home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Мисс Виктория. — «Idi, s-suka!» — Серебряная дорога. — Лекс. — Смерть Мельника. — Неопределенность, ограниченная личной волей. — Монгольфьеры и бомбы. — Неслучившееся. — Стальное небо.


1

— У вас большой опыт оперативной работы, мисс Фогель. Однако планированием операций вы, насколько мне известно, практически не занимались. Но даже не это главное...

Начальник — это тот, кто сам говорит, а других не слушает. Если слушает, он опасный начальник, приходится внимать самому, а то и поддакивать. Последнее Мухоловка проигнорировала (еще чего!), слушала же очень внимательно. Но — отстранившись. Фиксировала каждое золотое слово, спросили бы — повторила, сама же была очень и очень далеко.

— ...Цели операции определяет командование, а не исполнители. Если наоборот, дело обычно заканчивается трибуналом. Поверьте моему опыту.

Ни косметики, ни украшений, темное платье с застежкой под горло. Сама же высокая, худая, возраста не пойми какого, но за сорок — точно. Голос прокуренный, хриплый, однако пепельницы на столе нет — и воздух в комнате чистый. На стене, давней памятью, фото в деревянной рамке. Бомбардировщик De Havilland D.H.4, он же Airco, возле него — она же, высокая и худая. Помоложе, но узнать можно с лету.

— На то, как вы провалили операцию по Гейдриху, мы, так и быть, закроем глаза. Но в дальнейшем...

Не приехать на встречу с мисс Викторией гражданка США Анна Фогель не могла. Спорить же с боссом «Ковбоев» во Франции ей никто не запрещал, но умнее промолчать, сделав в памяти очередную зарубку. «Командование» рассчитывало не на труп, а на взаимовыгодное сотрудничество с дальним прицелом. Кого-то на самом верху вполне устраивал модернизированный национал-социализм с Козлиной мордой.

Сама же мисс Виктория не понравилась с первых же слов. У тетки все наоборот, типичный штабник, не маленький, не большой, а посередине. Такие самые вредные.

— Теперь по поводу ваших предложений... Какой смысл в захвате связного, мисс Фогель?

Не хотела, а удивилась. Еще и на такое отвечать?

— Связной, а вероятнее, связная — контакт между Герингом и Монсальватом. Кто такой Толстый Герман, мы представляем, что такое Монсальват — нет. Именно оттуда поступают все так называемые «инопланетные» изделия. Это редкий шанс, мисс Виктория.

Начальственный взгляд плеснул кислотой.

— Ошибаетесь, мисс Фогель. Командование обладает достаточной информацией о Монсальвате. Ваша инициатива избыточна. Занимались бы лучше Национальным Комитетом, какой-то он у вас не представительный, смотреть жалко. Могу, если хотите, порекомендовать хорошего рекламного агента.

Анна не выдержала, отвернулась. Ненадолго, всего на миг. Может, и не заметит.


* * *


За день до этого Мухоловка по поручению Национального Комитета встретилась с несколькими молодыми соотечественниками — эмигрантами-невозвращенцами, горячими, нетерпеливыми и ничего не умеющими. Просились на нелегальную работу, представляя ее в основном по фильмам Альфреда Хичкока. Анна выслушала, потом попыталась объяснить. Поняли хорошо если половину. Один, высокий чернявый, чем-то похожий на (ее!) Марека, упирал на то, что обладает уникальным талантом — умением фиксировать лица. Парень был из семьи циркачей, потомственный Зеркальный Клоун. Присмотревшись к человеку, он мог на малый срок, всего на несколько секунд, стать им: черты лица менялись, текли, застывая почти неотличимой маской. Иным казался взгляд, и даже, в нарушение всех законов природы, цвет глаз. Как это может пригодиться в подполье, клоун не знал, но был уверен, что начальство непременно сообразит — и забросит его с парашютом прямо в родной город.

Показал тут же — на своем товарище, совершенно не похожем на него внешне. Мухоловка лишь ахнула. Зеркальный Клоун, ощущая парашютный ранец за плечами, предложил «зафиксировать» ее саму. Отказаться Анна не решилась. Знала бы заранее, нашла бы, конечно, предлог.

...Немолодая, некрасивая, с резкими неприятными складками на помятом лице. Морщины... Но хуже всего — глаза и то, что в глазах. К такой на улице не подойдешь, остережешься.

Анна конечно же похвалила, даже с улыбкой, но клоун, что-то почувствовав, принялся объяснять и оправдываться. «Фиксация» — не портрет, скорее шарж. Зрители сидят не так близко от арены, приходится подчеркивать самое важное, заметное, чтобы узнали сразу...

Сейчас, в маленькой комнате с фотографией в деревянной рамке на стене, Анна Фогель увидела свой портрет вживую.

Мисс Виктория...


* * *


— Мисс Фогель, вам что-нибудь говорит фамилия Кинтанилья?[84]

Будь это обычный разговор, Мухоловка бы удивилась. Но начальственный ум склонен и не к таким зигзагам, дабы подчиненный не скучал.

— Это легенда, мисс Виктория. И одновременно — удачная операция прикрытия. В годы Великой войны англичане создали разведывательное бюро в Лиссабоне. Его возглавлял Жозе Кинтанилья — шпион, которого никто никогда не видел. Немцы клюнули, бросили все силы на его поиски, чем очень облегчили работу настоящим британским агентам. Не уверена, что такой человек вообще существовал.

На этот раз начальство позволило себе некое подобие улыбки.

— Существовал, не сомневайтесь. Очень молодой и очень талантливый разведчик. Я это вот к чему. Всякую самодеятельность мы прекращаем. На новых территориях Рейха — тех, что Гитлер присоединил за последний год, создается единая нелегальная структура. Ее и возглавит Жозе Кинтанилья. Вы, мисс Фогель, переходите в его полное подчинение, если, конечно, желаете заниматься чем-то кроме дискуссий в Национальном Комитете. Имейте в виду, человек он жесткий и не слишком приятный.

Ударила взглядом:

— Ясно?

Ответа ждать не стала. Порывшись в ящике стола, достала коробку испанских сигарилл, повертела в пальцах. Бросила.

— Операцию по связному будет планировать штаб. Вопрос о вашем участии, мисс Фогель, мы рассмотрим, но ничего не обещаю.

Коробка сигарилл со стуком врезалась в пол.

— И последний вопрос. Личный!

Мисс Виктория встала, жестом удержав Анну в кресле. Подошла ближе, наклонилась.

— Я буду говорить неприятные вещи, а вы слушайте. Есть такое выражение: «В постели с врагом». Врагу иногда приходится улыбаться, варить ему кофе, завязывать галстук — и проводить с ним время до рассвета. Профессия у нас такая! Главное, чтобы в нужный момент палец со спускового крючка не соскользнул. Вы меня поняли, мисс Фогель?

У секретного агента Мухоловки был большой опыт оперативной работы. Лицом не дрогнула.

— Поняла.

Мисс Виктория, взглянув внимательно, поморщилась.

— Боюсь, что нет. Я имею в виду не вашего симпатичного голландца.


2

Ингрид задерживалась. Стрелки настенных часов уверенно перемещались из вечера в ночь, за темным окном шумел дождь, но на лестничной площадке было тихо. Шаги светлоглазой он научился узнавать сразу после того, как хлопнет дверь подъезда. Привык! Может, потому и не вернулся в пропахшую клопами гостиницу еще вчера, как вначале планировал. Там нет маленькой кухоньки, где можно выпить чай перед сном, молча, лишь глядя друг на друга.

...Подруга-паранойя морщилась, но не возражала. В «хитром» клоповнике Пейпер показывал служебный жетон. До взрыва на Вильгельмштрассе это было неопасно, свой у своих, но теперь по городу катились облавы, проверяли всех и вся. И нового жилья не найдешь, сразу возьмут на заметку. В «рыцарской» квартире надежнее, но Ингрид всегда приходила вовремя.

Харальд решил подождать, пока минутная стрелка станет вертикально...

— Спятил? — толкнула в плечо подруга.

Гауптштурмфюрер, резко выдохнув, сбросил прямо на пол пижаму и принялся одеваться. Закрепил кобуру под мышкой, проверил оружие, парабеллум и браунинг-малютку, наскоро завязал галстук, взялся за пиджак... Дверь подъезда негромко хлопнула. Он замер. Ингрид! Ее шаги!..

Девушка вошла молча, не ответив на «Добрый вечер!», долго снимала мокрый плащ, возилась с обувью и, наконец, соизволила бросить взгляд.

— Харальд, не стойте над душой. У меня совершенно нет настроения, и... Ладно, лучше сразу. Пойдемте!

Взяла за руку, потянула за собой. В комнате кивнула на кресло, сама осталась у двери. Сцепила пальцы до белых костяшек.

