home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


В яблочко. — Шевалье Грант. — Марк Шагал. — Тонконогий очкарик. — Два цвета Вечности. — «Обуяла тарантелла...» — Я — Мельник! — Esigo rispetto! — Убить Дьявола.


1

Липы на Унтер-ден-Линден прекрасны, но Харальду больше нравились клены. Дед рассказывал: у каждого дерева свое волшебство. Клен дарует покой, уверенность в себе, пробуждает скрытые силы — именно то, что требуется сейчас.

Но волшебство — это сказки, клены же полюбились гауптштурмфюреру по иной причине. Вот она, причина, за невысоким забором! Красный тяжелый кирпич, большие окна, четыре этажа. Класс, где учился Одуванчик, — на втором. И клены вдоль тротуара, золотые, хоть монету чекань. Улица узкая, машину поставить практически негде.

— Ой, папа! Это «мерседес»? Новый, с дизелем? Я такой еще не видела. А тебя начальник ругать не будет?

Будет, конечно, но пару раз он рисковал — просил служебное авто, чтобы забрать Одуванчика из школы. Начальнику же, к счастью, не Козлу, помощнику, сказал правду. В классе, где учится дочка, кое-кого родители привозят и увозят на личных машинах. Школа непростая и, если присмотреться, не в полной мере арийская. От персональных авто несет не бензином, чесноком.

Помощник, вчерашний крестьянин из-под Штецина, разрешил и даже подмигнул на прощанье.

Теперь авто взять негде, разве что угнать, и Харальд обошелся мотоциклом. Его он тоже угнал. О шлеме, очках и накладных усах позаботился заранее. Оно того стоит — постоять у знакомых кленов, подождать, пока прозвенит звонок, откроется тяжелая высокая дверь, и побегут Одуванчики, веселые, живые. А он поглядит — и вспомнит.

Жена очень хотела второго ребенка, но сын колдуна упросил ее обождать. Чуял! С малышом скрываться куда труднее. Счастье, что он успел отправить семью подальше. Одно плохо: сейчас прозвенит звонок, другие родители, что уже стоят на тротуаре у золотых кленов, дождутся, а он — нет.

Курить было неудобно — мешали нелепые усы. В гости такие не нацепишь, распознают сразу, но в комплекте со шлемом и мотоциклетными очками — в самый раз. Усы и запомнят, о них и скажут на допросе.


* * *


Богемский Ефрейтор всерьез озаботился личной охраной сразу после выхода из Ландсбергской тюрьмы. Пивной путч и расстрел на Мариенплац в ноябре 1923-го смутили его нежную душу. С каждым годом к вождю НСДАП подобраться становилось все труднее, а уж охране рейхсканцлера мог позавидовать сам tovarishh Stalin. Берегли очень умно, прикрывая не только трепетное тело, но и смело контратакуя, даже если враг находится за океаном. В апреле 1933-го Гитлера приговорили к смерти боссы еврейской мафии в США. Наняли убийцу — Даниэля Штерна по прозвищу Щелчок. Местные нацисты хоть и предупредили вовремя, но всерьез озаботили. Щелчок считался лучшим, остановить его не удавалось ни сицилийским головорезам, ни агентам ФБР. И все-таки покушение сорвалось, убийце даже не позволили покинуть Штаты. Пейпер, узнав подробности лично от Агронома, оценил работу коллег. В самой же Германии потенциальным Штернам ловить нечего.

Все это гауптштурмфюрер СС Харальд Пейпер представлял себе очень хорошо. Но знал и другое — убивать можно по-разному. Порой и пуля в сердце — великая милость, Хорст Вессель («Знамена ввысь!..») это успел прочувствовать. Для невестки, Рождественской Елки, все только начинается, пусть не поспит ночами, думая о перечеркнутом крест-накрест рисунке. Это еще не боль, фрау Ильза Веспер!

Гитлера охраняют лучшие из лучших, умные, проницательные, хваткие. Но... «Он умрет, Ингрид, это я тебе обещаю». Сотрудник «стапо» имеет право обмануть агента, Мельник ученицу — никогда. «И умирать будет очень и очень плохо».

Слышишь, Адди? Мы начинаем.


* * *


Первая веселая стайка уже выбежала из дверей. Младшие классы, маленькие счастливые Одуванчики. Харальд очень боялся, что дочке не понравится школа. Лучшую выбирал, но и лучшая оказалась с изъяном. «Чесночные» авто, а еще — полно детишек из семей сослуживцев. Берлин — тесный город!

— Все очень хорошо, папа! Я меньше говорю и больше смеюсь, как ты и велел.

На малый миг Харальд закрыл глаза. Сейчас бы войти в калитку, встретить очередную стайку, улыбнуться, поцеловать дочь, вдохнув запах ее волос. «Папа! Ну не надо, я уже не маленькая!» Ручки, ножки, огуречик...

Работаем!

Марлевую повязку — подарок «профессора из Будапешта Ене» — на лицо! Чужой мотоцикл, шлем, очки, усы, словно брандмейстера — и нарисованная улыбка, лучшее средство от суицида.


Dunja, ljublju tvoi bliny,

Dunja, tvoi bliny vkusny...


Объекты уже на месте — молодая пара и мальчик со школьным ранцем за спиной, такой же светловолосый, как его Катарина. Обычно второклассника встречает мать, но сегодня и отец пришел. Скользящий график, два дня служба, день — выходной. Наверняка спешил, может, даже купил шоколадку с золотой печатью.

Мотор!


V tvoih blinah ogon’ i nezhnyj vkus,

Tvoih blinov sest’ mnogo ja berus’.


Ехал неспешно по противоположной стороне и только поравнявшись с объектами, резко развернулся. Пистолет, «жилеточный» Browning M 1906 третьего типа (привет, Гертруда!) уже в руке. Хороший он парень, Вилли Зауэр! И работник толковый, тридцать лет, а уже заместитель самого Ганса Раттенхубера, единственного и незаменимого стоглазого Аргуса, начальника личной охраны Великого Фюрера германской нации.


Dunja, davaj blinov s ognja,

Dunja, celuj sil’nej menja!


...Сначала — отца, две пули, обе в голову. Потом — женщину, тоже двумя. Не убивал бы, но взрослая и умная, слишком много запомнит. А ты, малыш, не прощай. Отомстишь — не обижусь.

Рдах... Рдах... Рдах!.. Рдах!.. В яблочко — в оба. Ходу!


Tvoj poceluj razgonit migom splin,

Tvoj poceluj gorjach, kak svezhij blin.


...Маску снять сразу за перекрестком, а усы пусть останутся, ищите брандмейстера, коллеги! И не гнать, не гнать, не спешить... Тебе обязательно доложат, Адди. Не скроют, побоятся! Начинай, s-suka, умирать!..

С Петром Лещенко Гандрий познакомился в Бухаресте, три года назад. Не по службе, просто захотелось. Привез домой пластинки, завел патефон. Катарине, его Одуванчику, очень понравилось.


Pomnish, kak na masljanoj v Moskve

V bylye dni pekli bliny...


2

Кристофер Жан Грант, репортер еженедельника «Мэгэзин», красы и гордости нью-йоркской прессы, наконец-то понял, что такое настоящий стыд. Вот он — кучей газет на простом деревянном столе! Бери, листай и красней, хоть до ушей, хоть до самой макушки.

Та-та-та! Ту-ту-ту! Мсье Кальмар честно отработал свои новые ботинки вместе с рубашкой и бутылкой коньяка из кантона Южный Коньяк. Мастер! Но не блеск чужого пера смутил потомка кажунов, заставив усомниться в самом себе. Смешной носатый пьяница, которому не всякий руку подаст, — смелый человек. А он, дикси из Штата Пеликанов, горсть от горсти родной бурой земли, простите, кто?

Мсье Жермен де Синес ответил и на это. Одна из статей так и называлась — «Трус». Первые строчки Кейдж даже подчеркнул: «Мы встретились в «пивоварне» на бульваре Сен-Жермен. Он присел за мой столик, маленький, пьяный, скверно говорящий по-французски...» Дальше Крис читать не стал — ввиду полной ясности. Теперь он понял, почему мсье Кальмар не стал затягивать встречу. Отдал газеты — та-та-та! ту-ту-ту! — попытался вручить чек, и адью! Вероятно, опасался прямого в нос. Напрасно! «Это же политика, малыш! Нельзя сейчас дергать Гитлера за яйца, нельзя!» Малыш все понял, за яйца дергать не стал. Спортивное приложение, «мы теперь — семья»... Статью же, вероятно, следовало озаглавить «Храбрый кажун».

