись во весь рост. Протянул ручищу.

— Скажут: «От Джо!»

Три слова — рекорд! Кейдж подумал и пожал крепкую ладонь.

— Слушай, давно хотел спросить. «У-у-у!», «Ы-ы-ы!» Это ты над всеми издеваешься?

Монстр присел на койку и внезапно всхлипнул, словно ребенок.

— Лорен нравится.

Провел кулаком по лицу и еле слышно уточнил:

— Нравилось.


* * *


— У-у! — негромко прозвучало над самым ухом. Кейдж удивленно моргнул. Монстр остался в палате, а здесь улица, ровные каменные плиты под ногами, авто у края тротуара, чей-то мотоцикл.

— Я-а призрак графини-и-и!

Обернуться он не успел, Мари-Апрель обхватила руками за шею, прижалась щекой к щеке, замерла. Потом, неохотно разжав пальцы, поглядела в глаза и вздохнула огорченно.

— А тебе ни капельки не страшно. Даже если я скажу «Gud’ning».

Кейдж решился — и погладил ее по лицу.

— Я сам сначала немного испугался. А потом сообразил, что я так не только с призраками здороваюсь... Кто ты, Мари-Апрель?

А сам уже в сотый раз проклял дырявую память. Виделись же, разговаривали, рядом стояли! Рыжеволосая, веселая, за словом в карман не лезет... Нет, заклинило.

Девушка, огорченно вздохнув, наморщила нос.

— Это я виновата, Кейдж... Поделом мне! Поэтому будем пока считать, что я из четвертого измерения. Хорошо?

Кристофер Грант кивнул. Кейдж — не Кретьен!

— А возле часовни... Хотела тебя увидеть, но ты был с Мюффа. Сержант чувствует таких, как я... Посторонних. Я вспомнила о призраке. У Тени много обличий, пусть думает, что я — еще одно. Ждать не стала, чтобы он не успел приглядеться. Зачем Авалану две Тени?

Помолчав, взглянула вверх, на низкие серые тучи, поправила воротник плаща.

— Мне нужно перед тобой извиниться, Кейдж. Я тебе не все... Не все объяснила. Наверное, следовало сразу, но очень хотелось, чтобы ты догадался сам... А теперь уже поздно.

Крис открыл было рот, но девушка подняла руку.

— Ты ничего плохого не сказал о своей невесте. И я ничего не скажу о... своем женихе. Но лучше бы мы встретились с тобой, допустим, год назад — там, у Аметистовой башни. Я бы свалилась тебе на голову, схватила бы за плечи и уже не отпускала... Не обиделся?

Потомок кажунов покачал головой.

— Не обиделся, Мари-Апрель. Огорчился! Мне не говорят правды, даже ты. «Gud’ning» — я поздоровался с Тенью, а ты знаешь об этом. Уже полтора столетия город проклят, и никому дела нет. Говорят, небо над нами раскололось. Хоть бы кто закричал! Куда я попал, Мари-Апрель? И что здесь делаешь ты?

Девушка подошла ближе, провела ладонью по глазам.

— Могу лишь сказать о себе. Когда тот, кто тебе дорог, попал в беду, ничто другое уже не имеет значения. Если не можешь спасти, оставайся с ним рядом, даже если небо рушится. Я слабая, и мне страшно, но я останусь с тобой.

Обняла, ткнулась лицом в лицо, губы нащупали губы.

— Я люблю тебя, Кристофер Жан Грант! Жаль, если я так и останусь для тебя призраком чужой невесты.


* * *


Красный луч заката разрезал тучи, отогнал прочь. Солнце еще не ушло, тяжелый багровый диск только коснулся неровного горизонта. Небо, утратив синеву, стало серым и плоским. Твердь — и черная трещина посреди тверди. Небосвод словно просел, став ниже, горизонт надвинулся, скрывая дальние холмы и опушку леса. Земля не выдерживала, поддаваясь тяжести Неба.

— Что вы хотите от меня, мсье Грант? — устало проговорил рыболов. — Вы уже поняли: бежать некуда, Небо над нами одно. А почему это видят лишь здесь, на нашей проклятой земле, решайте сами. Чем кончится — не знаю, и никто не знает. Может, завтра все развеется туманом, и мы посмеемся над собственными страхами. А может, смеяться будет уже некому.

В башню Кейджа не пригласили, эльзасец спустился к нему сам. Они стояли возле рухнувшей в давние годы стены — каменной россыпи, поросшей травой и колючим кустарником, и смотрели на закат.

— Чем кончится, — повторил Крис. — А с чего началось? И вы, мсье Брока, и ваши родичи не просто так обосновались среди этих руин. И часовня — тоже не просто так. То, что Lapis Exilis — Камень Безупречный — где-то здесь, я уж понял. И то, что это не Грааль, точнее не сам Грааль. Что случилось тогда, в декабре 1793-го?

Изуродованное лицо дернулось. Брока отвернулся, поймав черными стеклами закатный луч.