— Садитесь! Я прекрасно понимаю, что тайн от вас у меня быть не должно. Не тот этап жизни... Так вот, я завела любовника. Звучит пошло до рвоты, но более подходящее слово в культурном обществе не произносится. Да-да, того самого кабанчика с «сигель-рунами» на заднице и неплохим запасом бензина. Не волнуйтесь, герр Пейпер, у меня нет привычки разговаривать ни во сне, ни в процессе. У вас есть вопросы?

Харальд встал, пожал плечами.

— Вопросов нет. Что сказали, правильно. А я сейчас соберусь и уйду.

Не ушел — Ингрид по-прежнему стояла у двери, преграждая путь. В глаза не смотрела, молчала. Но вот дрогнули губы в непривычно яркой помаде.

— Вот так возьмешь — и убежишь? Даже не врежешь мне, как следует? Ты...

Проглотила сразу несколько слов, вдохнула поглубже и внезапно провела ладонью по глазам.

— Несколько дней мы не сможем видеться... Я не смогу. У тебя нервы бегемота, Харальд, и такая точно кожа. Катись!..

Отступила в коридор, отвернулась, еле слышно всхлипнула. Сын колдуна понял, что уходить, ничего не сказав, нельзя, задумался на миг... Подъездная дверь вновь хлопнула, но уже куда громче. Быстрые шаги, не идут — бегут со всех ног. Один, второй, третий...

Харальд выдернул Browning M 1906 из кармана, схватил девушку за плечо.

— Держи! Иди в комнату — и молчи. Если войду не я, поступай, как знаешь, но лучше — сразу в висок. Пыток ты не выдержишь. Прости за все!

В висок и поцеловал, прежде чем вложить оружие в ледяную ладонь и толкнуть в дверь.

— Открывай!!!

Это тоже в дверь — наружную. В три кулака.


* * *


О процедуре ареста в Тайной государственной полиции спорили с момента основания, когда еще никто не называл ее ни «стапо», ни «гестапо». Пейпер, числившийся ветераном, считал, что все должно проделываться как можно тише и незаметнее, иначе зачем называться «тайной»? С ним не соглашалась молодежь, еще не забывшая кровавые побоища на берлинских улицах. Арест — начало следствия, первая, очень важная борозда. «Клиента» следует ошеломить с ходу, поэтому никаких звонков в дверь, только кулаком, если не откроют сразу — ботинком. Начальство, вникнув в проблему, одобрило. После этого и заговорили о «русской процедуре», отработанной и очень эффектной. Рудольф Дильс, тогдашний шеф, настрого запретил, а вот Козел, став руководителем СД, очень заинтересовался.

— Открывай! Ну!!!

Гандрий Шадовиц шагнул к двери. Стрелять нельзя (Ингрид!), ждать, пока вышибут, глупо, лучше — сразу. Прежде чем щелкнуть замком и снять цепочку, вспомнил родную речь, вполголоса, на выдохе.

— Ovo nije smrt!

Перед глазами вспыхнула кроваво-красная Луна — и утонула в зеленом омуте.


* * *


— ...Позови ее, Пейпер! Позови девочку, пожалей. Я же тебя знаю, ты ей пистолет дал, поганый параноик. Позови, мы ее не тронем. Ну!..

Колени упираются в пол, рука в болевом захвате. Вот-вот, и треснет кость. Шепот в ухо, чужие мокрые губы.

— Нет на нее ордера, stricher, только на тебя, предатель. Ее на допрос вызовут, если ничего не найдут, может, и выпустят. Позови, Пейпер, не бери грех на душу!

Бить стали сразу, с порога, но пока еще не по лицу. Разогревались...

— Позови!..

Упрямый сорб молчал. Боль осталась где-то далеко, не с ним, у самого края черного горизонта. Думать можно, думать — и вспоминать. Летняя пыльная дорога, человек на коленях, пистолет у затылка... Все справедливо, это ему за Отомара. Посмел поднять руку на старшего.

Крабат! Кра-абат!..

Сын колдуна шевельнул губами:


Не томись тоской бесплодной,

Ведь не вечен снег зимы...


Не допел — кулак в кожаной перчатке запечатал губы.

— Как хочешь, Пейпер... Тогда мы сами.

Гандрий закрыл глаза. Что такое «сами», он знал. Стандартная процедура: выбьют — одним поставленным ударом — дверь, самый большой и толстый (кабанчик!) упадет на девушку, припечатывая к полу, вырвет из руки пистолет.

...Грохот. Выстрел? Нет, крик, ее крик. Не успела.

— Разбирайтесь с девкой, а мы поехали. Вставай, Пейпер, не в храме!

Вздернули за плечи, прислонили к стене. Еще один удар — точно в нос, юшку пустить. Это уже не для него, для Ингрид. С непривычки страшновато.

...В дверях начальник штаба Германского сопротивления все-таки сумел обернуться и поймать зрачками светлое утреннее небо. Вздернул кулак, с трудом согнув налитый болью локоть. Rotfront, товарищ Вальтер Эйгер!


Будет родина свободной,

Будем с ней свободны мы!


Его сбили с ног, и прежде чем потащить по лестнице, ударили еще по разу каждый, от души. Подняли — и толкнули вниз:

— Idi, s-suka!


* * *


Близорукие глаза смотрели через стеклышки пенсне не с гневом, со снисходительным любопытством, словно на непрошеный сорняк с прополотой грядки. Старались, старались, а он взял-таки — и вырос.

— Я же говорил: в следующий раз не вытащу вас, Харальд! — Агроном пожевал бледными губами. — Что же вы натворили?

В знакомый кабинет гауптштурмфюрер попал не сразу. Сперва заставили умыться, привести в порядок одежду и даже прошлись щеткой по мокрым туфлям. Лицо наскоро осмотрел врач. Не о нем заботился, о хозяине. Тот был чувствителен и не выносил вида крови.

— Разве это мы с вами планировали? Вы, Харальд, предатель и враг Рейха!

Руки на бедра, подбородок вверх. Смир-р-рно!

— Рейхсфюрер! Моя вина перед Рейхом и германским народом безмерна. Влекомый раскаянием, я уже дал подробные письменные показания, где изложил все эпизоды операции...

Мягкая безвольная ладонь коснулась его плеча.

— И оставили брату на память. Всегда ценил вашу паранойю, Харальд!.. Ну, отправляйтесь в свой честно заработанный Ад!

Отступил на шаг и неохотно, словно сомневаясь, поднял правую руку.

— Хайль Гитлер!

Гандрий Шадовиц улыбнулся прямо в стеклышки пенсне.

— И вам, рейхсфюрер, не болеть!


3

Слух еще спал, но глаза уже видели. Мир был неярок и лишен формы: пятна, разводы, острые звездочки, колеблемые не то ветром, не то невидимой рябью. Нащупав очки, он привычно полез за чистым платком, который всегда носил в левом кармане пиджака. Не нашел и слегка огорчился. Хотел подышать на стекла и огорчился вновь: под пальцами было сухо. О том, что воздух не заходит в легкие, он догадался только через несколько долгих... Минут? Часов? Время тоже спало.

Потом сообразил, что стоит, под ногами нечто ровное и гладкое, сообразив же, принялся вспоминать собственное имя. Не получилось, тогда он вновь взялся за очки, повертев в пальцах и надвинув на нос. Пятна отступили, сливаясь в темный небесный полог, нашли свое место звезды, самые обычные, какие увидишь в ясную осеннюю ночь, но то, что рядом, по-прежнему оставалось тайной. Это казалось очень странным, даже обидным, ведь он близорук. В детстве, в его счастливом палеолите, туман перед глазами порой доводил до слез.

И тут вернулся звук — близким громом, сквозь который пробивались неразличимые пока слова. В зрачки ударил неяркий блеск старого серебра. Он увидел. Он вспомнил.

...Серебряная дорога в темных ночных небесах, и он на ней, Кристофер Жан Грант. Крис. Кретьен. Кейдж. Кажун из рода кажунов.

Можно делать первый шаг, но он не торопился. Захотелось оглянуться, посмотреть на то, что осталось за спиной...

— Не надо, не надо! — отсоветовал шепот под левым ухом. — Правила такие. Вы, мистер Грант, идите, идите, стоять нельзя. И вообще, вы здесь не очень надолго, так что пользуйтесь моментом.

Он махнул рукой, прогоняя чужой голос, словно осеннюю муху. Слева засмеялись.

— Не попали, не попали! Я здесь и не здесь, я везде и нигде. Я тенью скольжу по прозрачной воде; мой голос так сладок в ночной тишине... Извините, мистер Грант, прицепилось. Я тут вообще не по вашу душу в самом прямом смысле этого слова. Но вот встретил, как не помочь? Вы смотрите, смотрите, запоминайте!..

Тот, кто был репортером модного еженедельника, внял совету. Любопытство умирает последним, даже после надежды. Взглянул, уже на ходу, оценил. Серебряная лента, широкая вблизи и подобная нити у горизонта. Над головой — ночное небо, безоблачное, словно в Испании, внизу — безвидная мгла. И — никого, ни рядом, ни дальше, сколько хватает глаз.