Сказав «адью!», Кальмар уплыл не обратно в Париж, а в Испанию, где бомбят. Потому и заехал — переговорить с коллегами, собравшимися, как и он, за Пиренеи.

Успокаивало одно — документы из Берлина привезены не зря. Теперь о Северной стене говорит вся Европа, никакому Геббельсу, восстань он из могилы, не опровергнуть. Тони Курц и Андреас Хин-терштойсер взяли Норванд. Вот вам всем!

Мсье Кальмар разыграл партию филигранно. Первая статья — ни о чем, светские слухи. Северная стена? Какая еще стена? Нет, дорогие читатели, это совершенно неинтересно. Вот последний скандал с известной всем нам мадемуазель Фифи!.. Потом — письмо дорогого читателя, не кого-нибудь, самого Пьера Аллэна, скалолаза из группы «Бло». Интересно! Ну, если интересно... Однако, уважаемые мадам и мсье, нельзя же принимать всерьез какой-то листок бумаги с каракулями! Во-первых, это не почерк покойного Тони Курца... Что? Его почерк? Не-е-ет, не может быть! И что значит — не покойного? Живого? Ерунда, кто его видел после Норванда?

Под конец коллега не просто удивил — врезал под дых. Интервью с Курцем и Хинтерштойсером на всю полосу. Фотографии — и свежий номер парижской газеты на первом плане, дабы сомнения отсеять. Рядом с Курцем — лично Жермен де Синес. Улыбка до ушей, клюв до небес. Та-та-та! Ту-ту-ту! Ля-ля-ля, подумаешь, уравнение Ферма! Где снято? Где-то во Франции, дорогие читатели, где-то во Франции. Отношения с соседкой Германией сейчас сердечные до икоты, можно сказать, в едином строю спасали народы Швейцарии. «Совместно пролитая кровь», как верно выразился сам Леон Блюм, та-та-та! ту-ту-ту! Но иногда из Берлина дует холодный ветер. Неприятный такой ветерок... Что? Я о погоде, мадам и мсье, исключительно о погоде.

«Спасибо всем, кто помог нам восстать из мертвых! — сказал в интервью Тони Курц. — Вы — смелые люди!»

При избытке воображения Кейдж, маленький, пьющий, скверно говорящий по-французски, мог отнести эти слова и к себе. При очень большом избытке.


* * *


Жан-Пьер Мюффа вернулся со службы ближе к вечеру, на закате, когда горизонт уже рассекла черная трещина. Остановил мотоцикл, снял фуражку.

— Любуешься?

Кейдж встретил его на улице, у ворот. Специально вышел, дабы поговорить без помех. Присел на старую растрескавшуюся скамью и принялся смотреть на небо. «Может, завтра все развеется туманом...» Не развеялось. Днем из Авалана уехали еще несколько семей. Остальные ждут — и тоже смотрят на черный рубец. Jedem das seine!

— Запрос в Оран я отправил, — сообщил Мюффа, усаживаясь рядом на скамью. — Доведу дело до конца, что бы там кюре не говорил. А остальным пусть будет стыдно, за то, что плевали ей вслед.

Ей... Похороны Натали Кабис — завтра. К отцу Юрбену уже приходила делегация с требованием не отпевать колдунью и не погребать в освященной земле. Из дома священника они не вышли — вылетели, опережая собственный визг. Но всех не воспитаешь добрым пастырским кулаком.

— Жан-Пьер, дай мне ключ от часовни. Если надо, паспорт в залог оставлю. Только я без тебя туда пойду. Один! Ладно?

Сержант усмехнулся, блеснул синими глазами.

— Одному не выйдет, Кретьен. Но мешать тебе не станут.

Помолчал немного.

— Завтра утром. Когда увидим восход.

Хотел сказать «если», но в последний момент передумал.


* * *


Из-за поросшего редким лесом холма донесся хриплый бас соборного колокола, напоминая о сегодняшних похоронах. Кейдж перекрестился и, уже по привычке, поглядел в небо. Вчера распогодилось, ветер унес тучи за Пиренеи, где всегда безоблачно. Сегодняшний день тоже обещал быть ясным. Солнце пришло проститься с Сольвейг...

Ключ ему передал не сержант Мюффа, а его младший брат, Поль-Константин. Отчего так, объяснять не стал, и Крис решил, что жандарм перехватит его где-нибудь по пути. Однако ни на улице, ни позже, на узкой лесной тропе, никто не встретился. «Одному не выйдет», но пока он один. Больше по привычке, а может, радуясь прохладному осеннему солнцу, Крис сделал несколько снимков поросшего кустарником поля, затем закинул «Contax II» за спину. В часовне На Камнях фотографировать не собирался. Не за тем шел.

Уже стоя на низком каменном крыльце перед стальной дверью, Кейдж обернулся. Никого! Всю дорогу казалось, будто кто-то смотрит в спину, шумит палой листвой за ближайшим деревом, но чувства обманули.

...Знакомый сырой дух, полутьма, белая тень справа от входа. Дверь Крис решил не закрывать, в часовне и так мало света. Даже витраж, словно перепутав утро с вечером, был странно тускл и мертв.

— Pater noster, qui es in caelis; sanctificetur nomen tuum; adveniat regnum tuum...

Знакомые с детства слова приободрили, придали сил. Кейдж уже давно бы пришел сюда — на следующий же день после странной встречи со странной девушкой возле часовни. Не решался, заставлял себя сомневаться. Но после короткого заголовка так и не прочитанной статьи он, маленький, говорящий по-французски с мягким кажунским акцентом, давно уже протрезвевший, собрался в недальний путь.

— ...Iat voluntas tua, sicut in caelo et in terra. Panem nostrum coti-dianum da nobis hodie...

Голос звучал тихо, растворяясь в сыром воздухе. Короткая молитва стала бесконечной, распадаясь на слова, на звуки, на сотни маленьких ступенек, ведущих в темноту, под срез витража с Мадонной. Ступать трудно, ноги вязли в пыли, в древнем потревоженном прахе.

— Icut et nos dimittimus debitoribus nostris; et ne nos inducas in tentationem; sed libera nos a malo...

Наконец «Amen», последняя, самая трудная ступень. Можно идти прямо к цели, но Кейдж повернул направо, к белому силуэту на серой стене. Склонил голову — и внезапно улыбнулся.

— Простите, excellence! Мне следовало догадаться раньше. В мире Божьем есть таки справедливость. Вы, страж Грааля, не прокляты, вы остались им навсегда. И это не мука, но высшая честь. Вы не пугаете людей, а пытаетесь предупредить. Но я был слеп и глух, как и все мы. Не судите нас слишком строго.

Сказал — и неспешно прошел к витражу. Поглядел на цветные стекла, надеясь, что сквозь них проглянет солнечный луч. Не дождался, сотворил крест — и опустился на колени.

Venit...

Время сгустилось, упав на плечи, сдавило грудь, колени утонули в камне, а перед глазами кто-то незримый опустил тяжелое непрозрачное покрывало. Он, гость из далекой земли, нескладный чужак в очках с большим «минусом», стал частью единого целого, камнем от камней, прахом от прахов. Время, его объявшее, поднявшись до самой души, захлестнуло и потекло снизу вверх под самые своды. Наконец из невероятного далека еле слышно донесся голос:

— Встань, шевалье Грант. Ты воздал Ему честь — и Он принял тебя в число защитников Своих.


* * *


Заговорить Кейдж решился только на крыльце, отдав ключи старшему Мюффа. Младший, Поль-Константин, топтался поодаль, а прямо на тропинке, в двух шагах, стоял Август фон Брок, рыболов и отставной офицер.

Крис не удивился — этого и ждал. Оглянулся, развел руками:

— Извините, если сделал что-то не так.

Рыболов внезапно улыбнулся:

— Давно догадались?

Репортер «Мэгэзин» искренне удивился:

— И догадываться нечего. Если на картинке написано «Gradalis», значит, это либо выдумка — либо Грааль именно там, где надпись, в нижней части витража. Святая Дева стоит на зеленой лужайке — это большой цельный кусок. Может быть, из стекла, но Lapis Exilis подобного же цвета. Над ними — Богородица и Христос-младенец. Такое не может быть соблазном, мсье Брока. Это капорет над Граалем.