— Откуда мне знать, юноша? Свидетелей, представьте себе, не осталось. Вы правы, опасно трогать капорет, поэтому Lapis Exilis был очень надежно спрятан и защищен. В серебряном ковчеге хранились обгорелые кости двух рыцарей, которые доставили Камень сюда, а потом вернулись в Монсегюр и были сожжены на поле Костров. Святыми их Церковь, ясное дело, не признавала, — как и сам Грааль! — но предпочитала не вмешиваться. В Риме не хотели, чтобы небо над ними раскололось... Камень же был обшит деревом и служил подножием малого ковчежца, в котором лежали останки. Разбойники сорвали крышку, выбросили прах, а на Камень даже внимания не обратили. Сбросили на пол, принялись грабить дальше. И — все! «Вышел огонь от Господа и сжег их, и умерли они пред лицем Господним». Так ли это, не уверен, но очень похоже на правду.

Кейдж вспомнил слова Натали Кабис. Вот и лодка — уже не тайна. Стеклышки витража в окне часовни складывались одно к одному... Он поглядел на трещину в серой тверди. Небольшая пока, на шрам похожа.

— Но почему так безжалостно, мсье Брока? Может, Иисус и в самом деле сюда не дошел — остановился в Оше?

Рыболов внезапно рассмеялся, громко и зло.

— А с чего вы взяли, юноша, что Грааль — Чаша Христова? А может, это соблазн — губить наивные души? Камень-то Чей, не забыли? Мы можем лишь сдерживать силу, о которой даже не имеем представления. А вам, мсье Грант, посоветую одно: ни во что больше не вмешивайтесь. Предоставьте этих людей их участи. Jedem das seine!


* * *


К дому мадам Кабис он подошел уже в сумерках и вначале не заметил, что дверь отворена настежь. Сообразил, лишь ступив на порог. Удивиться не успел. Из темноты появился Мюффа, взглянул невесело.

— Уже знаешь?

Переспрашивать Крис не стал — понял. Пальцы похолодели.

— Здесь у порога она и упала, — вздохнул сержант. — Отнесли наверх, сейчас у нее доктор, но... Жалко ее, Кретьен! Я за кюре, может, еще успею.

Вечер сменился ночью, на булыжную мостовую ступила Мать-Тьма. Ворон встрепенулся, прочистил клюв.

— Nevermore!


5

Баронесса Ингрид фон Ашберг-Лаутеншлагер Бернсторф цу Андлау, проведя пальцем по столу, брезгливо скривилась, достала из сумочки носовой платок.

— Грязь! Пыль! Наверняка клопы. Обои как в сиротском приюте. У постояльцев такой вид, словно они прибыли сюда прямиком из тюрьмы Шпандау. Думаю, «словно» можно вычеркнуть.

Втянула ноздрями воздух, закашлялась.

— Кокаин, немытые шлюхи, грязный ватерклозет. Жаль, я не взяла с собой противогаз! И вы, герр Пейпер, меня сюда пригласили? Мне казалось, что девушка из приличной семьи ограждена от подобных оскорблений.

Харальд сидел в кресле и время от времени кивал, соглашаясь. Гостиница и в самом деле была притоном, но «хитрым», под чутким присмотром коллег из «крипо». Сидевший при ключах хмурый тип, увидев жетон с четырьмя цифрами, заверил, что никто мешать не станет. Был нюанс: если бы постоялец решил не платить за номер, счет переслали бы в «стапо». Но гауптштурмфюрер достал деньги, и все вопросы разом отпали.

— Это мне урок! — подытожила баронесса, подойдя к креслу. — Следует общаться лишь с людьми своего круга. Вы, кажется, из мелких бюргеров? Фи!

Наклонилась, скользнула губами по виску.

— Теперь понимаешь, почему от меня мужчины разбегались?

Харальд погладил ее по руке.

— Это очевидно. Они были идиоты, причем слепые.

Девушка, присев рядом, прямо на пыльный ковер, взглянула в лицо.

— Хочешь — исповедаюсь? Некоторым такое интересно. Мне есть что рассказать, Харальд, меня, так сказать, поторопили с началом.

— Нет.

Ингрид встала, отвернулась, хрустнула сжатыми в кулак пальцами.

— Извини, иногда и вправду заносит... Злюсь! И рассказывать-то нечего, подумаешь, слегка набралась опыта. Если честно, только раз в жизни и влюбилась. Ты, наверно, уже догадался.

— Но он не пожаловал сюда, чтобы оформить все должным образом, — негромко проговорил сын колдуна.

— Да. Об этом парне ты должен знать, он — Рыцарь-Рыболов, можно считать, последний. Уолтер Квентин Перри, американец, мой троюродный брат. Приезжал в Европу этой весной.

— Перри? — Гауптштурмфюрер внезапно рассмеялся. — Любитель американской фантастики? Тогда мы с ним друзья. Это же первая операция, которую планировал лично Козел! И — полный провал, мы две группы оперативников потеряли, у Козла чуть рога не треснули. С ума сойти можно! Какой-то сопливый янки водит за нос группенфюрера СС!..

Ингрид вновь присела рядом, взяла за руку.

— Ты не понимаешь. Он — Брат-Рыболов, за ним — невероятная сила. Нет, я в это не верю, я — знаю. Ты сказал мне «Привыкай!» И ты тоже привыкай, Харальд.