— Пускают многих, — поняли его за левым ухом. — Но большинство, как и вас, всего на минутку. Полюбоваться, так сказать, напоследок. Не смею предсказывать, каким будет приговор, но то, что сюда, — оч-ч-чень, я вам скажу, симптоматично.

Кристофер Жан Грант попробовал шевельнуть губами, вспоминая полузабытые слова.

— Кто... Кто вы?

В ответ — легкий веселый смех.

— Я? Я здесь и не здесь, я везде и нигде, в сыпучем песке и в текучей воде... Ой, опять Фирдоуси, извините. Работаю я тут, мистер Грант. Это, если вам интересно, Подножие Небес. Именно Подножие, самое-самое начало пути. И то, что вы, мистер Грант, очутились на Filo di Luna, совсем, знаете, неплохо. Для вас!

Он посмотрел вперед, скользнув взглядом по бесконечной серебряной ленте. Прикинул расстояние в милях, затем попытался без особой нужды перевести в километры.

— Далеко, очень далеко, мистер Грант! — согласились за левым ухом. — Мне не так давно чудное словечко подсказали. Квадрильон! В чем ни считай, хоть в спичечных коробках, все равно много. Но вы не расстраивайтесь. Тех, которые закоренелые, у кого приговор вилами на боку написан, отправляют не сюда, а прямиком на Десятое небо. Да-да, в Эмпирей, к самой Лучезарной реке. Взглянуть одним глазком, прочувствовать. Зачем, спросите? Да чтобы потом, попав куда-нибудь в Злые Щели, клиенты страдали не только от боли, но и от мысли, что уже никогда и ни за что! К мукам телесным некоторые штукари привыкают, а вот к такому — уж извините. Пе-да-го-ги-ка!

Внезапно он сообразил, что может вспомнить все, что с ним случилось — жизнь от первого крика до последнего «Amen!», но тревожить незажившее Прошлое пока не решился. Здесь, на бесконечном серебряном пути, было спокойно, и Кристофер Жан Грант мельком позавидовал тем, кому предстоит пройти свой квадрильон. Есть цель, есть дорога, есть небо над головой. Что еще надо?

— Ну, полюбовались? — радостно шепнули слева. — Прошлись? Запомнили? Тогда исчезаю, сейчас вам еще кое-куда предстоит заглянуть. Но там я вам, мистер Грант, не попутчик, себе дороже! А на прощанье — совет. Оч-чень, замечу, полезный. Ис-клю-чи-тель-но!

Голос затяжелел, налился металлом, ударив густым колокольным басом:

— Соглашайтесь на все, что предложат, мистер Грант. На все, абсолютно на все! В этих местах делают предложения, от которых очень опасно отказываться. И не мудрствуйте. Иначе — Ад!

Неведомо откуда взявшееся эхо подхватило, повторив на тысячи голосов:

— Ад! Ад! Ад! А-а-ад!.. Да-а-а!

Серебро ушло из-под ног.


* * *


Белое, черное, черное, белое...


В лазарете Святого Джеймса

Я увидел малышку свою,

На столе, что белее снега,

И спокойную, как в раю.


Черные пальцы на горле, белые от ненависти глаза, черные пятна на белом щербленном лезвии. Джек, для своих — Жак-Живорез, старший брат.

— Ты перепутал дорожку, ты не туда пришел, миста. Это твоя большая ошибка, белый-белый мальчик! Ничего, и для тебя найдется черный-черный гроб!..

Больница Святого Джеймса через дорогу. Два санитарных авто с красными крестами у тротуара, пеньки от поваленных ураганом пальм. Анжела умирает. Еще вчера надежда теплилась, как малая свечка у образа Черной Девы в соборе Сен-Луи, но теперь счет шел не на часы, на минуты. Почти всю дорогу Кейдж бежал. По улицам не проехать, Великое наводнение отступило, но завалы только начинали разбирать.

Напротив входа и встретились: белый паренек в сбившихся на нос очках и расстегнутой рубашке и широкоплечий nigger с обезображенным шрамами лицом.

— Молись своему богу, са-ар!..

— Остынь, Жак! Не время...

Тяжелая и черная, словно могильная плита, ладонь падает на плечо Живореза. Чарльз Робинсон, Большой Чарли — отец. Смотрит недобро, щурит левый глаз. Правый пуст, даже привычная повязка исчезла.

— Ты очень плохой человек, Кристофер Грант. Наша семья тебя никогда не простит. Но сейчас пойдем, девочка хочет тебя видеть.

...Улица, двери, коридор, тяжелый душный воздух, резкий запах лекарств. Снова дверь — и двор, долгие ряды наскоро сколоченных деревянных коек под брезентовым навесом. Больница переполнена, но за стенами по крайней мере можно дышать.

Серая простыня. Серое лицо. Холодные пальцы. Анжела открыла глаза только на малый миг. Узнала, попыталась улыбнуться.

— Не плачь, Кейдж, любимый, просто вспоминай иногда! Это было, и это останется с нами. Я забираю свою половину...

Пыталась еще что-то сказать, но Крис не услышал. Оттащили, пнули в спину — и плюнули вслед.

— Убирайся! И не вздумай приходить на похороны, там и зароем.

Он постоял в стороне, возле кирпичной стены несколько долгих минут, еще на что-то надеясь. Бог любит всех. Может, Он вспомнит о рабе Своей Анжеле хотя бы сейчас? Но вот отчаянно закричала ее мать. Большой Чарли, схватив жену за плечи, прижал к груди, словно ребенка, Жак-Живорез закрыл ладонями лицо...


Отпусти ее душу, Боже,

Проводи ее в те края,

Где счастливой она быть сможет,

Только пусть не забудет меня.


Черное, белое, белое, черное...


4

Трость она чуть не забыла в конференц-зале. Вспомнив в последний момент, ухватила, сунула под мышку, отругав себя от души. Сегодня — трость, а завтра? Теряешь форму, Сестра-Смерть!

Пресс-конференция бюро Национального Комитета в Париже неожиданно затянулась. Журналистов пришло не много, зато каждый с целым списком вопросов. Поначалу Мухоловку такой интерес удивил. В газетах — репортажи о митингах в освобожденной от испанского ига Каталонии, радостно улыбающиеся лица на снимках, девушки в национальных одеждах, осыпающие цветами усталых «пуалю». Тут же — гневные статьи о надменных кастильских идальго, веками угнетавших братский народ. Про Наварру и Страну Басков писали меньше, поминая «реакционных офицеров», «жандармов» и «фанатиков», продолжающих упорное, но совершенно бессмысленное сопротивление. Кому интересна горстка бессильных эмигрантов? Однако после первых же вопросов Анна поняла в чем дело. Взорванная Рейхсканцелярия! Добрые французы прямо-таки млели от мысли, что у соседей-бошей дела идут не гладко. Помянули Германское сопротивление и его вождя Вальтера Эйгера, затем вспомнили (не к ночи будь!) Козла. Ушла же она, когда кто-то особо настойчивый спросил об Анне Фогель. Не в Европе ли та, что ославила Ефрейтора на весь мир? Не сыплет ли песок в германские подшипники?

— Гитлер — scheisskerl! — радостно откликнулась пара излишне смелых, вогнав весь зал в столбняк. Сестра-Смерть улыбнулась — и проскользнула к выходу.

Heer kapitein обещал подать авто к главному входу в «Гранд-отель», но сначала хотел заехать в мастерскую. «Антилопа Канна», простояв пару месяцев во дворе, слегка прихворнула. Анна пыталась возражать, но Марек (ее Марек!) был тверд. От стеклянных дверей гостиницы — только на «Лоррен Дитрихе». И пусть все видят!

Мухоловка решила не спорить. Ее мужчина прав. Увидят — но не заметят, дорогих авто здесь целое стадо. Примелькались!

Оставалось еще полчаса, и Анна решила провести время с толком. Один из ее друзей еще по первой парижской стажировке настоятельно советовал встретиться с полезным человеком — здесь же, в «Гранд-отеле», в баре, на втором этаже. Насколько полезным, Мухоловке и предстояло узнать. Судя по описанию, некто скромный и неприметный, даже без фамилии, что уже настраивало на серьезный лад.

Лифт был рядом, но Анна предпочла подняться по лестнице. Еще несколько дней — и лететь трости из окна-иллюминатора! Или пожалеть, на память оставить?


* * *


— Добрый день! Вы — Лекс?

Нужный человек обнаружился сразу. Бар почти пуст, а скромный и неприметный сидел на самом видном месте, за маленьким столиком как раз напротив двери. Анна, присмотревшись, узнала без особого труда. Точно как на фото: глаза чуть раскосые, словно у японца, утиный искривленный нос, темные волосы, резкие складки возле губ, крепкие широкие плечи. И скромность непростая: серый пиджак из дорогой ткани, на запястье тяжелый серебряный браслет, черная рубашка не из случайного магазина.