— Был, — негромко поправил его рыболов. — Пока святотатцы не подняли на Него руку. Сейчас Он — лишь память, как и Чаша в Валенсии. Приходят сюда не так и редко, шевалье Мюффа даже составил Annales Exilis, нашу летопись.

— Потом напишу и о тебе, Кретьен, — усмехнулся сержант. — В этом году — ты пятый. Правда, немцы пришли вместе.

Кейдж вспомнил: «Не так давно в Авалан приезжали гости, целых четверо». Не огорчился. Путь открыт для каждого, а дорога не столь и трудна. И не в нем вовсе дело.

— Мсье... Шевалье Брока! Но что сейчас происходит в городе...

— ...И в небе? — подхватил эльзасец. — Уже говорил: не знаю. Может, огонь, вырвавшийся на волю полтора века назад, настиг-таки потомство грешников. А может...

Помолчал немного — и посмотрел прямо в глаза.

— Может, шевалье Грант, причина лично в вас. Или во мне. Или еще в ком-то. Я спрашивал у Грааля. Бесполезно, Он молчит!


3

Марек, закинув руки за голову, вытянулся на простыне и задумчиво молвил, глядя на неровные потолочные доски:

— Скоро придет Марк Шагал. Прикидываю, что он увидит. Окно разбито, возле него — куча патронов калибра 11,43 миллиметра, а на самом видном месте — два матраца... Умыться, я, пожалуй, успею. А еще успею отнести тебя в твою комнату.

Анна улыбнулась. Новый, восставший из Хаоса, мир был пока очень и очень маленьким, в пределах прямого взгляда. Марек, его лицо, картины у близкой стены, потемневший от времени потолок. И она сама, непривычная, с очень тонкой кожей и спокойно бьющимся сердцем. Мир еще следовало исследовать, научиться в нем жить, а заодно подумать, кем она теперь стала. Но это ничуть не пугало, страх остался позади, в привычной, но уже навек исчезнувшей Вселенной.

Новый мир — и новая жизнь. С чего начать?

Она приподнялась на локте, подтянула одеяло под подбородок и поглядела мужчине в глаза.

— Хочу предупредить, мой Марек. Я умею читать твои мысли. Это не хорошо, и не плохо, просто знай об этом. И, если хочешь, «мой» могу больше никогда не говорить.

— Я твои тоже, — очень спокойно ответил он. — А насчет «мой» я уже подумал.

Пол ушел вниз, доски потолка стали ближе, Анна резко выдохнула и закрыла глаза. Воскреснуть нелегко, но еще труднее сделать следующий шаг. «Лазарь, выйди вон». Позади пещера, сброшенный саван и трупный тлен. А впереди нет пока ничего, только ее Марек, его крепкие руки, только дурманящий голову запах его кожи...

Надо жить дальше, Лазарь. На полу — патроны калибра 11,43 миллиметра из автомата Жожо, а Марк Шагал спешит не только к своему деловому партнеру, но и к ней, представителю Национального Комитета в Европе.

— Положи меня на кровать, мой Марек, умойся и надень костюм. Я буду готова через десять минут и успею повязать тебе галстук, а потом помогу приготовить кофе. Патроны пусть лежат, у твоих художников краска иногда капает с мольберта. И еще... Нет, этого не скажу, только подумаю, а ты — угадаешь.


* * *


Марк Шагал дочитал страницу, мотнул лохматой головой, взялся за следующую. Скользнув взглядом, хмыкнул.

— Я вам не говорил, Марек, что вы taki акула-людоед? Такой договор можно подписывать только слезами, смешанными с кровью. Что вы творите с бедными нищими художниками?

— Пытаюсь сделать их богатыми, — heer kapitein невозмутимо отхлебнул кофе. — Распоряжаемся картинами только мы, Марк, иначе распродадут за бесценок. И — никаких пока аукционов, только выставки. Ждем! Но пару картин хорошо бы подарить кому-нибудь из самых известных коллекционеров — понятно, при условии, что он скажет нужные слова прессе. И не забывайте повторять: настоящее искусство стоит настоящих денег.

Тезки расположились за столом. Анна хотела уйти, но Шагал убедительно попросил остаться. Чтобы не мешать, она поставила стул в двух шагах, возле окна, откуда лучше всего виден платан. Тучи разошлись, солнце вызолотило листву, небо казалось глубоким и очень чистым. Мир был прекрасен.

— Нет, вы даже не акула. Вы, Марек, демон диббук. И можете не рассказывать мне про своих уважаемых родственников, на ваш счет я уже давно все понял. Вы, Марек, хоть и голландец, no taki da. Надеюсь, это обстоятельство не сильно расстроит прекрасную мадемуазель?

Художник улыбался, но глаза смотрели серьезно. Секретный агент Мухоловка улыбаться не стала.

— Я не состою в НСДАП, мсье Шагал.

Марк-тезка, встав, шагнул ближе, стер усмешку с лица.

— Мадемуазель Анна! Мне не слишком по душе kontora, которая выписала вам билет во Францию. Как вы понимаете, я имею в виду не ваших коллег по Национальному Комитету. Но за вас мне поручились очень уважаемые люди...

— Мне выйти? — Марек, встав, взялся за висящий на стуле пиджак.

Сестра-Смерть шевельнула губами.

— Нет!

Шагал поглядел на нее, потом на тезку-капитана.

— Знаете, Марек, вы начинаете мне нравиться. И не только потому, что бросили пить. Редкий случай, но, кажется, svoja svoih poznasha. Слушайте оба! Очень уважаемые люди в Соединенных Штатах Америки велели вам напомнить: «Вот, Я предаю в руки твои Иерихон и царя его, и находящихся в нем людей сильных»[70].

Художник нахмурился, сжал кулаки.

— Но... Не хочется это повторять, друзья, однако я обещал. О самом же царе иерихонском да будут вам наказом слова царя иного, Иосии: «Оставьте его в покое, никто не трогай костей его». И так до времени, которое еще не наступило.

— Это как? Гитлера не трогать? — растерянно отозвался Марек.

Шагал развел крепкими руками:

— Судите сами. Иногда мудрость бывает неподъемной. Я бы задушил ублюдка прямо сейчас, но, вероятно, есть обстоятельства, мне пока неведомые.

Секретный агент Мухоловка улыбнулась:

— Я плохо помню Библию, мсье Шагал. Но там было что-то про срок и приговор.

Художник посмотрел ей в глаза.

— Вы правы. «Ибо всякой вещи есть свой срок и приговор...»[71]

— «...Ибо зло на совершившего тяжко ляжет»[72], — отчеканила Анна Фогель.


4

Возле чугунной ограды, в свете фонаря...

Уже стемнело, и Харальд очень надеялся, что светлоглазая не увидит его лица. Потому и заговорил, когда электрический огонь остался далеко за спиной. Слова выдыхал по одному, словно облачка пара в крещенский мороз.

— Что... ты... ему... рассказала!

Не сдержался — воткнул в последнем слове восклицательный знак вместо вопроса. Не в полный голос, но этого хватило, чтобы Ингрид отшатнулась.

— Н-ничего! Совсем ничего, только: «До свидания, доктор!» Он сказал — я выслушала, и все. Харальд, на такое даже у меня ума хватит.

Гауптштурмфюрер понял: не лжет, и перевел дух. Но все равно, плохо, плохо, плохо!..

— Ингрид! И-ингри-и-ид, девочка! Я же предупреждал — никакой нелегальщины! Ты не умеешь, тебя не учили, тебя обманут с ходу. Оглянуться не успеешь — и окажешься в Аду, где никто не поможет, ни я, ни Господь Бог!

Баронесса фон Ашберг с силой провела ладонью по лицу.

— Тогда ты назначишь другого командующего, Харальд. Есть вещи важнее твоей конспирации. Доктор Ган заболел, я принесла лекарства, дала денег. Квартира его тетки, не думаю, что она напишет в «стапо».

Сын колдуна на миг закрыл глаза, ловя далекий зеленый отсвет. Smrt, ты рядом, ты никуда не ушла. Они со светлоглазой — на ноготь, на тонкий волосок.

Взял за плечи, до боли сжал пальцы.

— Ты... Ты не должна была идти к этому доктору. Ты меня подвела. Ты...

Остановился в последний миг, сообразив, что сейчас ударит — губами в губы. Испугался, отступил на шаг. И не приказал — попросил:

— Пожалуйста, не делай так больше. Ладно?

Она, взглянув жалобно, потерла плечо, затем поправила влажный от дождя плащ.