* * *


Темные немытые стекла. У подоконника двое, плечом к плечу. Смотрят в ночь. Он курит, она уже затушила сигарету.


Нас не тешат птичьи свисты,

Здесь лишь топь да мокрый луг,

Да молчащий лес безлистый,

Как забор, торчит вокруг.

Солдат болотных рота,

С лопатами в болота — идем...


— Ты прекрасно поешь, Ингрид.

— Перестань делать комплименты! Пою я так себе, зато песня замечательная. Отныне — это гимн Германского сопротивления, товарищ начальник штаба. Считай, только что издала приказ. Харальд, мы... Мы действительно можем свергнуть Гитлера?

— Он умрет, Ингрид, я тебе обещаю. И умирать будет очень и очень плохо. Ты подойдешь к его трупу, пнешь ногой и скажешь: «Idi, s-suka!» А дорогу ему укажут.


Мы застряли безвозвратно,

За побег ты жизнь отдашь,

Обведен четырехкратно

Частоколом лагерь наш.


— А пока приходится заниматься сказками. Тебе это вряд ли интересно, Харальд. Прочитала целый труд про тамплиеров и катаров. Они, представь себе, решили создать Небесный Монсальват, чтобы собрать там праведников, которым слишком тесно на Земле. И с тех пор зовут туда самых лучших. Написано два века назад, автор в детстве явно увлекался книжками про Гулливера.

— Дай догадаюсь. Лапута, летающий город? Если верить сказкам, марсианские технологии — оттуда?

— Если верить, да. Лапута — только транспорт, корабль, сам Монсальват — где-то за пределами Земли, возможно, на другой планете. Про планету придумали «Бегущие с волками», длинноволосые девушки-рыцари, они там якобы бывали. «Всегерманское общество по изучению метафизики» основано гостями из Монсальвата...

— А Первая эскадрилья «Врил» ими укомплектована. Мы проверяли, Ингрид. Нет у Геринга такой эскадрильи! Точнее, есть, но именуется куда скромнее, просто под номером. Кстати, «Бегущие с волками» сейчас должны занервничать, я их здорово напугал. Может, даже попросят помощи в Монсальвате, так что следи внимательно. Поглядим, что это за планета!.. Изучайте сказки и дальше, товарищ Вальтер Эйгер. Skazka lozh, da v nej namek! А я жду приказа.

— Можно... Можно — немного подумаю? Вдруг догадаюсь?

— Догадаешься. Думай!


Не томись тоской бесплодной,

Ведь не вечен снег зимы,

Будет родина свободной,

Будем с ней свободны мы!

Болотные солдаты,

Идем среди проклятых — болот.


— Товарищ начальник штаба! Нанести удар по вражескому командующему важно, но это лишь временный успех. Нового найдут! Нужно бить прямо в сердце... Нет, сердце у него давно отсохло. Ну, скажем, сапогом...

— Так точно, товарищ Эйгер. Сапогом, чтобы всмятку. Приказ понял. Итак, начинаем разработку Великого Фюрера германской нации.


6

Анна Фогель вышла из кабаре[66], застегнула верхнюю пуговицу на плаще, взглянула на вывеску. «Paradis Latin», неоновая пошлость, под стать усам мэтра Робо. Повезло — тигр отправился в джунгли на охоту, и она имела возможность спокойно осмотреться, поговорить с милой Бабеттой, а заодно дать фору тому, кто прибежит встречать.

Вот он!

Человечек, с виду несерьезный, весь какой-то плоский, серый. Стоит странно, чуть наклонившись вперед, словно гончая у горячего следа. Смотрит, понятно, в сторону, но Мухоловка не сомневалась и секунды. Охоту устроили? Сначала Герда, теперь она...

Fick dich!

На малый миг Сестра-Смерть прикрыла веки, вспоминая карту квартала. Не с той связались, дилетанты! Потом дважды открыла и закрыла сумочку. Сигнал дан — сигнал принят. Начали!

...Герде невероятно повезло. До машины ее дотащили, но почему-то замешкались, охрана от monsieur contre-amiral подоспела вовремя. Девочку толкнули на асфальт, а сами рванули прочь, огрызаясь свинцом. Мухоловка сразу поняла — любители. Приходили не убивать, просто выкрасть. Плохо, что Марек ничего не стал объяснять. Знает, но молчит.

Мухоловка неспешно брела по rue Cardinal Lemoine, не забывая опираться на трость. По сторонам не смотрела, незачем. Париж ей не нравился — пошлость, воплощенная в камне, под стать неону и усам. Она привыкла к сдержанной красоте родного города, к спокойному величию погибшей Империи. Анна еще успела увидеть ее закат. Велик был год и страшен по рождестве Христовом 1918... А здесь — сплошное кабаре!

Возле нужного переулка Мухоловка неловко переступила, покачнулась и чуть не упала. Выпрямившись, долго тыкала тростью в асфальт. Не обернулась, даже не бросила взгляд на стекло витрины, что напротив. А вдруг этот плоский чему-то учился? Пусть ближе подойдет, пусть убедится, что подранок дозрел...

В переулок!

