home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


«Кажется, я ее видел». — Шанс. — № 415. — Штурмбаннфюрер. — Лейтенант Рудольф Кнопка.


5

В гостиничном номере пахло гарью, мужским одеколоном и дешевыми сигарами. Электричество в очередной раз отключили, на столе горела уже виденная Крисом «лампарилья» — сплющенная снарядная гильза, заправленная бензином и солью. Огонь рождал тени, и, вероятно, по этой причине, лицо его собеседника, невыразительное и при дневном свете, и при электрическом, приобрело неожиданную значимость. Даже голос звучал иначе.

— Вы приезжаете сражаться во имя идеала, но при первой атаке вам становится страшно. Не нравится грохот или еще что-нибудь, а потом вокруг много убитых — и на них неприятно смотреть, — и вы начинаете бояться смерти — и рады прострелить себе руку или ногу, чтобы только выбраться, потому что выдержать не можете. Так вот — за это полагается расстрел, и ваш идеал не спасет вас...

Кейдж молча кивнул. Приходилось видеть и такое.

— Но это на фронте... Пленных русских летчиков мятежники рубят на куски, диверсантов сжигают заживо. Я вас не пугаю, Крис, но у каждого — своя война. Вы — журналист.

— Плохой журналист, — честно признался Кристофер Жан Грант. — Если я вам нужен, берите!

Говорили по-французски, английским сидевший за столом не владел. Звали его Роберт, фамилию же свою он назвал настолько небрежно, что Кейдж решил ее не запоминать за полной бесполезностью.

— Вы, кажется, семейный человек?

Спрошено так, что стало ясно — и это знает. Но Крис все же ответил:

— Сегодня утром мы с Камиллой... с Мари-Апрель обвенчались. Не скажу, что это не имеет значения. Имеет! Но я ее спросил, не возражает ли она... Ну, в общем, если меня пошлют за линию фронта. Я не обрадовал жену, но она согласилась... Ничего! Вернусь, сыграю ей джаз, как и обещал.

— Поздравляю.

С чем именно, человек по имени Роберт уточнять не стал[89].


* * *


С Джозефом Харрингтоном, более известном, как Монстр, они столкнулись три дня назад, совершенно случайно, в коридоре Рабочей больницы Маудес, в прежние годы — Лечебницы Святого Франсиско де Паула, что неподалеку от ипподрома де ла Кастельяна. Почти в буквальном смысле — Монстра везли на каталке. Парень умудрился поймать грудью дюжину осколков, поэтому радостное «У-у-у!» прозвучало не слишком громко. От него-то Кейдж и узнал, что Лорен Бьерк-Грант, Мисс Репортаж, жива и здорова. Но — не больше, на все уточняющие вопросы Джо отвечал исключительно посредством мимики. Зато слово «Госдепартамент» выговорил на удивление ясно и четко.

Этим утром Кейдж заехал к Джо в больницу еще раз — пригласить на свадьбу. Не вышло — врачи стали стеной. Монстр тоже сказал: «Поздравляю», но куда более искренне и выразительно, чем тот, чей адрес он нацарапал на клочке бумаги.

— Шпион из меня, вероятно, тоже никакой, но я очень постараюсь. Джо считает, что это нужно нашей стране. Я подумал, может, действительно нужно? То, что на фронте уже ничем не помочь, даже мне ясно. Днем сообщили, что португальские войска перешли границу у Заморы и Саламанки, итальянцы высадили десант возле Валенсии...

Роберт закурил, но не сигару, как можно было предположить, а обычную мятую папиросу. Потянулся к неровному огоньку «лампарильи», поймал, затянулся от души.

— Вы правы, уже не помочь. Французы вот-вот возьмут Бильбао... Крис! Я — резидент советской военной разведки. Сейчас такой редкий момент, когда сразу несколько стран объединились, чтобы спасти остаток Испании. Как вы догадываетесь, вовсе не из филантропии. Слишком сильная Франция никому не нужна. Только времени совсем нет, такая вот беда! Приходится импровизировать, делать все, так сказать, na kolenke...

— Oh, yeah! Кажется, догадался, — улыбнулся Кейдж. — Хотите помирить злых испанских парней, чтобы они вместе провели матч против французов?