— Извини... Не буду. Но доктор Ган — не провокатор, я точно знаю.

Разведчик понял, что спорить бесполезно. Улыбнулся, достал из кармана мятую пачку сигарет «Ramses».

— Ну что с тобой делать, товарищ Вальтер Эйгер? Давай рассказывай про своего не провокатора.


* * *


Тонконогих очкариков с университетским дипломом, вступивших в СС уже после январской Победы, Пейпер не почитал за людей. В самые первые годы «Эскадрилья прикрытия» собирала лучших, не в пример «коричневой» банде Эрнеста Рема с его адъютантами в помаде. СС очень напоминала Харальду югенбунд, стаю голодных и злых, однако честных и очень дружных. Но взяли власть — и покатилось. Зачем доктору философии черный мундир? Ясное дело — для лизания начальственных сапог! Лизать же можно по-всякому, например, составить родословное древо Агронома, дабы вывести его род от короля Генриха Птицелова — тоже в некотором роде специалиста по сельскому хозяйству. Когда рейхсфюрер показал ему («Пока только между нами, Харальд!») богато разрисованный пергамент, потомок мельничного подмастерья никак не мог поверить, что это всерьез.

Тонконогие в СС — худшие из холуев. А, извините, в подполье?

Нажал на кнопку звонка, подождал, пока откроют.

— Хайль Гитлер!

Голоса не пожалел, рукой дернул не хуже, чем на строевом смотре. И принялся ждать. Дождался! Вначале — кашель, потом робкое «Зиг!..» Харальд набрал в грудь побольше воздуха:

— Гр-р-ромче, унтершарфюрер!

— Зиг... Зиг ха-айль!

Пейпер перешагнул порог, захлопнул дверь, подождав, пока лязгнет язычок американского замка.

— Стойку «смирно» еще не забыли? Значит, «смирно». Руки на бедра, подбородок вверх.

И — полюбовался результатом. Унтершарфюрер был в махровом халате и тапочках. С повязкой на горле — зато без очков.

— Мы с вами дважды встречались в приемной рейхсфюрера СС. Не забыли? От-ве-чать!

— Нет... — Глухо, словно из колодца.

В серых близоруких глазах — пусто. Сын колдуна поглядел на тапочки. Стоптанные, без задников, из левой торчит большой палец. Спекся, тонконогий?

Протянув палец, ткнул побольнее — прямо между ребер. Дохнул табаком в лицо.

— Две дорожки, унтершарфюрер Отто Ган! Раз! И два! Первая — подвал, где вешают за яйца. Запоете быстро, но голос будет, как в папской капелле... Смир-р-р-рно!

Провел ногтем по холодной докторской щеке.

— И вторая дорожка. Вы сейчас мне, сотруднику «стапо»...

Достал бронзовый жетон (не свой, понятно, Хуппенкотена), поводил перед пустыми глазами.

— ...рассказываете все. И прежде всего, кто вам помогает здесь, в Берлине. Тогда — трибунал, разжалование, служба в охране лагеря. Будете «болотных солдат» пасти. Зато при яйцах. Выбор ясен? От-ве-чать!

Улыбка на бледном, ни кровинки, лице смотрелась еще страшнее, чем на марлевой повязке.

— Значит, вы ее взяли... Попаду в Ад. Но если так, чего тянуть?

Удар был отменный — классический правый апперкот. Харальд устоял чудом, но ненадолго. Отто Ган упал на него, сбив с ног, свалив на холодный линолеум. Пальцы сомкнулись на горле, надавили, впившись ногтями в кожу. В глаза плеснуло зеленое пламя...

Н-н-нет!

Вывернулся, сбросив чужое тяжелое тело, перехватил запястье. Болевой!.. Дождался первого, сквозь зубы, стона и только тогда отпустил.

— Очень хорошо, доктор! Птицелова я вам, так и быть, прощаю.

Встал, открыл дверь.

— Заходите, Ингрид! С товарищем Отто Ганом мы уже познакомились. Между прочим, вы были правы.


5

До похорон оставался еще час, но Кейдж уже надел свой единственный костюм и чистую рубашку. Черный галстук подыскал ему младший Мюффа. Он же передал просьбу брата — подождать, пока сержант вернется. Крис, даже не задумавшись о причине, вернул пиджак в шкаф, накинул сверху плащ и, выйдя из калитки, сел на знакомую скамью. День стоял ясный, солнечный и очень спокойный. Такими же, теплыми и тихими, были осенние дни его родного палеолита. В Сен-Пьере дожди случались не слишком часто, граница влажных субтропиков проходила южнее, по срезу бесконечных болот. В Новом Орлеане с его затяжными ливнями «сезона ураганов» маленький кажун чувствовал себя поначалу неуютно. «Ты что, Кейдж, боишься воды?» — смеялась Анжела и тащила его прямо под теплый дождь.

Подъехал Мюффа, заглушил мотор мотоцикла.

— Пойдем, Кретьен! Есть разговор.

Провел в комнату, усадил за стол, сам сел напротив. Блокнот, карандаш...

— Допрашивать тебя, Кретьен, под протокол пока не стану, спрошу просто. Фамилия Сухомлянский тебе ничего не говорит?

Репортер поймал слово-змейку за последнюю букву, разрубил на части. Су-хо-млян-ский...

— Нет, даже не слышал.

Уточнять, что да почему не стал, сообразив, что за этим столом не он задает вопросы. Сержант, поймав ногтем кончик сплющенного носа, поскреб в задумчивости.

— Попробуй еще раз. Понимаешь, Кретьен, я тебе не верю.

Оставалось развести руками. Сержант сжал губы, открыл блокнот.

— Ладно, зайдем с другого конца. Как ты считаешь, репортеры из «Мэгэзин» занимаются во Франции исключительно своими профессиональными обязанностями? Я имею в виду журналистику.

Кейдж вспомнил Монстра, но ответил без запинки:

— Исключительно журналистикой. И еще немного — личной жизнью.

Не солгал. Джо — не репортер, он аппаратуру таскает.

Мюффа, покивав, перелистнул пару страниц.

— А тебя не удивила, Кретьен, наша первая встреча? Я — обычный сержант жандармерии, но о тебе уже знаю. И о коллегах твоих тоже.

«Меня раскрыли? Да, меня раскрыли. Это ужасно, это чудовищно, кошмар, рапорт бри-га-ди-ру...» Крис усмехнулся. Со всех сторон обложили! «Где я им шпионов возьму?»

— После аварии я и соображал-то через раз. Потом удивлялся, но недолго. Ты сейчас, Жан-Пьер, как я понимаю, при исполнении?

Сержант, блеснув голубыми глазами, встал, расстегнул мундир, стащил с плеч.

— Так устроит?

— Вполне... К Пиренеям перебрасывают войска со всей Франции. Зачем? Испания нападать не собирается, ей не до того. А итальянский флот зачем-то идет к Балеарским островам. Кажется, Леон Блюм и Муссолини решили повторить за Пиренеями «Швейцарский зигзаг». А мы — иностранцы. Обычно в таких случаях полицию щедро оделяют скипидаром.

Мюффа невозмутимо кивнул:

— Все так. Но иностранцев мы обязаны брать под наблюдение по факту прибытия, а о вас Париж сообщил за сутки. Скажи, твой шеф, Джордж Тайбби, имеет отношение к так называемому «Национальному преступному синдикату»? Это ваша мафия, Кретьен, если ты не понял.

Крис подавился воздухом.

— Не отвечай, я догадался. И с Меером Лански, «бухгалтером мафии», Тайбби тоже не связан? При чем здесь мы, спросишь? Оружие, Кретьен, оружие! Испанское правительство согласно покупать его у кого угодно — и за любые деньги. А деньги считает бухгалтер. И — последний шажок. Самые лучшие агенты — родственники, они реже предают...

Самое время сходить с ума. Кристофер Грант знал младшего босса не один год. Многим Джорджи грешен («как сядешь, так и слезешь!»), но мафия? Не ездил бы он на старом битом «крайслере» 1929 года! И деньги бы у брата не занимал. Подставили парня? Но кому он во Франции дорогу перешел? Меер Лански? Какая чушь!..

— Его, Джорджа Тайбби, брат, насколько я знаю, женится, — продолжал сержант, перелистывая блокнот. — Невеста, мадемуазель Лорен, — сестра твоей, Кретьен.