Теперь она ускорила шаг. На малявку напали очень не вовремя, под ударом не только Марек, но и она сама, и вся операция. Поэтому ждать нечего, требуется не примочка — скальпель. Heer kapitein ничем не поможет, здесь что-то личное. «Autumn dream», «Титаник-вальс», парень никогда не думал, что снова сможет его слушать...

Нужную подворотню Анна чуть не пропустила, но вовремя ударила тростью в асфальт. Фигурные ворота, калитка. Как она и думала, днем сюда пускают. Задний двор, фасад выходит на улицу, что параллельна rue Cardinal Lemoine. Та же схема, что и с лопоухим Квентином, когда они удирали от страшного кровожадного Руди.

Перешагнула медный брус калитки, прошла еще несколько шагов в сырую полутьму и только тогда обернулась.

— Не убегай, дочка, — посоветовал ей черный плоский силуэт. — И не доставай ничего из сумочки, я первый успею.


* * *

Как-то ночью переулком

Шел с Бабеттою Каде.

Тишина кругом, ни звука,

Ни одной души нигде.


Анне это спели дуэтом, на два голоса. Аплодировала она совершенно искренне. Симпатичная пара, надо будет обязательно посмотреть их номер. Но сейчас бедняга Каде — она сама.


И дрожа, сказал Каде:

«Моя милая Бабетта,

Странно это, странно это,

Странно это, быть беде».


Кричать нельзя, еще сбегутся, а вот постучать тростью — самое время. Отвлекает... Теперь вспомним родной lingua бедной художницы.

— Oh Mio Dio! Cosa vuoi? Vuoi invadere il mio onore? Oh, mamma, mamma, io sono andato!

Темный силуэт еле заметно дрогнул.

— Не переигрывай, дочка. Я тебя по походке сразу вычислил. Хитрая ты, но я похитрей буду.

Сказал — и сгинул. Не совсем, но переместился аккурат на асфальт, став собственной плоской тенью.

— Чем это вы его, Руди? — вздохнула Мухоловка. — Не перестарались?

— Бутылкой! — бодро отрапортовал лейтенант Кнопка. — Творчески осваиваю личный опыт. Ну что, будем потрошить?


* * *


...Тяжелый, залитый свинцом кастет, два ножа и пистолет-лилипут, испанский «Automatique Кава spezial». И еще два бритвенных лезвия под манжетом рубашки.

— Спрячьте подальше, Руди. Если увидят, мы — иностранцы, языком не владеющие, помогаем пожилому мсье, которому стало плохо.

«Мсье» определенно пришел в себя, но глаз пока не открывал. Он оказался старше, чем Анна думала, годами точно за шестьдесят. Но — очень опасный. Связывать не стали, посадили у стены, а сами отошли на пару шагов. Спокойней будет.

Говорили по-французски. Незачем тропить лишний след.

— У вас нет нашатыря, лейтенант? — поинтересовалась Мухоловка, следя за прикрытыми веками. — Тогда отрежьте ему ухо.

Веки дрогнули, шевельнулись бледные губы.

— Поганые боши! Апаш ножа не боится, пластайте!..

— Апаши — кажется, здешние бандиты? Тогда неинтересно. Оттащим в полицию, отдадим арсенал, и вы, лейтенант, подтвердите, что на меня, гражданку США, напали. А я посоветую устроить очную ставку — с теми, кто видел, как похищали девочку. Французы таких очень не любят!

Плоский открыл глаза, оскалился.

— Не мое, дочка! Этим в жизни не занимался.

Анна пожала плечами.

— Прокурору расскажешь. А я тебе, прежде чем ажанам отдавать, яйца раздавлю. У меня в этом деле, scheiss drauf, личный интерес. Ненавижу тех, кто бьет детей.

Апаш, попытавшись приподняться, застонал, провел пальцами по затылку.

— С ума сошли! Никого я не похищал, никого и пальцем не тронул. Мне требовалось за тобой, дочка, проследить. Ну, и напугать слегка, чтобы от кабаре отвадить. Я — Жожо, актер! «Эльза и Жожо. Апаш — танец смерти!» А ножи и все прочее взял по привычке, на всякий случай. Кто же его знал, что этот случай сзади подкрадется?

Секретный агент Мухоловка подмигнула верному Руди. Пошла вода по трубам!


7


Пройдет и зима, и весна вслед за ней,

  и весна вслед за ней,

И так за годом год, ряд томительных дней,

  ряд томительных дней...


Пластинку с песней Сольвейг он снял с проигрывателя, уложил в конверт, но никак не мог сообразить, куда лучше спрятать. Наконец, открыв книжный шкаф, пристроил поверх многотомника Элюзе Реклю. Долго хозяйничать Кейджу не пришлось. Набежали незнакомые люди, дальние родственники и наследники, намекнули без особых церемоний...

Вещи репортер перенес в дом Мюффа. Это случилось уже поздним утром, и он не увидел шрама над горизонтом. Но те, кто не побоялся взглянуть на небо в час рассвета, когда умерла Натали Кабис, в один голос уверили: растет. Не на половину еще, однако на осьмушку будет.


Но знаю — все равно ты вернешься домой,

  вернешься домой,

И я готова вечно ждать тебя, любимый мой,

  тебя, любимый мой.