Роберт наклонился над столом:

— А они не слишком хотят. Очень уж злые, Крис! Переговоры ведутся через посредников. Мой контрагент с той стороны — полковник Строцци, итальянец. Писать ему не рискую, нужно кое-что срочно передать на словах. Вы репортер, гражданин США. Даже если схватят, есть шанс, что не тронут, побоятся. Это, как вы понимаете, полное нарушение журналистской этики...

— Согласен, — перебил потомок кажунов. — Видел я эту этику. Сказал бы где, но за такие слова меня мама по губам лупила.

Разведчик выдвинул ящик стола, заглянул — и выудил старую мятую газету. Зашелестел страницами...

— Про вас?

Кристофер Грант понял, что самое время краснеть — до самых кончиков ушей. Внизу знакомая подпись: Жермен де Синес, вверху же, крупным кеглем... Ну, ясно, что не герой.

С ответом, однако, промедлил, чем весьма удивил собеседника.

— Недовольны? Неужели мало хвалы воздали?

Что-о-о?

В неярком дрожащем свете «лампарильи» буквы вели себя плохо: прыгали, толкались, падали набок. Кейдж сорвал с носа очки, тщательно протер...


* * *


«...Дорогие читатели! Дорогая неизвестная мадемуазель за океаном! Мне, всеми признанному и знаменитому, сейчас очень хорошо. Я выпил рюмку прекрасного коньяка, заказал ужин в ресторане и подсчитываю будущий гонорар. Я — герой! А этот, маленький, в очках... Что с него взять? Подумаешь, в очередной раз рискует жизнью, чтобы кого-то спасти! Рискует жизнью — фи! Как это, мадам и мсье, некрасиво и немодно! Герои должны хорошо питаться, носить одежду из приличного магазина и спать на мягком матраце не менее восьми часов в сутки. Дорогая мадемуазель! Поверьте, герой — я, великий Жермен де Синес! Зачем он вам нужен, этот трус, побоявшийся даже поставить свою подпись под статьей? Может, его уже и убили, почему бы и нет? Такие долго не живут, им не пишут писем, их не ждут, за них не выходят замуж. Вы тоже так считаете, дорогая неизвестная мадемуазель?»


* * *


— Ah! Piccolo americano occhialuto! — низким басом изрек усатый итальянец, наставляя карабин. — Questi stupidi americani non parlano nessuna lingua normale!

Схватил за плечо, оттащил к ближайшей стене.

— Beh, come comunicare con voi?

Было темно, и кроме усов Кейдж разглядеть ничего не смог. И слово разобрал только одно.

— Lingua? Ну, я по-французски могу...

— Cosi hanno bruciato all’Inferno, il francese![90]

Не угодил! Крис поднапрягся.

— Einige sprechen Deutsch.

Ствол карабина опустился вниз.

— Это уже лучше, signore, — проговорил усач на языке Гете. — А то до вас был тут один американец, только и умел, что рычать. Я же в зоопарке не служу!

Карабин к ноге, широкие плечи вразлет:

— Сержант Никола Ларуссо! Выполняю совершенно секретное задание!

Окинув взглядом, прищурился недовольно.

— А что, кого покрупнее найти не могли?

Кристофер Жан Грант развел руками. Такая вот беда! Сержант Ларуссо гулко вздохнул:

— Ну, делать нечего. Идите за мной, signore, только осторожнее, стреляют, причем непонятно кто. Не война, я вам скажу, а bordello Negro. На всякий случай: пароль сегодня особый, сам signore полковник придумал.

Поднял вверх палец:

— Santo Graal! Вам, signore, перевести?

— Не надо, — ответил шевалье Кретьен. Подумал и добавил:

— Грамерси!

...В кармане — недочитанное письмо от Хэма, такое же непонятное и странное, как и все, что случилось с ним, Кристофером Жаном Грантом, уроженцем Сен-Пьера, приход Кэлкэшу, что в Луизиане, Штате Пеликанов.

Не было, было. Да и нет.

«...Книгу твою, Кейдж, еще редактировать и редактировать, — писал Эрнест Миллер Хемингуэй. — И это никакая не журналистика, а чистой воды фантастика. Но ты прав: по глотку вина можно оценить весь урожай — выдуманный тобой город, его гибель — судьба всей Европы — мира! Ночью я вышел на балкон, пил виски, смотрел в небо и пытался найти Аргентину — Красное Вино. Не хочу тебя огорчать, Кейдж, но, кажется, я ее видел...»