Шлепнул блокнотом о стол и подвел итог:

— А ты ее фамилии не знаешь. Да-да, Сухомлянская. Бьерк-Грант — это по отчиму, причем уже по третьему.

Кейдж вспомнил о странном письме, полез в карман пиджака, но такового не обнаружил. В шкафу пиджак — красивый, выглаженный, недавно перешитый...

Стой!

«Удачи! А пиджак отдайте в здешнюю мастерскую. Там очень прилично шьют».

— Что-то вспомнил, верно? — усмехнулся сержант. — Разговор этот я затеял для того, чтобы ты подумал, о чем в комиссариате рассказывать. Там, знаешь, не такие легковерные... А настоящая фамилия Меера Лански... Догадался? Сухомлянский, 1902 года рождения, уроженец города Гродно. Вот такие у нас выходят совпадения.

Кейдж кивнул, не желая спорить, хотя совпадением тут и не пахло. «Это же сама Ильза Веспер! Это же «Структура»!..» Он еще пытался предостеречь.

«Лорен! Мне кажется, Джордж влип». Как в воду глядел!

Глухо ударил колокол, раз, другой, третий. Мюффа встал, сотворил крест.

— Забудем. Пора...


* * *


Два цвета Вечности: белый, черный...

Впереди те, кто безгрешен, дети из соборного причта — маленькие ангелы в белых ризах. Им путь открыт, они ведут за собой прочих, тоже в белом. Первый цвет — надежда.

За ними — женщины в черном со свечами, безутешные плакальщицы, они провожают, заставляя остальных вспомнить, сколь коротка и бренна жизнь. Из праха во прах. Второй цвет — горе.

— Не думал, что вы придете, шевалье Брока. Не думал, а следовало бы... Простите!

— «Шевалье» мы с вами только там, возле часовни На Камнях, мсье Грант. Вы правы, я почти не бываю в Авалане. Живые мне не рады. Но сегодня я пришел не к живым.

За белым и черным — тот, кто сопровождает, с кем не страшно переступить черту, проходимую лишь однажды. Отец Юрбен спокоен и суров. Молитвенник в крепких пальцах, черная траурная риза, вместо шляпы-«сатурно» — четырехугольная, увенчанная помпоном биретта. Он — главный, на нем Чин Ангельский, именно ему предстоит передать душу тем, кому надлежит вершить Суд. Тяжела ноша, но широкие плечи не гнутся, взгляд спокоен, походка мерна и тяжела. Vade mecum, душа. Не бойся!

— Мне нечем гордиться, мсье Брока. До Америки так и не доплыл, по-прежнему где-то возле Азор. Я нашел реликвию, увидел ее, но не более. Рыцари из книжки искали не только честь, но и силу.

— Вот вы о чем! Опасные у вас мысли, мсье Грант. Хотите повернуть Время вспять, воскресить, спасти, разрешить от грехов? Вы понимаете, Чья это власть? Перечитайте еще раз вашу книжку. Искатели Грааля не получили никакой силы. Чаша Господня могла исцелить и напитать, но вы, мсье Грант, здоровы и не голодны. Все прочее — ересь. Но если хотите, можете обрушить мир, у санкюлотов в 1793 году это получилось. Моим предшественникам пришлось много потрудиться, прежде чем Lapis Exilis вновь стал безопасен. Не трогайте капорет, пожалейте Вселенную. Ей и так достается.

Тяжелый темный гроб несут самые сильные. Впереди Максимилиан Барбарен и Жан-Пьер Мюффа, власть светская, держава и меч. Поверх деревянной полированной крышки — Знамя Авалана, древнее, утратившее краски, с раздерганными в нити краями. Его привезли с собой ссыльные гугеноты, спрятав от зорких королевских глаз. Ни надписей, ни рисунков, только неясные смутные контуры, тени давней забытой славы. Никто не скажет уже, кто собирался под ним. Городской цех? Отчаянная банда наемников-ландскнех-тов? Память без памяти...

Бом-м-м-м... Бом-м-м-м... Бом-м-м-м... Соборный колокол бдит, отгоняя хриплым гудением тех, кому не место в скорбном шествии. Vade retro, Враг!

— Вы смотрите с высоты человеческого роста, мсье Грант. И думаете, как человек. Я такой же, звание Рыцаря-Рыболова — только память о Прошлом, почет, но не власть. Некоторые мои братья были способны на большее, но их уже нет. Человеку трудно пропустить через себя силу Грааля. Вас удивляет, почему никто во всей Франции, кроме нас, не видит трещину в Небесах? А я не удивлюсь, если завтра Авалан исчезнет не только с лика Земли, но и со всех географических карт, из книг и вообще из памяти. А здесь будет только зеленое поле и колючий кустарник.

— Я не рыцарь, мсье Брока, всего лишь репортер. Родом из маленького городка, где кино крутят в церкви, потому что больше негде. Но меня с самого детства приучили никогда не сдаваться. Мы — Юг, мы — дикси, нас разбили и втоптали в грязь, но мы встали. Здесь тоже Юг, мсье Брока, предки этих людей не просили пощады. Но сейчас мне кажется, что хоронят не только Натали Кабис, но и город Авалан.

За гробом — люди, обычные, грешные. Каждому из них уготован тот же путь, те же цвета, то же знамя на гробе. Их не слишком много. Сразу за той, которую провожают, — зонтики, суетное, но верное войско отца Юрбена. За ними стройная колонна с траурными повязками и красными ленточками в петлицах. Коммунисты явились все — партийная дисциплина. Проходя мимо дома, в который уже никогда не вернется Натали Кабис, соратники Барбарена молча вскидывают сжатые кулаки. Прощай, tovarishh!

А над всем и всеми — над цветом белым и цветом черным, над старым истертым знаменем, над зонтиками и ленточками, над мертвой и над теми, кто еще жив...

«Он глядит в недвижном взлете, словно демон тьмы в дремоте...»

...Ворон.

Ему не страшен колокольный звон, его не прогонят молитвы и четкий пролетарский шаг по брусчатке. Невидимый, но сущий, распростер он крылья над обреченным городом.

— Nevermore!

А больше — никого. Закрыты ставни, и двери закрыты, никто не вышел из дому, даже не выглянул из окон. Авалан не пожелал проводить безумную колдунью, доверив это горстке тех, без кого не устоит земля. Черно-белая соль на истертом булыжнике древней улицы.

Бом-м-м-м... Бом-м-м-м... Бом-м-м-м...

— Теперь вы шевалье, защитник Грааля, мсье Грант. Когда все начнет рушиться, приходите в часовню — и сотворите молитву обо всех прочих. Ни чем иным вы уже не поможете. И — ради вашего вечного спасения! — не прикасайтесь к Зеленому Камню. Вы меня поняли, мсье Грант?

— Понял. Jedem das seine!

Цвет белый, цвет черный, темный гроб, старое знамя. Зонтики, сжатые кулаки. Ворон.

Вечность...


6


Abballati abballati

Fimmini schetti e maritati!


— Импровизируем, импровизируем, Марек! Самое удачное запомним и закрепим. Главное в «l’amor nuovo» — или мы рядом, бок о бок, рука в руке, — или я в центре, вы чуть поодаль, Солнце — и планета. Начали, раз-два-три-четыре!


Завязалась, закипела,

Все идет живей, живей,

Обуяла тарантелла

Всех отвагою своей...

Эй, простору! шибче, скрипки!

Юность мчится! с ней цветы,

Беззаботные улыбки,

Беззаветные мечты![73]


На «вы» — потому что работа, репетиция, урок. Трико, балетная пачка, пластинка под острой иглой. Учительница и ученик, партнеры, все строго и четко, улыбки тоже для сцены, для зрителей, словно нарисованные яркой краской по белой марле. Раз-два-три! Раз-два-три! Раз! Два!..

— Еще раз, еще! Кружим, кружим, правую вверх! Голову! Проходка... Пе-ре-скок! Плечи ровнее... Pas emboites... Ну, Марек, когда вы запомните? Pas emboites — на месте! Подбородок выше, выше! Представьте, что вы — тореро. Проходка...

...Но если умеешь читать мысли, если рядом с тобою — не просто партнер, если рука в руке, если слышишь, как бьется чужое — нет, нет, не чужое! — сердце...


Эй,синьор,синьор! Угодно

Вам в кружок наш, может быть?

Иль свой сан в толпе народной

Вы боитесь уронить?

Ну, так мимо!.. шибче, скрипки!

Юность мчится! с ней цветы,

Беззаботные улыбки,

Беззаветные мечты!