За пустым столом в доме священника не поминали, не время еще. Сперва молчали, после заговорили, а затем и заспорили.

— Дети мои! — негромко молвил отец Юрбен. — Имейте уважение к почившим. Господу виднее, какой путь указать душе. Есть в конце концов, тайна исповеди.

Сержант Мюффа, небритый, но одетый по всей форме, покачал головой.

— Мадам Кабис не бредила. Я при исполнении, кюре, мне было сделано устное заявление в присутствии свидетелей. Я обязан выполнить то, о чем меня попросили.

Черный Конь всплеснул руками:

— Что вы говорите, Жан-Пьер! Несчастная почти двадцать лет ждала мужа. Неудивительно, что перед смертью она приняла мечту за явь. Чудеса случаются крайне редко, уж вы мне поверьте.

Кейджа в те минуты возле умирающей не было: ходил будить аптекаря. Поэтому он мог только слушать.

— А почему — сразу чудеса? — хмуро бросил Максимилиан Барбарен, за столом — четвертый. — Горазды вы, кюре, мракобесие разводить! Что Натали сказала? Что муж ее жив, только память потерял. Адрес указала, между прочим.

Сержант положил на столешницу блокнот, открыл, перелистал.

— Алжир, город Оран, улица Леона Гамбетта, дом... Назвала имена детей, имя его покойной жены. История, конечно, невероятная...

— Невероятная? — удивился мэр. — Вы, извините, Мюффа, молоды еще. А я воевал. Видел я тех, кто вернулся с Бойни Нивеля! А тех, кто не вернулся, до сих пор толком не посчитали. Что с лейтенантом случилось, если мадам Кабис поверить? Лицо обгорело, в госпитале приняли за другого, а памяти нет. Это в мирной жизни подобных совпадений не бывает, а когда за день от дивизии взвод остается, и не такие чудеса случаются. И без всякого вашего Господа, кюре, просто по статистике.

Отец Юрбен взглянул с укоризной.

— Моего Господа, значит? Не вашего, tovarishh? Стыд коммунистам не ведом, но, может, хотя бы поостережетесь? Всякой твари, даже красной, присущ инстинкт самосохранения... Допустим, это правда, хотя не представляю, откуда мадам Натали узнала о муже. Что дальше? Позовете его сюда, на свежую могилу, чтобы почувствовал себя дважды вдовцом? Это что, милосердие по рецепту Коминтерна? Делайте что хотите, я могу лишь молиться — за всех: и за живых, и за мертвых.

Крис не спорил, вспоминал. «Попросила одного — напоследок что-то узнать о муже. Хотя бы узнать...» На этот раз ткнули носом его самого — и прочих усомнившихся. Но иным и знамения мало.

Сольвейг узнала, но не дождалась.


В нашем краю тебя дождаться я должна,

  дождаться я должна,

А может, в небесах лишь нам встреча суждена,

  нам встреча суждена...[67]


* * *


«Дорогой мистер Грант! Очень рада была получить Ваше письмо...»

Очередное послание от мисс Камиллы Бьерк-Грант ему вручил Монстр, достав из прикроватной тумбочки. Старшая сестра не забывала о младшей. А вот Крис, сунув конверт в карман куртки, запамятовал о нем напрочь. Наконец, вспомнив, заставил себя прочитать, хотя представлял заранее, что там найдет. Его письма на одну страничку, невесты — на две. Абзацы выстраивались с газетной точностью: рада, здоровье, новости «Мэгэзин», новости вообще и так до заключительного «Ваша...» Прогноз погоды, правда, отсутствовал.

«Позвольте также осведомиться о Вашем здоровье, дорогой мистер Грант. Я узнавала, что за погода сейчас в Южной Франции. Как я и опасалась, дожди и холод. Рискну дать Вам совет: одевайтесь потеплее и пейте чай с медом перед сном...»

Ошибся! На этот раз мисс Пишущая Машинка вспомнила и о метеорологии. Можно сразу в набор!

В Париже Великолепная Лорен обмолвилась, что составляет списки гостей на две свадьбы. «Моя сестра должна достойно войти в наш круг!» При этом взглянула так, что Кейдж заранее ощутил себя самозванцем, причем в обоих случаях.

«Дорогой мистер Грант! Вынуждена Вас также очень и очень огорчить, о чем заранее крайне сожалею. Некая весьма важная причина не позволит устроить нашу долгожданную свадьбу в оговоренный срок. Новый назвать пока не имею возможности, что меня расстраивает еще более. Но я помню о данном мною слове, как Вы помните о своем. Я буду Вашей женой, но если Та, единственная, что в силах разлучить, все-таки разлучит нас, останусь навсегда Вашей верной невестой...»

Кристофер Жан Грант, сняв очки, тщательно протер стекла. Перечитал, ничего не понял и положил письмо обратно в карман.