— Здравствуйте, госпожа Фогель! — Неприметный встал, кивнув на пустующее кресло. — Прошу!

...По-немецки, без малейшего акцента, словно школьный учитель.

— Начнем, пожалуй, с этого.

На столике — две маленькие глиняные рюмочки в изморози. Сестра-Смерть не удивилась. В досье и про них сказано.

— «Уникум»? Венгерский ликер? Проясняет разум и успокаивает нервы? Чем могу быть полезна столь выдающемуся человеку, господин майор?

Любитель «Уникума» взглянул с упреком.

— Лекс! Просто Лекс, госпожа государственный советник третьего класса. Мы оба с вами отчислены со службы. Я давно в отставке, прирабатываю частным консультантом по разным вопросам и надеюсь быть полезным вам. Обычным клиентам говорю, что расчет — по средам...

— ...А чек желательно выписать на один из швейцарских банков, — улыбнулась Мухоловка. — Но сейчас это уже неактуально.

Просто Лекс кивнул.

— Поэтому с вами рассчитаемся после победы. Рекомендации нужны?

Сестра-Смерть наклонилась, поймав взглядом взгляд.

— У майора Ива Вансуммерена очень непростая биография. Но он всегда ненавидел немцев. Мой покойный шеф считал, что это — личное.

Консультант потер плечо.

— Отчасти... Вы в сложном положении, госпожа Фогель. Национальный Комитет пока даже не бумажный тигр, если пользоваться китайской идиомой, он — просто бумажка. А ваша личная армия не слишком велика. Каучуковым мячиком Гитлера, увы, не сразишь. Сейчас руководство «Ковбоев» навязывает вам Кинтанилью. Тот еще подарок... Но даже не это главное. Прежде чем вступать в битву, хорошо бы понять, кто с кем воюет.

Взяв рюмку со стола, откинулся на спинку кресла и улыбнулся, еле заметно, кончиками губ.

— Давайте все-таки проясним — и успокоимся.

Анна прикоснулась к холодной глине.

— Сейчас... Но все-таки — кто с кем?

— Война идет на трех уровнях, госпожа Фогель. Европа — самый нижний и наиболее понятный. Театр марионеток: злодеи, герои и простаки. Но веревочки тянутся наверх... Nunc est bibendum![85]

Мудрость была горька.


* * *


Растерялась, потому и ответила не сразу.

— Н-нет, не ушиблась. Вы очень вовремя.

Лететь трости из окна! Анна спешила, пробираясь через вечный водоворот «Гранд-отеля» и думая о вещах важных: чем закончить «demonico», где пошить костюмы, каким освещению быть. Предательница-трость, учуяв слабину, прыгнула под ноги. Упасть не дали, чьи-то крепкие руки успели подхватить.

— Спасибо, officer!

Обратилась, как уже привыкла, чем очень смутила молодого симпатичного ажана.

— Что вы, мадемуазель, до офицера еще очень далеко. Вас проводить?

Мухоловка, наконец-то став на ноги, чуть не расколотила трость о каменный мозаичный пол. Сдержалась, кивнув на близкие стеклянные двери.

— Все в порядке, меня встретят. А вам еще раз...

— Репетируете?

Анна пришла в себя быстро — секунды за две. «Гранд-отель» — целый мир, а мир, как известно, тесен.

— Можете попробовать еще раз, мне понравилось.

...Бежевое платье haute couture, огонь бриллиантов на высокой шее, прическа под Бэт Дэвис, изящная сумочка, тяжелый перстень-саркофаг... Снежная Королева была поистине неотразима. Ну как такой не ответить? Мухоловка вдохнула поглубже — и вдруг поняла: не ей сказано. Ажан побледнел, вытянулся в струнку. Сглотнул...

— Ильза... Простите, мадам Веспер. Случайно вышло, честное слово!..

Ледяной взгляд заставил беднягу умолкнуть, приморозив к полу. Анна же, осознав и оценив, поспешила на выручку.

— У нас уже почти все готово, мадам Веспер. Я как раз прикидывала, где лучше поставить софиты. Вам обязательно пришлю контрамарку.

Поглядела на растерянного ажана и не удержалась:

— Две!

Королева осталась Королевой. Удостоив кивка, повернулась к парню.

— Ну, что молчишь? Поблагодари актрису... Марек!

И улыбнулась сквозь снег.


5

...Небо заштриховали черным карандашом, очень тщательно, не оставив ни одного пробела. Лишь слева, над неровной волнистой линией горизонта — ровный круг, не от руки, трафаретом. Там тоже нет белого, но цвет не черный — темно-красный. Вот и домик, четыре черточки — стены, еще две — крыша. Вместо трубы — ручки, ножки, огуречик — смешная фигурка в большой рогатой каске. Хакен-кройц на груди, точечки-пуговки на сером мундире и очень тщательно изображенный карабин за квадратными плечами. В стене окошко — неровный прямоугольник, перечеркнутый крест-накрест. Решеточка... А поверх всего — неба, красной луны, домика с решеткой — детская ладошка, обведенная зеленым карандашом.

— Не надо рисовать такое, Одуванчик. Ты еще не умеешь, ты маленькая. Вырасти!

— Я не хочу расти без тебя, tata. Я маленькая, но моя рука с тобой. Хочешь, нарисую мельницу, такую, как ты рассказывал? И скажу слова из книжки? Или нарисую так?

Стена и окошко исчезли, превратившись в дверь, четыре наскоро соединенные линии. В ней тоже окно, но очень маленькое, как и решетка под верхним срезом. Поверх двери — большой амбарный замок с кружком-прорезью для ключа. Стальная дужка смотрит вверх. Отперто, выходи!

— Нет. И не снись мне больше, Катарина. Это очень опасно. Я обязательно вернусь, маленькая. Ne bojte se od mene!

Спящий перевернул рисунок, превратив его в ровный бетонный пол. По краям альбомного листа беззвучно вознеслись вверх стены, но уже настоящие, тяжелого красного кирпича. По красному — грязно-белое, пахнущая сыростью известка. Он сам на полу, в мятой рубашке и брюках, сложенный пиджак под головой. Потолка нет, вместо него черное беззвездное небо и красная луна, не кружком, буквой «С». Сверху посмотришь — отверстый каменный склеп.

— Готов дать подробные и исчерпывающие показания, — сказал он следователю, но тот лишь ухмыльнулся:

— Следствие уже закончено, герр Пейпер. В связи с этим я вас и пригласил. Распишитесь!

Тот, кто спал на бетонном полу камеры-склепа, стер ластиком чужое лицо. Ничего подписывать он не стал, потому и оказался в карцере. Не страшно! Пусть они его боятся. Главное, не убили сразу, при аресте. Могли! Агроном — личность нежная, со слабыми нервами, такой и назад повернет с полпути. Приказать бы не решился, намекнуть же — вполне. Кто помешал? Ингрид! Ее бы тоже не пощадили, но двумя трупами непременно заинтересовалась бы городская прокуратура. Рейхсфюрер пока еще не всевластен, Берлин — не его крепость.

Мысли он тоже стер, оставив главное: камера-склеп, высокие кирпичные стены, черное небо и красная закатная Луна. Бесшумно, одним рывком, вздернув себя с пола, встал, выставил вперед руки. Кувырок, резкая мгновенная боль, зеленый огонь в глазах...

— Во-о-оля-я! — радостно провыл Волк, вздымая морду к черному небу. — Иду-у-у!..

Прыгнул. Нет, взлетел!..


* * *


— Зачем ты так, Харальд? — спросила у него светлоглазая. — Ты же все понимаешь, все видишь. Из-за жены и твоей Катарины? Но я не стану мешать, они вернутся, и я уйду. Тебе ничего не нужно делать, только не отталкивай, позволь быть рядом.

Волк Мельник оскалился.

— Нет, ученица! Ты не должна ничего просить! Ты не должна никуда уходить. Ты должна побеждать — и брать все, что пожелаешь. Сейчас ты слабая, девочка-паинька из хорошей семьи. Я не стану тебя жалеть, я перегрызу тебе глотку. Знай это — и готовься. Только один будет властвовать на мельнице. Только одного возьмет под свою длань Черный Бог!

— Не напугаешь, колдун из маленького городишка! — блеснула клыками Волчица. — Твоя мельница — ничто, скорлупка, и бог твой давно забыт. Попробуй, справься со мной!

Волчьи глаза сверкнули зеленым огнем.

— Пробовать не стану. Убью!

— Убей!..

Мякиши — раз и два!


* * *


...Он нагнал Волчицу у края старой траншеи. Опрокинул на землю, не дав укрыться в темной, пахнущей тленом глубине, ударом лапы перевернул на спину. Еще миг — и клыки вонзятся в белую шерсть, окрасятся алым, он услышит предсмертный хрип...