— Я еще очень боюсь, мой Марек! Особенно вначале, когда ты меня целуешь... Боли боюсь, боюсь самой себя. Мне скоро двадцать семь, как и тебе, но я женщина... Женщина, которая ничего не умеет — только закусывать губы и закрывать глаза, чтобы ее мужчина не догадался.

— Ты ничего не боишься, Анна. Просто не можешь до конца поверить — и себе, и мне. Я никогда не спрошу вслух, что с тобой сделали... Нет, ты все равно сильнее, ты ничего не забудешь, но станешь выше. Мы не вырвем из памяти Прошлое, оно останется с нами, чтобы в Будущем, твоем и моем... Нашем, нашем, нашем! Мы не забыли, кто мы есть. Не закрывай глаза, они у тебя очень красивые.


Вы, синьора? Вы б и рады,

К нам сердечко вас зовет...

Да снуровка без пощады

Вашу грудь больную жмет...

Ну, так мимо!.. шибче, скрипки!

Юность мчится! с ней цветы,

Беззаботные улыбки,

Беззаветные мечты!


— Наше будущее уже наступило, мой Марек. Нам дадут два марсианских ранца, оружие и карту. Пятьдесят на пятьдесят! Или твой брат-гауптштурмфюрер хочет заманить нас в ловушку, и тогда ты выстрелишь мне в висок, прежде чем распорядиться последней пулей, — или...

— Только «или», Анна. Гандрий, мой брат, убьет меня в бою, в поединке, сам убьет — но не предаст в чужие руки. Не из доброты, не из-за родной крови. Он — Мельник, я — Крабат. Мельник никому не подарит радость бросить мне в лицо: Sada je tvoje vreme! Сейчас он с нами честен, насколько может быть честен Теофил-Teufel.


Вы, философ! дайте руки!

Не угодно ль к нам сюда!

Иль кто раз вкусил науки —

Не смеется никогда?

Ну, так мимо!.. шибче, скрипки!

Юность мчится! с ней цветы,

Беззаботные улыбки,

Беззаветные мечты!


...Мысли не мешают словам, лишь делают их едва заметно теплее. И чаще обычного глаза смотрят в глаза.

— У нас пока нет сценария, Марек, даже его идеи. Итак... Нас двое: он, она. Наша... Нет, Марек, конечно же не наша — их история. Вначале «sposa» — счастливый танец счастливых людей. Потом... Потом — «l’amor nuovo», что-то случилось. Новая любовь... Он встретил кого-то? Она? Счастье кончилось, покоя нет, есть ревность, рука сжимает руку, отпускает... Давайте еще раз попробуем. Вначале вместе, рядом — вальс, Марек, вальс! — потом нас отбрасывает в стороны, я — Солнце, вы — планета... Начали! Раз-два-три! Раз! Два!.. Проходка, голову выше, выше!..


Не робейте! смейтесь дружно!

Пусть детьми мы будем век!

Человеку знать не нужно,

Что такое человек!..

Что тут думать!.. шибче, скрипки!

Наши — юность и цветы,

Беззаботные улыбки,

Беззаветные мечты!


Зеркало отражает их, двух стройных молодых людей в серых трико, — первый зритель, равнодушный, холодный. Изображение, плоское и двухмерное, уходит в самую глубь, чтобы стать тонким слоем Памяти, летописью, которую никто никогда не прочтет. Но им, счастливым несмотря ни на что, нет до этого дела. Урок, репетиция, работа... Корректное «вы», улыбка для зрителей, не для того, кто рядом, чью руку сжимает твоя рука. Перевернута пластинка, острая игла вновь опускается вниз.

«L’amor nuovo» — потерянный покой. «Demonico» еще впереди.


Нашу пляску начинаем,

Всех красоток приглашаем!..


7

Только над ярким морем переливающегося неона (Унтер-ден-Линден, вот ты какая!) Гандрий Шадовиц, потомственный колдун, сын народного учителя из маленького сорбского города Шварцкольма, что в Саксонии, внезапно понял, что охрип и совершенно продрог. Нащупав негнущимися пальцами переключатель на поясе, включил обогрев и попытался сглотнуть. Горло было сухим, словно он хлебнул огня. Удивился, но тут же сообразил. Кричать меньше надо, камрад! Никто не услышит, даже ночные птицы, но связки не грех и пожалеть. Не школьник уже, серьезнее бы!..

...Но как не закричать? Ночь, Берлин, небо — и он в небе!

— Я — Мельник! Я — Мельник! Слышите меня? Я — Мельник! Крабат, колдун, проснись, скатай мякиш! Теперь мы с тобой на равных! Мельни-и-и-ик!..

Позывной родился с лету. Без него нельзя, порядок есть порядок. То, что старший, Отомар, — «Крабат», младший догадался, как только увидел «сундук мертвеца» в мансарде. Теперь и у него за плечами марсианский ранец. Он летел за братом след в след, бессменный ведомый. Не завидовал — радовался. Если на равных, значит, будет честным их неизбежный поединок. Черный бог не упрекнет.

— Крабат! Крабат! Мельник на связи! Иду над Унтер-ден-Лин-ден. Помнишь, мы с тобой тут гуляли? Если бы ты знал, как красиво! Хочешь, здесь и схлестнемся? Ты с севера, с юга я, встреча над куполом Оперы. Как понял меня, Крабат? Прием!..

Марсианский ранец он освоил быстро. «Подскоки», два полета над черным ночным лесом и этот, первый настоящий. Ничего трудного, перчатка-гироскоп вросла в кожу, став частью руки, а компасом Гандрий умел пользоваться с детства. Над Берлином и компас не нужен. Вот они, Бранденбургские ворота в желтом теплом огне! Разве заблудишься?

Гауптштурмфюрер СС Харальд Пейпер поправил очки — стрекозьи очи. Унтер-ден-Линден, ты прекрасна! Прощай, еще увидимся!..

Стрелка — на север, он — на запад. Что делать нормальному человеку на Вильгельмштрассе? На самой улице — нечего, а вот если подняться повыше...


* * *


Брату Отомару нравился конструктивизм, светлые коробочки с большими окнами. Гандрий не понимал, удивлялся. Красоту нельзя вывернуть наизнанку и покрыть известкой. Пеналом или коробкой из-под обуви не станешь восхищаться.

— Смотри, Отомар! Вот дворец Антона Радзивилла. В стилях не разбираюсь, но им будут любоваться вечно. Недаром Бисмарк дворец под Имперскую канцелярию забрал. Забрал, но не тронул. А камрады социал-демократы стройку затеяли, хотят прилепить к дворцу платяной шкаф. Даже не шкаф, элеватор, как у нас по дороге на Котбус. Вот и весь твой конструктивизм, Отомар, vishi brat!

Адольф Гитлер, Великий Фюрер германской нации, тоже предпочитал традицию. Свой кабинет разместил не в новом здании, а во дворце, украсив его дополнительным «канцлерским» балконом. В самом кабинете Харальд не бывал, но пару раз заходил в приемную. Второй этаж, высокие окна под полукруглыми козырьками...

Эти? Нет, эти. Они!.. Темные, рейхсканцлер приказал беречь электричество.

Харальд рискнул — и молчаливой черной тенью пронесся над самой крышей, фотографируя взглядом. Теперь не спутает, даже если выключат все огни. Что за соседними окнами, он не знал, но наверняка что-то важное. Итак, три окна!..

Это... Холодный воздух в лицо. Это. Слепящее желтое пламя в глаза. Это! Стук сердца-метронома.

В небо! Выше, выше, выше!..

Когда море огней сомкнулось, став единым мерцающим пятном, сын колдуна улыбнулся. Гандрий Зейлер, предок, жаль, ты не услышишь!


Бога Черного,

Царства древнего

Позабыт алтарь.

Крячут вороны, камень мхом зарос.

Бог ушел от нас.


Пилот-эксперт, позывной «Мельник», был не согласен с автором гимна. Черный Бог сорбов не ушел, он с ним, с Гандрием-младшим, — в небе, таком же черном, холодном и бе

спощадном.

— Я — Мельник! Я — Мельник! Задание выполнил, возвращаюсь. Прием!..