4

Кнехт — два стальных причальных «грибка» — вынырнул из тумана очень вовремя. Еще несколько шагов, и Анна бы упала — прямо на мокрый темный бетон. Ноги перестали слушаться, трость же, словно желая отомстить за несостоявшийся полет из окна, налилась свинцом. Мухоловка, закусив до боли губы, прикинула, сколько до «грибков». Десять шагов? Нет, больше... Меньше! Девять, восемь, семь...

Она уже почти прошла свой сегодняшний квадрильон. Такси отпустила за двести метров до нужного причала. Пожилой усатый шофер переспросил, причем дважды. Не ошиблась ли мадемуазель? Причал пуст, вечер вот-вот обернется промозглой осенней ночью, к тому же этот (о-ля-ля!) туман...

...Два, один, минус один, минус два. Дошла!

Темный металл наверняка уже успел напитаться холодом, но Мухоловка, ничего не чувствуя, прислонилась онемевшей спиной и закрыла глаза. «Вы из железа, Анна». Маргарита фон Дервиз ошиблась: железо — мягкое, но огонь и молот превращают его в сталь. Сегодня — двести метров, завтра — больше...

...Фуэте! Через неделю! Preparation в IV позиции, двойной pirouette en dehors... И обязательно — при Мареке, ее Мареке! При нем — не упадет.

Но это — через неделю. Долгие-долгие семь дней, упражнения, тяжелая трость в руке, кровь на губах. А пока — Гавр, знакомый причал — и полным-полно времени. Такси подъедет только через час...

Ночь. Набережная. Туман.

Настоящий полковник Александр Пахта уперся, не желая отпускать ее одну, еле-еле уговорила. В портовый город на берегу Ла-Манша они приехали, чтобы встретить целую делегацию. Осмелевшие члены Национального Комитета спешили вернуться из Нового Света в Старый. У Анны имелся свой интерес. Этим же рейсом во Францию должен прибыть Джозеф Зутин, ресторатор и антифашист.

«Оставьте его в покое, никто не трогай костей его». Гитлер — это война! Зачем вам война, мистер Зутин? Спросить — не спросит, но переговорить обязательно надо. Сражение идет на трех уровнях...

Лайнер опоздал из-за шторма в неспокойной Атлантике, но Мухоловка все равно решила приехать на знакомый причал. Зачем, не стала объяснять даже самой себе. Просто пройтись. Просто взглянуть на туман. Сквозь туман...


Ну, а если Европа, то пусть она будет,

Как озябшая лужа, грязна и мелка,

Пусть на корточках грустный мальчишка закрутит

Свой бумажный кораблик с крылом мотылька...


Проговорила вслух — и вдруг поняла, что вполне в силах оторвать спину от черной ледяной стали и сделать шаг сквозь серую пелену. Два... четыре!

Мухоловка, глубоко вздохнув, достала из кармана недавно купленного пальто сигареты, зажигалку...

— Если можно и мне, мисс! В следующий раз я угощаю, даю слово!

...Руки в карманах, трехдневная щетина, шарф-удавка, шляпа с огородного пугала набекрень, плащ даже не с чужого плеча — с ближайшей помойки.

Бродяга!

Здороваться не стали. Анна, протянув пачку, высекла кремнем маленький синий огонек. Вначале курили молча, но затем тот, кто пришел из тумана, пододвинулся ближе, заглянув в глаза.

— Плохи дела, мисс? Совсем плохи?

Мухоловка пожала плечами.

— Жива.

Без всякого восклицательного знака, просто как факт. Но бродяга не отставал.

— Бросьте! Ко мне просто так не приходят. Спрашивайте, мисс!

Анна Фогель вдохнула горький дым.

— Скажу сама. Ждете прощения, хотите отсюда уйти? Не стоит, я там уже бывала. Ничего хорошего, поверьте. Оставайтесь на земле, здесь все-таки есть надежда — даже для таких, как мы!

Бродяга, поправив шарф-удавку, поглядел вверх, в густую безвидную пелену.

— Думаете, он погиб? Тот парень, что молился за вас? Но разве вы его хоронили, мисс?

Ответить она все-таки смогла, пусть и не сразу.

— Нет. Не хоронила...