* * *


На грунтовке хватало грязи, и Кейдж ехал медленно, смиряя желание пустить верного коня (эй-о, эй-о! эй-о, эй-о!) вскачь. «Sunbeam» время от времени неприятно порыкивал, плевался синеватым дымком, но не прекословил. Спешить некуда, Крис специально выбрался пораньше, причем не без тайной радости. В Авалане даже воздух казался горьким. Бросить все и уехать он не мог, но короткий отпуск не помешает. Повод есть — сразу две телеграммы, врученные все тем же начальником почты. Вызывает босс. И Лорен вызывает, правда, не столь категорично — просит. Джо в больнице, а с палатками она одна не справится.

Монсегюр, серая скала в зеленом, но уже подернутом желтизной кольце остался за спиной. У поворота пришлось затормозить, совсем недавно тут разворачивалось нечто большое и гусеничное. Кейдж выехал прямо на поле и не спеша срезал угол. Считай, приехал, палатки в сотне ярдов...

— А? Что? Неисправное техническое средство? Мсье, на этом мотоцикле дальше ехать нельзя! Ка-те-го-ри-чес-ки! Прошу, прошу!.. Мсье, я вас пока еще только прошу!..

Настроение у Кейджа было паршивое, но он все-таки заглушил мотор.

— Oh, yeah! Шуточки же у вас, dude!

Сержант Бришо от возмущения даже подпрыгнул. Взмахнув руками, нацелил на гостя длинный нос.

— Как? Сопротивление представителю власти? Вот вы и попались, мсье и-но-стра-нец!.. Сейчас мы вас проверим, сейчас мы вас разъясним!

Подскочил ближе, оглянулся воровато.

— Ну, мсье Грант! Притворитесь, что вы задержаны, а я притворюсь, будто проверяю ваш мотоцикл. Ну пожа-а-алуйста! Я сделаю очень-очень стра-а-ашное лицо, и все сразу поверят. Вот такое! Р-р-р-ры-ы!

Кейдж оценил, но не проникся. Мелькнула и сгинула мысль оставить «Sunbeam» на растерзание неведомо с чего разбушевавшемуся жандарму и добраться до палаток на своих двоих. Но впереди все та же грязь, а настроение упало до 32 градусов по Фаренгейту. Вспомнив Монстра, он полез во внутренний карман пиджака за книжицей от дяди Сэма, но не успел.

— А-а-а-а! О-о-о-о! У-у-у-у!..

Вначале, на малый миг, Крис решил, что Джо услышал его мысли и откликнулся. Но тут же сообразил: мотив иной. Грозный Монстр ревел, а не верещал.

— А-а-а-й-й!

По дороге, не разбирая пути, прыжками мчался потомок маршала Бертье. В одной рубашке, босиком, без брюк и даже без...

Кейдж протер глаза.

— О-о-ой-й! Ой-ей-й-й!..

...Споткнулся, бухнулся лицом прямиком в грязь (ай-й-й!), но тут же, вознесшись над хлябью, помчался дальше. Присмотревшись, Крис брюки все-таки обнаружил — наброшенные на плечи, словно мантия. Всего же прочего на профессоре и в самом деле не оказалось.

— Ye-е-еah! — выдохнул наконец репортер. — Ракетчик![68]

Повернулся к Бришо, но тот уже отворотил нос, целя прямиком

в Монсегюр.

— Я ничего не видел! Совсем ничего. Ни-че-го-шень-ки! И вы ничего не видели, и вообще меня тут нет, я исчез, я рас-тво-рил-ся... Пуф-ф-ф!

— Понятно, — резюмировал Крис и завел мотор.


* * *


Прямой в челюсть!

— Грязная с-с-сука! Подстилка!..

Упала! Но тут же вскочила и... В нос!

— Импотент! Хуже, чем твой траханый в задницу братец!..

И за грудки, по-взрослому, без всяких шуток. Еще секунда — пойдет потеха, не хуже, чем в родном Сен-Пьере на Духов день, когда сшибались стенка на стенку. Куда там Фрэнки Стэнтону и покойному чемпиону Морану!

— Брэк! — вздохнул Кейдж, слезая с коня. Был бы кольт, пальнул бы в воздух. А еще лучше винчестер, у того голос громче.

Как ни странно, услышали. Повернулись, взглянули в упор... И он полюбовался. Мисс Репортаж при двух синяках, младший босс с кровавой юшкой на лице...

— Палатки будем разбирать?

Джордж Тайбби, сжав кулак, лизнул разбитые костяшки.

— Ты, Кейдж, погоди. Сейчас ее, суку, измордую и тобой займусь. Я тебя, сопляка, о чем просил? А ты им, кроликам долбаным, свечку держать нанялся!

Потомок кажунов, расстегнув плащ, снял шляпу, уложил на багажник. Очки поправил — и кивнул согласно.

— Рискни здоровьем, янки.

Босс, засопев, мотнул головой, словно бык, захлестнутый лассо. Сплюнул в грязь.

— Сволочи вы все!

Великолепная Лорен провела рукой по щеке, оскалилась недобро.

— А ты, Джорджи, не лезь без мыла, куда не просят. Иначе всем раззвоню, чем твой братец занят. Чего он меня, суку и подстилку, замуж берет? Да чтобы болтали меньше — про него и этого черномазого боксера. А о тебе, Джорджи, и болтать не станут. На тебя как сядешь, так и слезешь. Забыл?