8

Дорога поползла резко вверх, глинистая земля вздыбилась, плеснула под колеса водой из широкой тракторной колеи, и Кейдж, капитулировав, свернул к мокрой обочине и заглушил мотор. Верный конь обиженно фыркнул, дрогнул горячими боками и только после этого затих. Репортер посочувствовал ветерану. Он и сам устал. За три дня наездился на месяц вперед. Монсегюр, Тарб, Тулуза, Ош (тот самый!). До первых красных черепичных крыш Авалана осталось всего ничего — подъем и полмили уже не по грязи, а по щебню, но Кейдж все же решил немного передохнуть.

На душе было мерзко. Даже расколотая серая небесная твердь уже не казалась чем-то запредельным.

...Лорен и Джорджи исчезли. Их не было у брошенных палаток возле Монсегюра, в Тулузе, и в Тарбе, в больнице, где лежал Монстр. А Джо пропал — прямо среди белого дня. Подъехала машина с красным крестом, улыбчивый незнакомец в чистом белом халате сунул под нос бумагу с печатями... Дежурный врач, рассказав об этом, тоже улыбнулся и попросил Криса немного обождать. Тот все понял — и поспешил к мотоциклу. Верный конь не подвел, умчав подальше.

Ни в полицию, ни на почту — рассылать телеграммы во все концы света — Кейдж не поехал, решив немного обождать. Если живы, будут живы и завтра. И — наоборот.

Ныло все тело, перед глазами плясали желтые огоньки, а в памяти затертой патефонной пластинкой крутилась полузабытая песня. Слащавый, с придыханием и надрывом голос, сладкие до патоки слова.


Любовь умеет робкий шепот понимать,

И в шуме улиц и в полуночном лесу.

Шепни ей вновь, шепни опять:

Шепни всего три слова: «Я тебя люблю!»[74]


Сладость отдавала трупным ядом. Джордж Тайбби ездил на старом, латаном автомобиле, занимал деньги у старшего брата — и спускал их в карты. Зато был вхож всюду, зная Большое Яблоко, как собственный пустой карман. Статьи же писал не про любимых гаитянских зомби — совсем про другое.

«Esigo rispetto!» Эту фразу Меер Лански, еврей-эмигрант, позаимствовал у иных эмигрантов — сицилийцев. Произносил с акцентом, налегая на букву «р». Его так и звали — «мистер Ргиспетто». «Бухгалтер» не обижался.


Над нами солнце встанет, озарив сердца.

Любовь как песня, у которой нет конца.

Ты ей шепни, одно твердя:

«Люблю тебя! Люблю тебя! Люблю тебя!»


Приторный шепот под ухом, ласковый нежный плеск фортепьяно. Профессиональные душегубы почти всегда сентиментальны. А репортеры, несмотря на профессию, порой наивны до изумления. Кристофер Жан Грант был уверен, что Джорджи решил написать об Ильзе Веспер и ее «Структуре» статью на первую полосу. Или — почему бы и нет? — пригласить даму в ресторан. Оружием «Структура» не торговала, зато имела налаженные связи, законные и не совсем, во всех странах Европы. «Эх, попытаюсь сам к ней подкатиться». То ли не срослось, то ли напротив, срослось слишком удачно — и уже на следующий день сержант Мюффа получил ориентировку из Парижа.

«И-ди-от! Полный идиот! Я — полный идиот!»

Кейдж проговорил это про себя, катая слова во рту, как леденцы, облизал, выплюнул. Может, и сама блистательная Веспер подошла к нелепому парню в плохо сшитом пиджаке не просто так. Фамилия его невесты — Сухомлянская...

Esigo rispetto!

Крис, мотнув головой, завел мотор, поглядел в небо и невольно вздрогнул. Трещина — огромная, от дальнего горизонта почти до зенита!

Закат...


* * *


На совершенно пустой площади играл оркестр. Слушателей не видать, только полтора десятка музыкантов и дирижер, знакомый аптекарь, которого Крис будил среди ночи. Теперь он, единственный, был при фраке и цилиндре. Дирижерская палочка летала без устали, то утыкаясь в мрачных неулыбчивых оркестрантов, то взлетая к закатному небу, рассеченному глубоким черным шрамом.

Кейдж, остановив мотоцикл еще на улице, не доезжая, поставил ветерана у ближайшей стены, подошел ближе. И вправду — никого! Но музыканты играли, несмотря на то что даже ставни на окнах плотно закрыты. Обреченный город заткнул уши.

За эти дни трещина не просто стала больше — она разверзлась, обнажая бездонные темные недра. Но ближе к горизонту, над самыми крышами, сквозь черноту проглядывал иной цвет — лиловокрасный. Тяжелый шар рвался наружу из самых глубин. Твердь выдавливала его, чтобы сбросить прямо на старую, потерявшую цвет черепицу.

Мелодия, веселый старый фокстрот «Нам ли не наслаждаться?» Грейта Гейтсби, кончилась. Крис ударил в ладоши что есть сил, распугивая вязкую тишину. Музыканты услышали, кто-то улыбнулся, махнув рукой единственному слушателю...

Дирижер вновь дрогнул палочкой, призывая к вниманию, затем посмотрел вперед, на беззаконную красную планету, готовую рухнуть на город. Кивнул оркестрантам.

Танго!


В знойном небе

  пылает солнце,

В бурном море

  гуляют волны,

В женском сердце

  царит насмешка,

В женском сердце

  ни волн, ни солнца,

У мужчины

  в душе смятенье,

Путь мужчины —

  враги и войны,

Где, скажите,

  найти ему покой?

Ах, где найти покой?!

А любовь

  мелькает в небе,

Волну венчает

  белым гребнем,

Летает и смеется,

  и в руки не дается,

Не взять ее никак!

О Аргентина, красное вино!


9

Ситуация была штатной, и Мухоловка почти не волновалась, разве что беспокоил размер окна в комнате за дверью. Мерила на глазок, и то в полете. Высокое, метр семьдесят, должно получиться. Марек не подведет, значит, остается ждать выстрела. У того, кто за дверью, наверняка «Вальтер», голос знакомый, не спутать.

...Долгие-долгие секунды, затылок упирается в стену, «номер один» поднят стволом вверх. Ни тяжелые летные очки, ни плотная шерстяная маска, ни ранец за спиной не мешают, став частью ее самой — Ведьмы, бортового стрелка. Ее третий настоящий вылет — и первый боевой.

Полдела сделано. В доме, маленькой вилле посреди соснового леса, объектов было четверо. Минус три! Двоих — во дворе, сверху, в падении, ножами. Тогда и в самом деле пришлось поволноваться — не за себя, за напарника. Стрелять, даже в упор, видя чужие зрачки, — одно, работать лезвием — иное. Напарник не подвел, но третьего, сразу за входной дверью, Сестра-Смерть убила сама. У Марека — ее Марека! — другая работа.

Дверь. Тишина. Все сделано правильно, почти беззвучно, но последний объект наверняка что-то почуял. Значит, «Walther P38» в руке. Значит, ждем выстрела.

Tiho, tiho...


* * *


Когда они уже были готовы устремиться вниз, с ледяных звенящих высот, ей очень захотелось поцеловать своего мужчину. Набралась храбрости, зажмурилась...

«Не сейчас, — тихо-тихо подумал Марек. — Пожалуйста...»

Анна не обиделась, приняла как есть. За спиной у каждого не только черный марсианский ранец — Прошлое. Она не дождалась — отдала без боя! — Квентина, у быстрокрылого — свое, о чем Мухоловка пока еще не хотела знать. «Только, пожалуйста, не пробуйте отключать аппарат на высоте четырех километров»...

Протянула руку в тяжелой перчатке, Марек, ухватив, подтянул ближе и внезапно, словно споря с самим собой, коснулся губами губ сквозь покрытую наросшим льдом маску.

— Будем падать, Анна. Закрой глаза — и не открывай, пока не разрешу. И не отпускай. Представь, что вокруг смерть, и только я — твоя жизнь.

— Так и есть, мой Марек! — успела прошептать она, прежде чем рухнуть в разверзшуюся бездну.

Свободный полет!..


* * *

Tiho, tiho...

Melko, melko

Polnoch’ bryznula svincom...


Рдах... Рдах!..

Офицерский «Вальтер» рявкнул дважды, но уже после первого выстрела Мухоловка ударила ногой в дверь. Щеколда попалась хлипкая, пустила сразу. Осматриваться некогда, и она дернула стволом в сторону того, кто стоял.

— Бросай оружие! Стреляю, fick dich!..

Высокий человек в серых брюках и стеганой «профессорской» куртке понял все в тот же миг. Расцепив пальцы, выронил пистолет.

— Не стреляйте. Лучше поговорим.