— Нельзя быть слабой, ученица! Ты этого так и...

Не договорил — горла коснулась сталь. Его горла. Слева, справа... Белая Волчица, неспешно встав, дернула мордой.

— Оглянись, колдун!

...Копья — со всех сторон, еще более черные, чем ночь. За ними тени в латах и шлемах-бацинетах. Окружили, сомкнули кольцо.

— Грааль! — оскалилась Белая. — Я хорошо учусь, оборотень. С каждым днем моих защитников все больше. Беги, прячься за мельничное колесо. Найдем тебя и там! Ну, кто из нас умрет?

И тогда воззвал Мельник к Черному богу, вспомнив то, что написано в книге «Корактор». Проговорил — пропел! — нужные слова, точно, как учил дед. Ударился оземь — и обратился вихрем. Взметнулась потревоженная пыль, укрывая его от черных призраков. Вихрь закрутился, вытягивая узкой стрелой. И — в небо, прямо к закатной Луне. Быстрее, быстрее...

Не успел! Вместо красного полумесяца — белый холодный огонь. Ночь исчезла, небо пошло рябью, наливаясь светлым металлом, потекло — и застыло железным кованым Ликом. Губы сомкнуты, плотно закрыты глаза. Но вот веки, дрогнув, поползли со скрежетом вверх. Взгляд, равнодушный и беспощадный, ударил точно в сердце.

Мельник умер. Но за миг до того, как все исчезло за непроницаемой зеленой завесой, успел услышать ее негромкий голос:

— Грааль — не чаша и не камень, Харальд. Грааль — дверь. Знаешь, что за этой дверью?


* * *


Гауптштурмфюрер СС Харальд Пейпер привстал, оторвав налитое болью тело от холодного бетона, помотал головой.

Молодец, ученица! Умница!..

Прошелся по камере-склепу — четыре шага от двери до стены, поглядел вверх, где за известкой и камнем скрывалось недоступное небо.

Улыбнулся.

Ничего, справишься, товарищ Вальтер Эйгер!


6

Кейдж остановил мотоцикл на вершине холма. «Sunbeam» очень старался и все-таки одолел подъем, хотя никакой дороги не было, лишь тракторная колея среди высокой зеленой травы. Крис, погладив верного коня по горячему боку, повернул ключ зажигания. Отдыхай, старина! Оглянулся, скользнув взглядом по редкому кустарнику, росшему по краям. И тут ничего! Закрыл глаза, вспоминая: площадь Святого Бенедикта, истертый булыжник, острый шпиль собора, улицы-ущелья, дома под красной черепицей, белые ставни. Все это здесь, на этом самом месте! А еще была осень, серые тяжелые тучи, лужи на каменной мостовой.

Открыл глаза, ловя зрачками яркий солнечный огонь. Осень исчезла вместе с городом. Лето, бездонное синее небо, безлюдный пустой холм, роща возле подножия, где стоял дом братьев Мюффа, дальше — лес, знакомые алеппские сосны. И — трава, густая, некошеная, не топтанная никем.

Дорога, где он встретился с метнувшейся ему навстречу землей, уцелела, но была совершенно пустой. Даже бензином не пахло. Воздух свеж и равнодушно чист. Потом Кейдж увидел тракторную колею, обрадовался — и поехал вверх по склону. Но и тут, в самом сердце исчезнувшего Авалана, не нашел ничего, кроме зелени и неба.

Хотелось закричать, позвать, но Кристофер Грант уже понял — не откликнутся. Лето не молчало, ветер перебирал высокие стебли, шелестел листьями, где-то вдали перекликались невидимые птицы. Молчали — люди. Их просто не было.

Дикси не привыкли сдаваться. Кейдж вновь поглядел на солнце, пытаясь поточнее вспомнить сгинувший город. Собор сзади, мастерская папаши (гражданина!) Барбарена — направо. Значит, ему налево и вниз, прямо сквозь заросли травы. Он догадывался, что часовню не увидит, руин и башни-донжона тоже. Зато есть озеро!

Туда!

Верный конь вздрогнул, напрягся, собираясь в нелегкий путь. Потомок кажунов поправил очки, сжал упрямые губы. Вперед!


* * *


— Vivat, маста!

Поздоровался, как привык в детстве, на родном наречии, но тот, кто сидел в кресле, понял. Поднял руку, кивнул:

— Vivat! Я ждал вас, шевалье Кретьен.

Рыболов изменился. Исчезли давние раны, кожа на лице разгладилась, став розовой и чистой, бесцветные зрачки налились небесной синью. Очки — адские стекла — пропали без следа, пальто же осталось, как и маленькая рыбка в белой эмали. Кресло стало иным — выше, массивней, уже не дерево — золото.

Трон...

Кейдж слез с мотоцикла, уложив верного коня на траву, шагнул ближе. Подумал немного — и преклонил колено. Сидящий в кресле улыбнулся.

— Встаньте, шевалье! Вы догадались. Я не ваш знакомый, но тоже — Рыболов. Обращайтесь ко мне, как считаете нужным, в этих местах титулы уже ничего не значат. А вот без проводника — трудно. Вы почтили Lapis Exilis, стали его защитником, пусть и не на долгий срок. Поэтому мой непременный долг — вас встретить... Садитесь!

Крис, вспомнив первый разговор с Рыболовом Адские Очи, устроился прямо в душистой траве. Тот, кто его встретил, сойдя с трона, присел рядом. Взглянул прямо в глаза.

— Здесь нет королей, Кретьен. Я — такой же грешник, как и вы. Когда-то я основал Орден Братьев-Рыболовов и теперь встречаю каждого, кто был у Зеленого Камня, чтобы напутствовать и предостеречь. Вас ждет Ад, брат мой!

Небо на миг почернело, кровь обратилась в лед. Кристофер Жан Грант исчез. Когда же Солнце и небо вернулись, он понял, что лежит в траве, открытыми глазами в зенит. Приподнялся, опершись на локоть, попытался вдохнуть и только тогда вспомнил, что давно уже не дышит.

— Краешек вам уже показали, — голос Рыболова звучал равнодушно и сухо. — Именно краешек, умирали не вы — ваша любимая. А вы видели это словно в первый раз, здесь боль всегда свежа, а память спит... Дальше будет куда хуже, вы станете вновь и вновь переживать самое страшное, чему даже нет имени на Земле. Привыкнуть нельзя. Кругов Ада много, но муки непереносимы везде.

Кейдж встал, покачнулся, но все-таки сумел удержаться на ногах. Рыболов, оставшись сидеть, поглядел снизу вверх.

— Осознали? Поэтому слушайтесь! Будет Суд, и на нем вы должны покаяться. Искренне, от всей души, лгать там нельзя. В чем именно, я вам скажу после... А пока присядьте, берегите силы.

Он послушался, даже не попытавшись спорить. Рыболов пододвинулся ближе, коснулся рукой плеча.

— Успокойтесь! Я для того и здесь, чтобы помочь. Вы поняли, где мы с вами находимся?

Кейдж с силой провел ладонью по лицу. Хрупок, как стекло... Очки со стеклами «минус», треснувшие под каблуком.

— Находимся? Думаю, маста, там же, где и графиня Селеста. Я только не представлял, как это выглядит. Хорошо, что над нею светит солнце. И... И теперь я понимаю, почему живые видят Тень!

Брат-Рыболов кивнул.

— Вы догадливы, Кретьен. Но вас здесь не оставят, придется выбирать. А вот из чего именно... Вы хоть поняли, что с вами случилось?

Кейдж поглядел в небо, сжал кулаки и с трудом выговорил то, во что до сих пор не мог поверить:

— Я умер...

Небо осталось все тем же, безоблачным и синим, и так же ярко горело летнее солнце.

— Разбился на мотоцикле, когда ехал из Лавеланета. Тормозной след... Мне прямо об этом сказали, а я не понял. «Ты не мог выжить...» И зубы перестали болеть. А что было потом — не скажу. Может, мне все привиделось перед смертью — и город, и люди, и девушка с рыжими волосами. А может, я и в самом деле пришел туда неупокоенным мертвецом. Мсье Брока сказал: «Отнимаю от вас руку свою!..» Он, как и вы, Рыболов, наверняка понял все сразу. Возможно, именно он меня держал на самом краю, не позволял уйти.

Попытался улыбнуться:

— Не знаю! Это так, маста?

Пальцы, лежавшие на его плече, сжались, сдавив до боли.

— Да и нет! Смотрите!..

Синева исчезла, небо, беззвучно дрогнув, изменило цвет. Серая твердь, трещина с неровными краями, бездонный черный провал — и планета Армагеддона в самом зените.

Аргентина!


* * *


...Лилово-красная тень, мягкий теплый голос — воском в уши.