* * *


О том, что случилось у Боденского озера, газеты Рейха не написали ни слова, что было вполне понятно. Некрологи печатались — разбросанные с большим интервалом, но с одинаковым резюме: «в авиационной катастрофе». Иностранная пресса заговорила о неудачных испытаниях нового транспортного самолета. Не удивил Анну и внезапный приезд Кирии. Однако нигде, ни здесь, ни за океаном, никто ни разу не помянул Маргариту фон Дервиз и Уолтера Квентина Перри.

— Значит, не спешите, — негромко проговорил бродяга. — Вы были там — и вернулись, мисс. Дайте вашему парню шанс.

Она не стала спорить. Сигарета давно погасла, вокруг неслышно колыхался туман, а с невидимых небес на всех, на живых и на мертвых, смотрела пустыми равнодушными глазами Мать-Тьма. Внезапно девушке очень захотелось услышать гул мотора, увидеть желтый огонь автомобильных фар...

«Госпожа Фогель! Анна, вы здесь? Анна!..»

В тот вечер лейтенант Рудольф Кнопка первый раз назвал ее по имени. В первый — и в последний.

Не у всех есть шанс...


3

Два стрелка, три пистолета, и у каждого — свой голос. Рдах!.. Ррдаум!.. Тох!..[91] Летите, пули! Ростовые мишени, две в корпус, в голову — одна.

— Марек! Всегда вам говорил: цельтесь животом, напряжение — в точке попадания, руки не двигаются. И не тычьте оружием в цель — стряхивайте. Представьте, что вам дали градусник. Локтевой сустав и кисть зафиксированы, палец продолжает общее движение руки.

Рдах! Рдах! Рдах!..

— Теряю форму, мистер Мото. В Шанхае было больше мишеней...

Рдах! Рдах!..

— ...Но для Желтого Сандала, думаю, сойдет.

Рдах!

Отомар Шадовиц, сын народного учителя из маленького саксонского города Шварцкольма, иногда задумывался о странном. Он, двадцати семи лет от роду, темный шатен, роста чуть выше среднего, телосложения спортивного, без особых примет, существует. Но какой он — настоящий?

Метеор, сын Небесного Камня. Крабат, победитель Мельника. Желтый Сандал, офицер связи. Марек Шадов, муж самой лучшей женщины на свете, шпион и террорист. Доктор Эшке, филолог-германист, ловец инопланетян. Йоррит Альдервейрельд, уроженец Батавии, торговец «дегенеративным искусством» — и тоже террорист. Пилот-испытатель Крабат, учитель сероглазой Ведьмы со смешными веснушками на носу...

Рдах! Рдах! Рдах!..

...И Капитан Крабат — командующий несуществующей армией.

Пшеничное зернышко, рыжий лис, колечко на Ее пальце... Разные лица, разные голоса, и улыбки тоже разные.

— Личных дел в нашей профессии не бывает, Марек. Случаются персональные, с занесением — порции свинца в грудную клетку... Фигурант вам известен лучше, чем мне.

Ррдаум!.. Ррдаум!.. Ррдаум!..

— Никакой боевой работы. Фигурант... Анна полностью перегорела... выгорела, прежде чем выстрелить, начинает размышлять. Только бумаги, только штаб! Пусть воспитывает таких, как ее наивный Марек. Очень забавно было наблюдать, как она меня вербовала. А как про Гейдриха расспрашивала, вам бы послушать!.. Политикой Анне лучше не заниматься, нервы не те. Отдохнуть бы ей, но, если верить одной Книге, «отпуска нет на войне»...

Ррдаум!..

— ...Или — номер в кабаре. Ей это нравится.

Ррдаум!.. Ррдаум!..

Отомар никогда не лгал, просто менялся, перетекая, словно вода в ручье. Таким и должен быть Крабат-трикстер, проказник, если по-старому — Арлекин, что учиняет разные неприятности себе же во вред — и тем весьма доволен бывает.

Когда же он — настоящий? Пожалуй, именно сейчас, с пистолетом в руке...

Ррдаум!.. Ррдаум!.. Ррдаум!..

...Или с верным дружком из черного потрескавшегося каучука, когда мир становится простым и понятным, превращаясь в прозрачный многоугольник, в кристалл, грани которого соединяет лента-мысль. Иге, ля ге, сэн...

— И еще одно, мистер Мото... Анна — профессионал, а на этом человека можно поймать. Гейдрих ее чуть не искусил — красотой возможной операции. Вербовка такого уровня! Думаю, брат рассчитывал именно на что-то подобное. Еще секунда — и я бы выстрелил сам. Винить ее нельзя, в нашей работе быстро сходят с дистанции.