Голос низкий, густой, никакой не козлиный. И сам не похож: широкоплеч, подтянут, силен. Смотрит спокойно, не моргая. Опасный, очень опасный!..

— На колени! Ладони на затылок!.. Дернешься — убью сразу!..

И только тогда Мухоловка поглядела в сторону разбитого окна.

Вдребезги! Настежь! И — труп на усыпанном битым стеклом ковре.

— Ваш шофер, — пояснила. — Вы, господин Гейдрих, его второй раз убили.

Поднесла ко рту левое запястье, нащупав губами детскую свистульку на ремешке:

— Кря-кря!

Не слишком громко, но Марек услышал — шагнул сквозь выбитое мертвым телом окно. Сестра-Смерть улыбнулась. Капитан деревянного — нет! уже небесного! — корабля сошел с мостика.

Стоящий на коленях тоже взглянул — и внезапно подался назад, едва не ударившись затылком в стену. Шлем, летные очки, маска... Все равно — узнал! Кого именно, старшего или младшего?


Povorachivali dula

V sinem holode shtykov...


— Крабат, наручники! Ноги — связать... А вы, господин Гейдрих, расслабьтесь и не мешайте. Иначе будет очень и очень больно. Обещаю!


* * *


Перед тем, как открыть окно-иллюминатор и шагнуть в небо, поговорили последний раз.

— Все я понял, — резюмировал Марек. — Кроме одного — ликвидируем или нет. Харальд чего-то от нас хочет. Надо... Надо поступить наоборот.

Вопрос правильный, но ответа у Мухоловки не было. Пейпер — один из лучших, мастер игр-многоходовок, взять да убить — не его стиль. Но вдруг и в самом деле припекло до адского жара? Поступить наоборот? Знать бы, что там, на этом обороте!

Хотела отрезать: «Решу сама!», но губы сказали другое:

— Доверься мне, мой Марек. Я редко ошибаюсь.


* * *


Стрелки на циферблате спешили, цепляясь друг за друга, но время, голодный резерв, у них еще оставалось. У всех троих: объект на полу, спиной к стене, они с Мареком рядом. Даже связанный и скрученный, группенфюрер СС не стал менее опасен. Спортсмен, летчик, морской офицер, белокурая арийская бестия. Потому и пистолеты в руках. Один, может, и промахнется, двое — нет.

Мухоловка, отступив на шаг, оценила. Не убежит! Наклонилась, выдернула кляп изо рта.

— Говорите, только не вздумайте кричать.

Ариец выдохнул, прокашлялся, глотая слюну. Взглянул с интересом:

— По приметам подходит лишь один, но он мертв. Мертва... Это вы, Сестра-Смерть?

Мухоловка, не став спорить, сняла очки, сдернула маску. Сидевший у стены улыбнулся.

— Добрый вечер, госпожа Фогель. С воскрешением!

Покосился на безмолвного Марека.

— Ваш брат не утерпел бы, уже бы подал голос... Господин Шадов, я действительно перед вами виноват. В оправдание скажу, что искать вас будут сто лет, причем по не слишком удачному фото. И вообще, это не моя операция. Сам бы я с Колченогим не спешил.

Вновь прокашлялся, вздернул твердый подбородок:

— Не убили и не стали пытать. Ждете, какую цену назначу?

Анна, взглянув на часы, кивнула:

— Одна попытка. Потом — не обессудьте.

Белокурый думал недолго. Поерзал, устраиваясь поудобнее, поглядел снизу вверх.

— Хорошо, госпожа Фогель. Предлагаю вам должность президента. Понятно, не сейчас, лет через тридцать...

В лицо ударил стылый лед. «В Джудекке нет, и не может быть ничего святого...» Зеленое Око, холодный равнодушный взгляд, коньяк на столике под правой рукой. «В 1960 году Анна Фогель — премьер-министр, через десять лет — президент...»

— ...Ваша страна вернет себе независимость, получит международные гарантии — и членство в Единой Европе. А вам, в придачу, слава национальной героини, мешок с орденами, Нобелевская премия мира. Устроит?

Усмехнувшись, вновь поглядел на пилота-испытателя.

— Кстати, против сорбов лично я ничего не имею. Их не придумал австрийский Генеральный штаб. Культурной автономии хватит? Или хотите политической?

Прищурился. Подмигнул.

— А в центре Котбуса — памятник Иоганну Шадовицу!.. Молодые люди! Все это будет — но только вместе со мной. В противном случае возитесь с Ефрейтором сами. Только имейте в виду: без меня вам не справиться. С востока придут комиссары, с запада — янки. Et finis! В лучшем случае, господин Шадов, вам светит должность переводчика при русской комендатуре.

Марек молчал, но Анна понимала, чего это ему стоит. Сама держалась, хотя черный лед уже скользил под ногами. Забить кляп обратно? Но ведь для того и не убила, чтобы выслушать.

Группенфюрер подтянул ноги, повел затекшими плечами.

— Не развяжете? Я же не самоубийца — под пули прыгать. Ну, как хотите... Госпожа Фогель! Вы были верной подругой Станисласа Дивича, одного из самых светлых умов нашего времени. Вы не хуже меня знаете, что единственный шанс Европы — Германия, иначе континент станет полем битвы между Британией и Штатами, а на руины придут азиатские орды Сталина.

Подождал ответа, хмыкнул.

— Молчание — знак согласия, агент Мухоловка! Но вам и господину Шадову не нравится национал-социализм. Многим не нравится, согласен. Не спешите, подождите несколько лет. Гитлер — ледокол, у которого заклинило руль. Выведет на чистую воду, а там и на слом пустим. Крайности осудим, евреям вернем имущество, в Дахау устроим музей Памяти. А Европа, сама того не заметив, войдет в состав Рейха, при полном суверенитете всех и вся, в флагах, гербах и прочей полезной мишуре. Общие границы, валюта на основе марки, автобаны от Бреста до Бреста. Столицу сделаем не в Берлине, зачем? Найдем что-нибудь приграничное, да хоть Страсбург. И полетим к звездам. К звездам, слышите? Вот чего хочу я, и ради чего работаю. Выбирайте — или со мной, или в — никуда!

— Poj, lastochka, poj! — негромко, но зло выдохнул Метеор, сын Небесного камня. — Poj, ne umolkaj. Pesnej blazhenstva menja uspokoj!..

Анна на малый миг зажмурилась. Словно чары спали. Открыв глаза, постучала пальцем по циферблату.

— На этом Шахерезада и закончила дозволенные речи. У вас все, господин Гейдрих?

Сидящий у стены понял. Задергался, потянулся вперед.

— Послушайте! Рейхсфюрер думает так же, как и я. И не только думает, создает подполье, свой «Трест». Но Гиммлер — людоед, с ним нельзя иметь никаких дел. Мы с вами устроим кое-что получше! Я знаю одну из главных тайн Рейха. Монсальват, планета вне времени и пространства! Именно оттуда ваши ранцы, параболоиды, лучи смерти. Истинная Высшая раса!.. Монсальват может нам помочь. Сейчас в Германию приезжает связная, одна из «Бегущих с волками», именно на ней все контакты. Если удастся захватить и перевербовать, победа нам обеспечена...

Секретный агент Мухоловка подождала, пока секундная стрелка укажет на двенадцать, — и выстрелила прямо в открытый рот шефа Службы безопасности рейхсфюрера СС. Опустив руку с «номером один», повернулась к напарнику.

— Это — Дьявол. Забери меня отсюда, Марек!


* * *


Тучи остались далеко внизу. Ледяной воздух, немигающие осенние звезды. Ночь — и двое посреди ночи. Убитая и воскресшая прижалась к своему мужчине, боясь расцепить руки.

— Все в порядке, Анна! — улыбнулся он. — Да, это был Дьявол. Но мы его победили.

Девушка посмотрела вверх, в холодную даль бесконечного Космоса.

— Нет! Это ты его победил!..


I Merkurij plyl nad nami,

Inostrannaja zvezda...



Руки прочь от Испании! — Шеф-пилот. — «Осенний сон». — Nevermore! — Сапогом, чтобы всмятку. — Апаш, танец смерти. — Чудо Сольвейг. — Tiho, tiho... | Аргентина: роман-эпопея: Кн. 3. Кейдж | Страховочный крюк. — Показательный акт. — Конец вендетты. — Нулевой пациент. — Притча и мякиш. — Без крови не возьмем. — Да и нет. — Тиргартен. — Стекло о стекло.



Loading...