— Когда-нибудь эта участь постигнет всех, шевалье Кретьен, может, очень скоро. Сроки нам знать не дано! Но пока гибнет лишь один город. Не спрашивайте, за что, история с Зеленым Камнем — лишь одно из объяснений. Ответ ищите в Книге Иова, и ответ очень прост. Его — Высшая воля! И не нам, Им сотворенным, судить!.. Авалан исчезнет — с лица Земли, из Истории, из памяти. На его месте будет именно то, что вы видите: трава, кустарник, безлюдный холм. Таков Его приговор, Кретьен. Но где, в каком из миров, это случится? В реальности? В вашем воображении? Пока этого не знает никто, даже Он. Да и нет! Если город — лишь ваше видение, ваш Авалан-Авалон, станут не-бывшими, сгинув без следа, все, когда-то в нем жившие, даже те, кто удостоился Райского блаженства. Их сотрут, вычеркнут из Бытия и Небытия. Если же это происходит в реальности, то грешники — все, кто сейчас в городе, понимаете? — погибнут без покаяния, их ничто уже не спасет. Ад — каждому, вне зависимости от заслуг и грехов. А решать придется вам, Кретьен, ибо вы сотворены по Его образу и подобию. Вас не накажут в любом случае, вы в своем праве. Неопределенность, ограниченная вашей личной волей, преобразуется в неопределенность реального мира — и будет вами же устранена. Торопить не стану, вначале попытайтесь понять.

Он ответил — твердо, как и умер:

— Уже понял. Вы — не рыцарь Грааля. А выбирать я ничего не стану!

Аргентина — Красное Вино, рухнула с небес.


7

Вид у Руди был настолько несчастный, что Мухоловка, улучив паузу между выстрелами, пододвинулась ближе и, претворяя давнюю мечту, взяла парня за ухо.

— Лейтенант, не раскисать!

А поскольку ухо было рядом, пропела громким шепотом:


Мой несчастный Арлекино убит.

Между ресниц

У него запекся выпавший снег,

Майн фройляйн Диц!


Песню, разудало-солдатскую и совершенно бестолковую, спел вчера на привале сам лейтенант Кнопка, как он пояснил, в целях поднятия духа личного состава. Дух едва ли поднялся, петь Руди оказался не мастак, но Анне понравилось, может быть, именно отсутствием всякого видимого смысла. Один в один — вся их нынешняя операция.


Я пою в кругу взъерошенных глаз

Вдвоем с тобой.

Наплевать, что завтра выведут нас

Отсюда в бой!


Стрельба на шоссе не стихала, бой тянулся уже девять минут (контрольный срок — десять), значит, все пошло не так. Она же, командир секции «С», могла лишь наблюдать — и успокаивать упавшего духом лейтенанта. Секцию, к его крайнему расстройству, оставили в резерве, на опушке елового леса в полусотне метров от расстреливаемой колонны. Ради чего — поди пойми. «Для нейтрализации возможного прорыва», — мудро молвил самый главный, капитан Телль. Интересно, куда? В хвойную чашу? Но приказ — есть приказ, а на войне, как на войне.


Я вернусь, чтобы выбрить полголовы

У этих птиц.

А потом я лягу в поле травы,

Майн либен Диц!


Физиономия Руди стала чуть менее кислой, и Анна разжала пальцы. Тоскует, оставшись не у дел, бедняга. Но как помочь? И тут же, не глядя, протянула другую руку, левую. Их с Мареком ладони встретились на полпути. Пока все живы, никто даже не ранен, что очень хорошо, даже замечательно. Жаль, остальное гораздо хуже.

Таинственный «штаб» не слишком раскачивался. Уже на следующее утро в мансарде зазвонил колокольчик-рында. Приказ был ясен: на сборы шесть часов, в группу же брать только соотечественников, служивших в армии и желательно холостых. Heer kapitein допил кофе и отправился будить «Антилопу Канну».


Я пою в кругу заснувших друзей

Свой гимн-совет.

И двенадцать ритуальных свечей

На голове.


Мечта Зеркального Клоуна сбылась. Пусть и без парашюта, и не в родной город, зато — в настоящий бой. Парень оказался капралом, а в придачу — призовым стрелком. Удалось найти еще пятерых, включая незаменимого Руди. Пилота-испытателя Крабата она взяла под свою, командирскую, ответственность. Один да пять, да еще двое. В указанное время за ними заехал автобус с задернутыми шторками. Дальше был военный аэродром, транспортный «Dewoitine» с молчаливым экипажем, облака в иллюминаторе, а уже ближе к ночи — еще один аэродром «где-то во Франции» — как определила Анна, южнее Мюлуза, недалеко от пограничного Рейна. Там группу переодели в старую немецкую форму без знаков различия и назвали секцией «С». Тут-то и начались неприятности лейтенанта Кнопки — заместителем назначили не его, а одного из добровольцев, тоже лейтенанта, бывшего командира пехотного взвода. Мухоловку никто не спрашивал, все решил «штаб». Узнав об этом, Кнопка стал похож на рождественскую елку, которая, всеми забытая, простояла до Пасхи.

Так и началась — не операция, а не пойми что. Сначала — просто, теперь же, когда бой на шоссе затянулся, перехлестнув все намеченные сроки, еще и с кровью.


Монгольфьеры собирают толпу,

А бомбы — нет.

Но являют панацею от всех

Возможных бед.


Вместе с оружием, немецким BMP-35, Анне выдали артиллерийский бинокль, прекрасный «Цейс». Но сейчас он не нужен, серый осенний вечер еще только начался, и колонна видна как на ладони. Три автобуса — четырехосных «Штилле», два военных грузовика и три легковушки, одинаковых черных «мерседеса». С одним из грузовиков разобрались сразу — граната в кузов, расстреляли легковушки, но бой и не думал стихать. «Штаб» и капитан Телль (уж не Вильгельм ли?) явно переоценили свои силы.


Я бы тоже бегал рядом с тобой,

И падал ниц.

Я пою со ртом, набитым травой,

Майн либен Диц!


Целью операции была не безвестная связная, а сам рейхсминистр Имперского министерства авиации Герман Геринг. В маленьком Уберлингене, спрятавшемся среди холмов на северном, немецком берегу Боденского озера, должно состояться большое совещание с участием руководства Люфтваффе и лучших пилотов. Туда собиралась прибыть и таинственная посланница — «Бегущая с волками». Атаковала же Толстого Германа Армия Гизана, боевое крыло Швейцарского сопротивления, о котором уже неоднократно писали газеты. Что Сопротивление именно швейцарское, Анна усомнилась сразу. Оберсткоммендант Анри Гизан был и в самом деле уроженцем кантона Во, бойцы вооружились штатными Schmidt-Rubin M1889, но все прочее предоставила прекрасная Франция.


Ты смеешься, но не можешь уйти.

Под светом ламп,

Мы найдем с тобой другие пути,

Майн кампф, майн кампф.


То, что в колонне Геринга нет и быть не может, Сестра-Смерть поняла, как только капитан Телль разъяснил задачу — министров доставляют на такие мероприятия совсем по-другому. Смутило и как все организовано. Ночью секцию «С» перебросили тем же военным транспортом на маленький, уже швейцарский, аэродром, где ждал отряд капитана Телля. Немцев там не было, только местная охрана, из «своих». Вручили оружие — и так же скрытно, без единой стычки провели горными тропами через границу, к Боденскому озеру. Но дальше началась кустарщина: залегли без особых затей у шоссе и принялись ждать. Дважды проезжал патруль на мотоциклах. Не заметили, просто очень повезло. А когда бой завязался, и удалось подбить первую машину, выяснилось, что у солдат охраны — несколько пулеметов, а в отряде всего два, причем один замолчал почти сразу. Засада превратилась в осаду. Анне даже подумалось, что «штабу» нужна не победа, а кровавая бойня, дабы явить Армию Гизана миру. Как говорят французы, presentation. А Геринг — обычная морковка для тех, кто сейчас атакует несговорчивых немцев.


И, слюнявя пальцы через один

В клею страниц,

Мы с тобою будем так хороши,

Майн фройляйн Диц!


В левое ухо дохнули, и Анна решила на миг пренебречь командирскими обязанностями. Повернулась — и еле сдержалась, чтобы прямо посреди боя не поцеловать своего мужчину, хотя бы в щеку. Все эти безнадежные минуты heer kapitein, идеальный солдат, безмолвствовал и, точно выполняя приказ, наблюдал за противником.

Мухоловка улыбнулась:

— Говори!

Дисциплинированный парень и тут смолчал, просто кивнув в сторону шоссе. Сестра-Смерть посмотрела и сама. Все то же: машины, несколько недвижных тел на асфальте, у дальнего кювета, куда немцы перетащили пулемет, — неяркие вспышки. И уже надоевшее «трах-тах-тах!». Можно вновь взглянуть на (ее!) Марека, а заодно разъяснить обстановку.

— На фронте — без перемен. Стреляют!