Ррдаум!.. Ррдаум!.. Ррдаум!..

— А вы не увлеклись, Марек? Госпожа Фогель — очень привлекательная девушка. У вас с такими, уж извините, взаимное притяжение.

Ррдаум!.. Ррдаум!.. Ррдаум!..

— Увлекся, может, очень и очень надолго. Анна — прекрасный человек, она заслужила немного покоя. Но вы знаете, мистер Мото: во всем мире для меня существует единственная женщина. Развода я ей не давал — и не дам. Не одобряете?

— Отчего же? Одобряю.

Ррдаум!..

Пули летят, меняются мишени. «Тройка»: две в корпус, в голову — одна. Настоящее мужское дело.

Тох!.. Тох!.. Тох!..


* * *


— Мне кажется, мистер Мото, вся эта суета с эмигрантскими комитетами, правительствами в изгнании, с армиями по дюжине солдат, не глупость, а часть все того же единого плана. У русского писателя Эренбурга есть книга — «Трест Д. Е. История гибели Европы». К сожалению, до Треста Д. Е. нам пока не дотянуться.

— Не все сразу, Марек. Дотянемся! Две в корпус, в голову — одна... Для Желтого Сандала вы стреляете неплохо, но пора вам, как говорят те же русские, расти над собой. Отныне вы — Белый Бумажный Веер. Скоро вам предложат стать заместителем у Жозе Кинтанильи. Значит, нужно учиться стрельбе с двух рук — и, что важно, эти руки уже не ваши... Не станем нарушать традицию. В иерархии Триад число Белого Веера — 415. С сегодняшнего дня, Марек, это ваш личный номер.

Метеор. Крабат. Шадовиц. Шадов. Эшке. Альдервейрельд. № 415. Две пули в корпус, одна — в голову.

Тох!.. Ррдаум!.. Рдах!..


2

...Мир исчез, превращаясь в детский рисунок на альбомном листе, выцвел, подернулся белизной. Пропал и он сам, Гандрий Шадовиц (ручки, ножки, огуречик). Бумага стала киноэкраном: белый огонь фар, рассекающий ночь, светлые утренние глаза Ингрид, желтая вспышка в окнах кабинета Рейхсканцлера, зеленый строй Болотных солдат. За какой-то миг он увидел все сразу, удивился — и принялся ждать привычной надписи «The End», чтобы потом обсудить фильм с братом...

— Харальд! Харальд!.. Может, вызвать врача?

Сын колдуна мотнул головой, с трудом отлепляя пальцы от подлокотника. Кресло, и он в кресле, дубовые панели, гравюры в темных деревянных рамках, у дальней стены горящий камин: пламя и угли. Рядом, на столике — недопитая чашка скверного кофе. С двух глотков его и сморило.

Агроном.

— Сейчас вам приготовят что-нибудь диетическое — и спать! Завтра пишете отчет, а потом поговорим подробно. Время у нас есть.

Подруга-паранойя тряхнула за плечо, и Харальд наконец-то начал соображать. У кого есть, у кого и не очень. Люди имеют опасную привычку — думать и задавать вопросы. Допустим, по какой такой причине Болотный солдат вместо добычи торфа пьет кофе на вилле, спрятанной в лесу возле озера Тегеннзее?

Взгляд близоруких глаз блеснул укоризной.

— Харальд, я на вас когда-нибудь обижусь. Вы считаете, ваш начальник — совсем дилетант? Вы этапированы на доследование, все документы в полном порядке. А допрашивали вас в связи с исчезновением унтерштурмфюрера Хуппенкотена. Надо же найти человека! А вдруг он к врагам перебежал?

Пейпер отхлебнул холодный кофе.

— К врагам? Я вот подумал, рейхсфюрер, не он ли тот самый неуловимый Марек Шадов?

— Это вы — подумали, — наставительно молвил Генрих Луйтпольд Гиммлер. — А я уже ориентировки разослал. Отдыхайте, Харальд! Вид у вас сейчас, словно вы прямиком из концлагеря!