Крис положил плащ на траву, снял пиджак, но внезапно вспомнил о письме от мисс младшей сестры.

— О’кей! Начинайте, а я пока разомнусь. Только скажи мне, Лорен, почему Камилла свадьбу отменила?

Спросил — и узрел столп соляной. Нет, два столпа.

— Твой подарочек, Джорджи? — наконец разомкнул уста один. — Ну все! Молись, ублюдок. Убью!..

— Да ты что, Лорен? — сдал назад второй. — Я ни сном ни духом! Честное слово!.. Кейдж, Кейдж, расскажи, что случилось!..


* * *


На обратном пути вновь пришлось глушить мотор, причем по той же причине. Прямо посреди грунтовки — разбушевавшийся мсье Бришо в образе мельницы. Руки-ноги вразлет, фуражка на затылке.

— Не пущу! Никого не пущу! Охранная зона, государственная тайна! Уберите свои бумажки, они фальшивые, на них печати не того цвета. Не пу-щу!..

С чего взбеленился dude, Крис уже понял — босс озаботился. А что случилось с Камиллой, нет. Только когда Лорен прочитала письмо вслух, до него наконец дошло. «Если Та, единственная, что в силах разлучить, все-таки разлучит нас...» Зато мордобой иссяк, так и не начавшись. Босс достал фляжку с виски, а мисс Бьерк-Грант, подумав, рассудила, что по поводу «так и слезешь» глубоко не права. Потом забрала письмо, обхватила голову руками и принялась перечитывать, вытирая грязным кулаком мокрые глаза. Джорджи поглядел на Криса и незаметно махнул рукой. Тот понял — и «пуф-ф-ф!» Но далеко не уехал.

— Меня не пускают? Да, меня не пускают! О-о-о-о! Меня не пускают к коллегам, к представителям свободной прессы! Нарушение конституции, всех законов сразу и попрание Декларации прав человека. О-ля-ля-ля! Сержант, никуда не уходите, сейчас я вас распну, а потом, когда напишу статью, вас распнет каждый сознательный француз. Трам-там-там-там! Крест вкопаем прямо здесь, купим гвозди в Америке и — тук-тук-тук! Вам уже страшно?

— Что? Угрожать мне? Мне?! Я, мсье, закон! Откуда я знаю, что вы журналист? Может, вы Арсен Люпен в маске? Вот-вот! У вас ухо отклеилось! Сейчас я его вообще о-тор-ву!

Крис пригляделся. А похожи! То-то dude ему сразу кого-то напомнил.

— Добрый день, мсье де Синес, — вздохнул он. — Если вы ко мне, то я уже здесь. А с остальными придется немного обождать...

«...Если Та, единственная, что в силах разлучить, все-таки разлучит нас...»


8


Говорить Мухоловка разрешила, но только шепотом. Марек и воспользовался, причем в полную меру.


Tiho, tiho...

Melko, melko

Polnoch’ bryznula svincom, —

My popali v perestrelku,

My otsjuda ne ujdem[69].


Анна не возражала — это ей за Бодлера. А что русский не знает, сама виновата.

Лежали на матрацах, не посреди комнаты-каюты, а к стене-выставке ближе. Часть картин даже пришлось убрать. «Номер-один» под рукой, предохранитель снят. Что припас капитан, она так и не спросила. Может, только черный шарик-попрыгунчик, а может, и чего серьезней.

— Учебная тревога! — объявила она после ужина. — Ждем атаки условного противника. Время — приблизительно полночь. Приказ ясен?

У быстроногого и быстрокрылого на лице можно было прочесть все, но Анну это ничуть не смутило. Актер Жожо не испугался, напротив, озлился до синих искр из глаз. А когда уходил, оглянулся и языком прищелкнул.


Ja skazal emu chut’ slyshno:

— Nam ne vyderzhat’ ognja.

Povorachivaj-ka dyshlo,

Povorachivaj konja.


Лежать на полу было здорово, а от мысли, что Марек совсем рядом, руку протяни, и вовсе захватывало дух. Анна улыбалась, слушала стихи на незнакомом языке и смотрела на окно, что врезано в стену, возле которой лежали. В те, которые напротив, не влезешь: высоко, и уцепиться не за что.

На капитанской койке — свернутое одеяло. В темноте и спутать можно.


Kak my shli v nochnuju syrost’,

Kak bezhali my skvoz’ t’mu —

My ne skazhem komandiru,

Ne rasskazhem nikomu.


А вот дверь никуда не годилась. Гауптштурмфюрер зашел без ключа, но не это скверно. Отмычка времени требует, а вышибить с одного удара можно.

Tiho, tiho...

— Не думал, что это так романтично, Анна! Одно плохо — не высплюсь.

— Да, очень романтично, Марек. И мы не выспимся. Кстати, по-моему, мотор, остановились на улице... И ради бога, ничего не делайте без приказа. Вообразите себя простыней... Все, молчок! Идут!..

Tiho, tiho... Melko, melko polnoch’ bryznula...

Ди-и-инг! Дзи-и-инь!

Вдребезги окно! Черный автоматный ствол.

— Saperlipopette! Не двигаться!..