И почти сразу, эхом — засидевшийся без боя лейтенант Кнопка:

— Мухоловка! Госпожа Мухоловка!.. Они... На прорыв!

Развернулась, поднимая тяжелый BMP-35. Где?

— Прямо на нас, Мухоловка! На нас!..

Да, прямо на них. Редкая цепь — военные, штатские, в центре какая-то женщина в светлом платье. Капитан Телль не ошибся.

— Приготовиться! Стрелять только по команде! Гранаты!..


Монгольфьеры собирают толпу,

А бомбы — нет...[86]


8

Еле слышный нежный напев («Любовь не знает и не любит громких слов...»), тяжелый дух гниющего мяса. Черные туши на крюках, грязный кафель стен, лампы под решетчатыми колпаками. И, желтым неопрятным пятном — большеухая голова с жидкими прядями в бриолине. Сигара — толстый бурый обрубок, едкий дым в глаза.

— От моих пгедложений не отказываются, мистег Г-грант. Вы говогите, где эти сучки Бьегк-Г-грант, а я, так и быть, сдегу с вас не всю кожу.

Меер Лански, отступив на шаг, вдыхает сигарный аромат, полощет им рот. Кристофер Жан Грант не может последовать примеру — крепко держат, и слева и справа.

— Ну, не вегю я, что ты, сученыш, не знаешь, где Камилла, моя племянница — и твоя fucking невеста. У меня к ней много вопгосов. Не меньше, чем было у пагней Джона Г-гувера.

Во рту — солоно, десны разбиты, но сейчас это к месту. Кейдж плюет кровью — точно на дорогую шелковую рубашку.

— Esigo rispetto, уг-год! Разрежь свою фамилию на четыре части — и каждую завинти...

Кулак врезается в живот, очки с негромким стуком падают на пол, острый камень тяжелого перстня рассекает скулу. Твердь уходит из-под ног...

— А, знаете, смело. Но — не поможет, мистер Грант. Не поможет!

...Зеленое пламя, плеснув в лицо, дрожит, съеживаясь и обступая со всех сторон. Что-то мягко толкает в спину.

— Устраивайтесь поудобнее. Кстати, здесь можно дышать.

Огонь исчез, обернувшись мягким светом электрической лампы. Комната, горящий камин, кресло — и он, Кейдж-кажун, в кресле. Напротив еще одно, в нем некто неприметный и серый. Бесцветные губы — и яркие зеленые глаза.

...И можно дышать! Дышать, дышать...

Неприметный не торопил. Наконец, пристроив на коленях папку в кожаной обложке, раскрыл, вынул первый лист.

— Уполномочен довести до конца предварительное следствие. Могу узнать, отчего вы, мистер Грант, отказались беседовать с дознавателем?

— Он... — Кейдж с трудом поймал нужное словно (дышать, дышать!). — Он... Он лгал! Он — не рыцарь Грааля, рыцарь не может предлагать такое. Даже думать...

— Ошибаетесь, мистер Грант.

На широкой ладони — тяжелый темно-зеленый камень. Темный, мертвый...

— Узнаете? Вы все-таки утонули возле Азорских островов. Прежде чем покушаться на мироздание, неплохо бы в нем разобраться. Помните, из Чьей короны Lapis Exilis? А что говорит по поводу Грааля ваша же Католическая церковь? Так что и рыцарь самый настоящий, основатель Ордена Рыболовов — и я настоящий, совершенно реальный. До Суда — вы в полной моей власти. Вам уже намекали на Книгу Иова? «Вот, он в руке твоей, только душу его сбереги». Именно ваш случай. Душу конечно же сбережем и доставим, куда надо — под конвоем. Итак...

Кейдж попытался выговорить Имя Того, чрез Которого все сотворено, но рот свело болью.

— Не получится, — понял его неприметный. — Обстановка не располагает... Вы, мистер Грант, отказались выбирать. Решение, достойное самого Понтия Пилата. Что ж, оприходуем души без вас.

Крис мотнул головой.

— Нет... Нет! Я уже выбрал. Тогда, в часовне!

— Ого! — без всякого выражения уронил неприметный. — Ага! Решили уподобиться? Все грехи — на себя? Кстати, именно в этом вам надлежало бы покаяться, причем со всей искренностью. Может, и зачли бы, смягчили приговор. Но своим упорством вы, мистер Грант, лишь облегчаете работу следствию. Шестой круг, как минимум, еретики и лжеучителя. Но если еще улик подсобрать...

— Я уже выбрал! Выбрал! Слышите? Принимаю грехи их на себя...

Хотел крикнуть, но смог лишь прошептать. Воздух стал куском льда.


* * *


...Холод и тьма, тело исчезло, рассыпавшись на мелкие снежинки. Никого и ничего, лишь вдали немигающим холодным огнем — яркая зеленая звезда, изумрудное Око.

— Это Джудекка, малыш. Понял? Дно мира под слоем сверхтяжелых магм, где дробятся даже атомы. И я тебя сюда упеку. Мне все равно, умен ты или глуп, Кристофер Жан Грант, главное — упрям не по чину. Гордыня! По Образу и Подобию, говоришь? На Его власть замахнулся? Ты — никто, битое стеклышко под каблуком. Последний шанс — кайся, прямо здесь, сейчас! Может, еще и обойдется. Если нет, сам тобой займусь. Ну?

— Принимаю грехи их на себя! — прозвенела снежинка. — На себя!..

— Ах, ты!..

...И снова — кресло, мягкий свет лампы, горящий камень. Все как было, только в зубах у неприметного — папироса в гармошку. Зеленый Камень на ладони, взгляд тонет в глубине самоцвета, рождая неяркие всполохи.

— Что же выходит? Неопределенность, ограниченная личной волей... Чепуха, никакой метафизики, никакого кота в ящике. Раз — и все сняли, легко и просто. Представляете, какое сейчас цунами пойдет, мистер Грант?

Он ответил, даже не думая:

— Понятия не имею. Сами голову ломайте. И не хулите Грааль, Он — как огонь. Не запятнаете.

Неприметный скривился — и внезапно дернул губы в усмешке.

— Чушь какая! Грехи на себя!.. Если вас осудят, значит, признают слова истиной — и ваш любимый Авалан спасен. Не осудят — тем более, создадут непереносимый прецедент. Уподобился, всех спас — и даже награжден. Проигнорировать не смогут, все уже, так сказать, на скрижалях... Но!..

Смяв в кулаке папиросу, кинул на пол. Щелкнул костлявыми пальцами.

— А если ни награды и ни наказания? Стоит себе городишко — и пусть. Никто и не заметит, а заметит, решит, что Его воля. Простил, ибо милостив!.. И никакого «на себя». Нет тела — нет дела! «Вот, он в руке твоей, только душу его сбереги». Делаем ящик побольше, восстанавливаем неопределенность...

И — оскалился.

— Только вы, мистер Грант, не радуйтесь. Рано! Грехи-то на вас!..

...Зеленое Око. Черная, беспросветная тьма. Синее небо в легких перистых облаках.


* * *

Эй-о, эй-о! Эй-о, эй-о!

Если только конь хороший у ковбоя...


Газ до упора, курс — на горизонт! Старичок «Sunbeam» рычит, подпрыгивая на ухабах. Дорога мчится навстречу, вьется серой лентой. Слева и справа веселые зеленые деревья — и скучные телеграфные столбы...


Эй-о, эй-о! Эй-о, эй-о!

То всегда найдет он счастие свое.


...Еще столб, но со стрелкой. «Авалан». Авалан? Название показалось знакомым. Ну, конечно, Авалон — сказочный остров, где могила Артура. «Весь Святой Грааль за один час!»

Кристофер Жан Грант подивился совпадению — и забыл, оставив Неслучившееся за спиной. Дальше, дальше, дальше! Лети вперед, «Sunbeam»-ветеран! Мы самые быстрые, самые смелые. Мы — Дикси! А что зубы ноют, ерунда!..


Мы ворвемся ночью в дом,

Мы красотку увезем...


Дорога пошла под уклон, и Крис, не допев развеселый куплет, понял: пора снизить скорость. Ой, пора!.. Сжал пальцы на ручке газа... Не успел — земля метнулась навстречу.

А потом была боль, рот, полный крови, пальцы, впившиеся в придорожную пыль — и еле различимый шепот:

— По-мо-ги-те...


9

Покойный министр Дивич любил повторять: каждая случайность имеет не только фамилию с именем, но и спину — дабы прислонить к кирпичной стенке. Секретный агент Мухоловка была с ним полностью согласна. Приказ отдать успела — стрелять только по тем, кто в фельдграу и серо-голубом, и секция «С» наверняка пыталась его выполнить. Только что толку? Сначала одна граната, потом сразу три. Затем погиб ее заместитель, пехотный лейтенант...

Случайность...