Болотный солдат оценил шутку. В зеркало лучше не смотреться, а его же собственная парадная форма, привезенная на виллу ради этой встречи, годится сразу для двоих сегодняшних Пейперов. Представилось невозможное: аппельплац, утренняя поверка — и заморыш в разбитом пенсне на левом фланге со свежим синяком под глазом. Болотный солдат Гиммлер! Эк-зе-ку-ци-я!..

Невозможное? Большевики верно говорят: «My rozhdeny, chtob skazku sdelat’ byl’ju!»

Агроном читать мысли не умел, но что-то почувствовал. Взглянул очень осторожно.

— Харальд, а может, вас того... В какую-нибудь закрытую тюрьму с самым строгим режимом?

...Болотный солдат Гиммлер! Лечь! Встать! Лечь! Встать! Пятьдесят отжиманий! Раз, два, три!..

— Нет, рейхсфюрер! Начальник штаба Германского сопротивления должен стать легендой. Вторым Тельманом! Даже не вторым — первым. О нем будут писать в паршивых либеральных газетах, за его освобождение — бороться, фильмы снимать в Голливуде, donnerwetter! Он — знамя!.. И — никаких побегов, в такое никто не поверит. Бергермор восстанет, охрану порвут на части, забьют лопатами, а потом пойдут на прорыв, на пулеметы. Спасется только горстка, лучшие из лучших, истинные герои!.. Свидетели нам не нужны, не правда ли, рейхсфюрер?

Представил все воочию — и оскалился по-волчьи.


Не томись тоской бесплодной,

Ведь не вечен снег зимы,

Будет родина свободной,

Будем с ней свободны мы!


Агроном выслушал спокойно. Пенсне снял, протер бархоткой.

— Только не требуйте, Харальд, сделать эту песню гимном СС. У меня таких предложений — уже целая папка.


* * *


Из всех документов, которые Пейпер успел просмотреть в кабинете с дубовыми панелями, особенно порадовал доклад знакомого «контакта» из Имперского министерства авиации. Толстый Герман получил письмо от красивой синеглазой девушки. Вероника Оршич обещала очень скоро вернуться с ранцем нового типа и «лучеметом Гарина». Демонстрацию наметила провести прямо в кабинете рейхсминистра. У Харальда даже дух захватило от восторга.

Ночной Орел!

...Только бы не тронула Ефрейтора! Нужен, пока еще очень нужен, без него все начнет валиться. Не убивать — пугать, сводить с ума, чтобы дрожал, прятался. Не мешал!

Шеф-пилот Мария Оршич отстранена от полетов, отправлена под домашний арест... Тоже приятно!

А вот о безвременно убиенном Козле бывший гауптштурмфюрер сожалел до сих пор. Такая игра сорвалась! Анна Фогель обязательно бы соблазнилась. Вербовка века, мечта всякого разведчика! Профессионала просчитать не так и трудно.

Крабат!.. Кра-абат!..

Ничего, они еще встретятся с братом под красной закатной Луной.

Tsome je tvoje vreme![92]


* * *


— Задержитесь на минуту!

Голос Агронома донесся откуда-то издалека. Перед Харальдом была дверь, за нею — коридор, комната, кровать с чистыми простынями...

— Слушаю, рейхсфюрер!

Повернулся, добрел до стола — и чуть не упал. Холодный властный взгляд приморозил к полу.

— Приведите себя в порядок, гауптштурмфюрер!

...Воротничок, ремень, складки... Руки на бедра, подбородок вверх.

Смир-р-рно! Генрих Луйтпольд Гиммлер недовольно пожевал губами.

— Офицер СС должен оставаться образцом в любых условиях, Пейпер. В следующий раз непременно взыщу.

Черная кожаная папка, лист бумаги, несколько машинописных строк, знакомая подпись.

— Ставлю в известность, что моим приказом вам присвоено очередное звание. Поздравляю, штурмбаннфюрер Пейпер!

...Правая рука — вверх, угол — 45 градусов, ладонь выпрямлена, вытянуты пальцы.

— Хайль Гитлер!

Агроном усмехнулся, поправил пенсне:

— И вам, Харальд, не болеть!


1

По украшенному барельефами и гирляндами фасаду ровным бронзовым строем — пять сестер-Муз. Ближе к небу, на крыше, слева и справа, конные стражи-статуи, между ними каменная арка с острым гребнем. А выше всех — лейтенант Рудольф Кнопка в форме альпийского стрелка. Горное кепи сдвинуто на ухо, кобура на поясе, фотоаппарат в руках. Внизу площадь, серый ровный булыжник. Людей мало, до позднего ноябрьского рассвета еще несколько минут.