Темный силуэт не влез, просочился, мягко спрыгнув на пол. И почти сразу обиженным скрипом отозвался замок. Мухоловка выдохнула, готовясь к прыжку. Колченогую пришли брать?

— Бей!

Шарик не увидела, но то, что в лоб — не усомнилась. А потом ударила сама, от души, насквозь. Перехватив тяжелый М1928, навела на дверь, опустилась на колено. Рядом завозился незваный гость (крепок!), и Мухоловка ударила снова. Выживет — его счастье.

Дверь отворилась.

— Стреляю, — предупредила она, поднимая «Томми-ган». По-немецки, но поняла это не сразу.

— Пожалуйста, не убивайте Жожо, — отозвался женский голос. — Он не виноват, это я придумала.

Немецкий у той, что вошла, совсем другой, не мягкий южный, а звонкий «хох». И тут же — непрошеным эхом — откликнулся невидимый в темноте капитан.

— Ильза?! Это ты?

— Господи! Марек...


* * *

Povorachivali dula

V sinem holode shtykov,

I zvezda na nas vzgljanula

Iz-za dymnyh oblakov.


Языка не знала, но на память не жаловалась. Подхватила с лету и теперь повторяла, неслышно, сквозь сжатые губы. Больше ни на что не решилась. Марек сидел за столом, недвижный, страшный — не подойти. Закурил, сделал пару затяжек, затем долго гасил сигарету...

О чем они говорили с женой (Змеей!), Анна так и не узнала — занята была. Сначала отливала водой Жожо, ставила на ватные ноги, потом оттаскивала вниз по ступенькам. Отдыхала, ругалась шепотом — и волокла дальше. Затем вспомнила о «Томми-гане». Пришлось возвращаться, цепляясь за перила, выщелкивать патроны, а спустившись, наконец, навьючивать автомат на слабо дышавшего, но все-таки живого апаша.

— Извини, дочка, — булькнул тот на прощание. — Криво вышло, самому стыдно.


Nashi koni shli ponuro,

Slabo chuja povoda.

Ja skazal emu: — Merkurij

Nazyvaetsja zvezda.


А Марек с женой ушли в ее комнату, где станок и зеркало. Подслушивать не хотелось, и Мухоловка присела прямо на ступеньки подъездной лестницы. Винила себя — не досмотрела, слабину дала. Понравился, что греха таить, парень, вот и не стала лезть в подноготную. Сочинил Ганс Христиан Андерсен сказку про Кая и Герду, но не обо всем поведал, не предупредил. И обернулась Снежная Королева — Змеей из кабаре «Paradis Latin». А не грех было и прежде задуматься. «С мамой... Как в тюрьме» — сказала Герда. Узнать бы сразу, что за змеюка такая дочь бросила!

Вначале думалось, не так все и плохо. Богемные страсти, пошумят да утихнут! «Тарантелла и Апаш, Нож и Паук» — чем не номер для кабаре? Может, и хорошо, что Змея не чужая, все-таки без крови решилось. Но потом вспомнила — Герда! Парень знал, кто пытался похитить малявку. Знал — и молчал! Значит, либо брат-гауптштурмфюрер, либо...


Pered boem bol’no tusklo

Svet svoj sinij zvezdy l’jut...

I sprosil on:

— A po-russki

Kak Merkurija zovut?


Марек никогда не думал, что снова сможет слушать вальс. «Кружатся листья в тихой аллее, расстилая ковер тоски...» «Осенний сон»!..

А потом хлопнула дверь. Ильза-Змея уползла молча, постояв пару секунд рядом. То ли заговорить не осмелилась, то ли просто запоминала, чтобы потом (в следующий раз!) не спутать. Анна же и головы не повернула. Знала — красивая, очень красивая...

Вышел Марек, присел к столу.


Noch’ zvenela stremenami,

Volochilis’ povoda,

I Merkurij plyl nad nami,

Inostrannaja zvezda.


* * *

— Гертруду... Герду больше не тронут. Ильза очень испугалась, кто-то пригрозил убить девочку. Послала за ней свою охрану, а получилось еще хуже. Она считает, виноват Гандрий... Харальд Пейпер! Но если это правда, виновен не брат, я сам!..

— Ничего не говори, мой Марек. И ни о чем не думай, хотя бы до утра...

Прошептала, простилась с собою-прежней — и в пропасть. Поцеловать не решилась, прижалась лицом к лицу, до дрожи в пальцах боясь сделать последний безвозвратный шаг. Молчала, врезая ногти в ладони, кусала губы, а потом и вовсе перестала дышать. Tiho, tiho... И ахнула, когда мир внезапно исчез, распавшись на разноцветные огни.



«Это ветер стукнул ставней...» — Невестка, первый номер. — Demonico. — Где-то возле Азор. — Квартал лореток. — Летать, танцевать и думать. — Больница и часовня. — У рыцаре | Аргентина: роман-эпопея: Кн. 3. Кейдж | В яблочко. — Шевалье Грант. — Марк Шагал. — Тонконогий очкарик. — Два цвета Вечности. — «Обуяла тарантелла...» — Я — Мельник! — Esigo rispetto! — Убить Дьявола.



Loading...