Она присела возле тела Старухи, положив указательный и средний пальцы в ямочку между горлом и большой мышцей, прижала... Mortus est. Почему-то вспомнилось: мортус — еще и уборщик трупов во время чумы. Глухая, покрытая смолой маска, тяжелый плащ до земли...

Сзади, на шоссе, по-прежнему стреляли, горстка уцелевших еще огрызалась возле горящего грузовика, и Мухоловка могла лишнюю минуту побыть у трупа ефрейтора Русской армии Маргариты фон Дервиз. То, что именно она — связная «Бегущих с волками», Анна даже не сомневалась. Значит, все насмарку. «Ковбои» не спешили делиться тайной Монсальвата, а она не сумела вовремя повернуть руль. Полный провал...

Мухоловка старалась думать именно об этом, потому что знала, что — кого! — увидит рядом с телом принцессы Марг. Наконец, заставив себя встать, повернулась и сделала шаг — к трупу в костюме из дорогой темно-коричневой ткани «с искрой». Не присела, не наклонилась даже. Стала рядом и застыла, окаменев. Твой мортус пришел, маленький убитый Вальтер!

...Черная ночь, зыбкий электрический огонь фар, негромкий шум мотора. «Знаешь, Анна, я танцевать совсем не умею. То есть всякое обычное умею, а танго — нет». Скачет всадник, к горам далеким, плащ взлетает ночною тенью. Синьорита глядит с балкона, черный веер в руках порхает. Ты скажи мне, о синьорита, что за слезы твой взор туманят...

Когда-то она подарила своему рыцарю три секунды. Вот они и закончились. И не только для Квентина.

Мухоловка, с трудом оторвав взгляд от уже успевшего подернуться желтизной лица, рассудила, что командование надо передать именно Мареку, а лейтенант Кнопка пусть ходит в заместителях. Обидится — и ладно, не впервой! Умирать же придется не здесь, где-нибудь подальше. Пусть думают — случайность. Случайность по имени Анна Фогель... Любимая игра — после каждой серьезной операции звать к себе Смерть, свою сестру. Все продумать, найти десяток новых причин, представить, ощутить леденящий холод — и вновь прогнать Костлявую прочь. Но на этот раз она достанет из кобуры Mauser М.1910, в просторечии «номер один».

— Госпожа Мухоловка! Мухоловка!..

— Вы бы уже определились, Руди, — не оборачиваясь, вздохнула Анна. — Столько лет знакомы... Теперь вы — заместитель, заканчивайте все, а я...

— Так точно! Но... Там пленные.

Мухоловка прислушалась. Сзади все еще стреляли, но уже иначе, одиночными, с большим интервалом. Значит, бой кончился, добивают раненых — и пленных, которых приказано не брать.

— Пойдемте, лейтенант.


* * *


Лицо Марека не понравилась ей сразу — растерянное, непривычное, совсем чужое. Анна, отметив это просто как факт, подошла к двоим в серовато-голубой форме Люфтваффе. Мужчина с капитанскими погонами лежал, прижимая руки к животу. Темное пятно под ладонями, белое недвижное лицо... Ясно! Рядом — женщина... Нет, совсем молодая девушка. Руки подняты, вывернуты карманы. Блуза, кепи, шинель без знаков различия, на поясном ремне незнакомый прибор — пластиковый коробок с двумя кнопками и маленькой лампочкой. Глубокая царапина на щеке, огромные синие глаза, такие же растерянные, как у Марека.

— Отведите за опушку. Руди, распорядитесь.

Сестра-Смерть отвернулась от обреченных. Пленных не брать, приказ есть приказ. В форме, значит, комбатанты...

«Анна! Не надо! Пожалуйста!..»

Ее мужчина смотрел в сторону, но беззвучный крик — сквозь закушенные до синевы губы — она расслышала. Удивилась, все еще не понимая, вновь поглядела на умирающего капитана, скользнула взглядом по коробке-прибору (надо бы забрать!) на поясе синеглазой...

«Пожалуйста...»

Пожалуйста...

«Я от ящерицы письмо получила, уже третье. Ее арестовали, хотели судить, но потом выпустили. И даже орденом наградили». Орден Мухоловка не заметила. Вероятно, под шинелью...

«А еще ей очень-очень плохо, и я не знаю, как помочь».

Анна Фогель прикрыла веки, впуская в душу тьму. Только что она убила Квентина, через несколько минут умрет сама. Тебе нужна твоя ящерица, heer kapitein?

Нащупала расстегнутую кобуру, выдохнула, открыла глаза.

Н-нет!

Мухоловка разодрала холодеющие губы:

— Крабат, с этой минуты ты командир, действуй. Раненого оставь здесь. Девчонку переодень, спрячь, а потом отпусти. Все! Меня больше нет, ясно?

Сорвала голос, и уже ни о чем не думая, шагнула к ближайшим деревьям. Второй шаг сделать не успела. Зуммер! Тонкий и резкий, словно комариный писк.

— Не уходите! — Синеглазая, нажав на одну из кнопок странного прибора, махнула рукой. — Сюда, все сюда! Все, кто хочет жить! Скорее!..

Анна бы пошла дальше, к близкой Смерти, но Марек не позволил.


* * *


Секция «С», восемь минус два: пехотный лейтенант и молодой рыжий парень, фамилию которого Анна не запомнила. Плюс один — синеглазая с царапиной на щеке. Семеро. Умирающему капитану — не судьба.

— Станьте плотнее, я — в центре! Мы должны все попасть под защитный купол...

Мухоловку поставили рядом с пленной, плечом к плечу. Она не спорила — все равно. Смотрела на близкое шоссе, на горящие машины, на трупы, на светлое платье Маргариты фон Дервиз. Квентина не видела, словно кто-то, сжалившись, опустил непрозрачную завесу.

— Внимание! Никому не двигаться. Включаю!..

Мир исчез, скрывшись за густой синевой. Девушка в форме Люфтваффе застыла, держа прибор-коробок в поднятой вверх руке. Мухоловка не слишком удивилась. Марсианские ранцы, параболоиды, лучи смерти...

— Ваши ударят? Чтобы все — с концами?

Спросила негромко, но синеглазая услыхала.

— Ударят... В машине документы и опытные образцы. Нас было двое, мой товарищ погиб...

Помолчала — и выдохнула:

— Лучше бы меня! Он — ученый, а я — военный летчик, присягала фюреру. Теперь все понимаю, но поздно, поздно...

Синева колыхалась у самых глаз, дышать было трудно, а откуда-то сверху, с невидимых небес, доносился негромкий низкий гул.

— Не поздно! — отрезала Мухоловка. — Уходите от них. И пусть ваша Аргентина оставит Землю в покое! С Гитлером в любом случае разберемся, но крови будет больше.

Синеглазая промолчала, но ответ все же пришел. Земля содрогнулась — раз, другой, третий. Купол, неслышно колыхнувшись, поменял свет на молочно-белый. Полыхнуло жаром, воздух загустел, став вязким и горьким... Секунды тянулись, цепляясь одна за другую, молоко вновь подернулось синью...

— Все!..

Девушка в серо-голубой шинели опустила руку. Мир вернулся, но уже совсем другой, черный, обугленный, подернутый едким чадом. Ни шоссе, ни машин, ни дальнего леса. А вместо неба — тяжелый литой металл. На картинке в альбоме Небесный Монсальват казался не слишком большим, с облако. Нет! От горизонта — до горизонта, ровной недвижной плитой. Что на ней, не разглядеть — из-за дыма, клубящегося над обезображенной землей.

Мухоловка, пересчитав уцелевших, решила напомнить Мареку, что теперь главный — он, но не успела. Heer kapitein подошел сам, обнял, прижал к груди. Она хотела закрыть глаза, но заставила себя смотреть. Еще ничего не кончилось, даже для нее. Надо немедленно уходить, там, где было шоссе, — только обгоревшие трупы. А ей умирать нельзя, хотя бы до первого привала...

— Прощайте!

Синеглазая девушка, сбросив шинель, отбежала в сторону, к близкой еловой опушке.

— Простите меня! Я не хотела, чтобы так! Отомар, прости!.. Взметнула вверх руки — исчезла в упавшем со стальных небес ослепительно-белом луче, уносясь к серой тверди. Анна Фогель посмотрела на мужчину — и отогнала стоящую рядом Смерть, свою сестру.

— Отомар... О-то-мар!..

А потом удивилась:

— Знаешь, ног не чувствую. Совсем...

Стальное небо дрогнуло — и упало, распластав по земле.



Страховочный крюк. — Показательный акт. — Конец вендетты. — Нулевой пациент. — Притча и мякиш. — Без крови не возьмем. — Да и нет. — Тиргартен. — Стекло о стекло. | Аргентина: роман-эпопея: Кн. 3. Кейдж | Болотные солдаты. — Пассифлора. — Мы не увидимся с тобой. — Понтуаз. — 11-я интернациональная. — Мэри Эйприл.



Loading...