Государственная Опера.

Когда-то Императорская, с недавнего времени она стала просто городской. Государственная — в Берлине, столице Третьего — Тысячелетнего! — Рейха. Была страна — нет ее, сгинула. Аншлюс! А чтобы не забывали — красный флаг с хакен-кройцем в белом круге, прямо над аркой, рядом с лейтенантом Кнопкой.

— Руди! Руди! Пора!..

Обидеться бы лейтенанту: уже и командир, и боевая группа под началом, а все равно — Руди. Только на обиду времени нет, до рассвета всего ничего. А на площади — патруль в фельдграу, только что вынырнул из-за угла. Может, уже и наверх посмотрели, на конные статуи и острый каменный гребень.

— Руди!..

Кнопка зацепил взглядом минутную стрелку на циферблате наручных часов. Швейцарские, настоящая «Bulova», 17 камней. Нет, уже не швейцарские, там тоже аншлюс.

— Давай!

Красный флаг с хакен-кройцем исчез — сорвало холодным утренним ветром. А еще через миг, ему на смену — тоже красный, но с широкой белой полосой посередине. Лейтенант выпрямился и подбросил ладонь к козырьку. Нет страны, говорите? Есть!

...Красное и белое, память о Крестовом походе — и забрызганной кровью рубахе Герцога, основателя державы, хранителя Святого Грааля. Когда после битвы он снял с себя широкий пояс, на полотне остался белый след.

Резонансная акция!


* * *


Особо трудной свою первую операцию лейтенант Кнопка не считал. Граница оставалась вполне проходимой, в столице хватало друзей и сослуживцев, не ставших изменниками, а здание Оперы практически не охранялось. Сам Руди успел облазить его сверху донизу, пока служил в президентской охране. Иное смущало. Флаг должны обязательно увидеть, иначе «резонансная» теряла смысл. Днем не подберешься, перехватят. Ночью? В прежние годы Оперу заливал яркий электрический огонь, но власти Рейха объявили о строгой экономии. Значит — ждать рассвета, когда и патрули становятся зрячими, и целиться легче. Солнце в ноябре встает поздно.

На крыше вместе с лейтенантом — пятеро. Кнопка хотел отправить всех вниз, однако приказ проигнорировали, вежливо, но очень решительно. Вместе пришли — и уйдем вместе. Никого понятия о дисциплине!

Руди ждал рассвета, надеясь, что патрульные не посмотрят вверх, а если и взглянут, то стрелять не решатся. Не война! А что такое стрельба в мирное время, лейтенант хорошо знал по своей прежней службе. Имелся еще один резон-резонанс. В фотоаппарате, дальномерной «Лейке» — чувствительная пленка, но слишком уж темным было это ноябрьское утро. А снимки нужны — и не только для газет, Кнопка уже предвкушал, как покажет их госпоже Мухоловке. Много лет назад именно на сцене Оперы Анна Фогель танцевала в «Щелкунчике». Может, после этого бесстрашная сероглазая девушка посмотрит иначе на своего верного Руди...

Лейтенант Кнопка стоял возле флага с белой полосой, во весь рост, напоказ. Заметят его — увидят то, что рядом. И пойдет эхо — по городу, по плененной стране, по всей Европе. Резонанс... Восход совсем близко, прямо за темными крышами, но проклятые швейцарские стрелки словно прилипли к белой краске. Скорее бы, скорее...

Внизу уже кричали, гулко топали чужие сапоги, гудели моторы, но Руди, пленник позднего ноябрьского солнца, смотрел только на циферблат. Еще немного, еще чуть-чуть...

Выстрел.

...Лейтенант Рудольф Кнопка умер за миг до рассвета. Восхода не видел, но понял: вот-вот — и взойдет.


Путь мужчины —

  огни да битвы,

Цель мужчины —

  уйти достойным,

Где, скажите,

  найти ему покой?

Ах, где найти покой?

А любовь

  мелькает в небе,

Волну венчает

  белым гребнем,

Летает и смеется,

  и в руки не дается,

Не взять ее никак!

О Аргентина, красное вино!



В. На этот раз — не хеппи-энд  | Аргентина: роман-эпопея: Кн. 3. Кейдж | С. Да и нет



Loading...