home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава семнадцатая

ОБЕЩАНИЕ

«Привет, старик», — сказал по своему обыкновению председатель Союза поэт Бородач, позвонив Юзефу по телефону. Однако на этот раз вместо всегдашнего: «Ну, что у тебя слышно?» он сухо оповестил Юзефа, что тот должен немедленно прибыть к нему по срочному делу и захватить с собой маленького Юзека. Именно так и сказал. После чего добавил, что будет ждать, хотя просит, чтобы Юзеф не мешкал. И повесил трубку.

Юзек и маленький Юзек сели в такси и поехали в Союз. Когда они поднимались по лестнице на третий этаж, к Юзефу подошла Вполне Приличная Секретарша, осмотрелась по сторонам, нет ли кого, и шепнула ему на ухо:

— Мне нужно сообщить вам что-то очень важное. Загляните ко мне — лучше всего вечером, домой, только не звоните по телефону, — и не успел Юзеф с нею попрощаться, как она исчезла.

В кабинете председателя за письменным столом сидел Бородач, а за круглым столиком, стоящим неподалеку, — два элегантных незнакомца. Увидев Юзефа, все трое встали, вежливо поклонились, но руки не подали, после чего Бородач сказал: «Ну, не буду вам мешать» — и вышел, прикрыв за собой дверь.

Юзеф сел на стул рядом с теми двумя за столиком, а Юзек — в мягкое кресло возле письменного стола.

— Нам очень приятно, — сказал, обращаясь к Юзефу, тот из двоих, что сидел с правой стороны, — что вы согласились прийти с нами побеседовать.

— Как вы, наверное, догадываетесь, — добавил второй, — причиной нашей сегодняшней встречи является интерес к вашему литературному творчеству, особенно к последней повести… — Он сделал паузу, посмотрел сначала на Юзефа, потом на маленького Юзека и закончил:

— К вашей совместной повести.

Время, задержанное до выяснения

причиной нашей сегодняшней встречи является интерес к вашему литературному творчеству.


— Пока что, — ответил Юзеф, изображая смущение, — я, то есть мы, — поправился он, — немногое можем сказать о нашей повести, поскольку она еще не закончена.

— Насколько нам известно, — сказал Первый, — уже готовы пятнадцать глав.

— Шестнадцать, — уточнил Юзеф и заметил, что маленький Юзек посмотрел на него с большим неудовольствием.

Юзефу стало неловко, что он так попусту треплет языком, вместо того, чтобы послушать, чего же те от него хотят — и добавил:

— Это очень короткие главки и они представляют собой всего лишь часть повести.

— И еще не совсем готовы, — вставил маленький Юзек.

— Это несущественно, — сказал Второй. — Майор Мазуркевич, — тут он понизил голос и наклонился к Юзефу, — хотел бы напомнить вам о данном ему обещании. Припоминаете?

Юзеф немного растерялся и не знал, что сказать, но тут его выручил маленький Юзек. Юзека трудно было купить на такие штучки-дрючки. Когда классный руководитель хотел что-то вытянуть из ребят, он всегда говорил, что они это ему, дескать, пообещали, тогда как никто ничего не обещал — ищи дураков! — разве что не было другого выхода. Поэтому Юзек вмешался:

— Я пану майору ничего не обещал и обещать не мог, потому что повесть еще не готова. А половину, — он чуть было не сказал «сочинения», но вовремя поправился, — повести незачем и показывать.

Однако большой Юзеф вместо того, чтобы присоединиться к маленькому Юзеку, сказал:

— Видишь ли, Юзек, я действительно обещал, только…

— Только, — перебил его маленький Юзек, которого зло взяло на большого, — повесть вообще не написана.

— Как это не написана? — удивился Второй. — Ведь она уже была написана. Насколько нам известно, рукопись…

— Рукопись мы сожгли, — выпалил маленький Юзек, боясь, что большой Юзеф снова что-нибудь ляпнет.

— Сожгли? — удивился Первый. — Ведь вы же сказали, — тут он обратился к Юзефу, — что готово шестнадцать глав.

И снова вмешался маленький Юзек:

— Готово, — сказал он, — значит, обдумано, но не написано.

Тут Первый посмотрел на Второго, а Второй — на Первого, и оба какое-то время помолчали.

— В таком случае, — сказал Второй, — по распоряжению майора Мазуркевича мы просим вас написать то, что уже обдумано, и доставить написанное пану майору.

— Но на это нужно время, — сказал Юзеф.

— Не так уж и много, — решительно отпарировал Первый.

— Мы можем вам помочь, — сказал Второй, — и создать соответствующие условия.

— Где вы предпочитаете писать? — спросил Первый. — У себя дома — или, может, у нас? — И, не дожидаясь ответа, добавил: — Через три дня мы ждем вас в ведомстве майора Мазуркевича.

Оба встали, вежливо раскланялись и, не подавая рук, вышли из кабинета.

— Я так счастлива! — выкрикивала Марыля, кружась по комнате. — Наконец-то я дома!

Юзеф тоже был счастлив, и даже у Критика был не такой пасмурный вид, как обычно. Только маленький Юзек, хотя и очень радовался возвращению Марыли, никак не мог отогнать от себя мрачные мысли. Ему сегодня даже не хотелось замечательных трубочек с кремом, которые купил для него и Марыли большой Юзеф.

А когда Марыля, наконец, перестала плакать от счастья, он шепнул Юзефу:

— Надо обсудить, что делать дальше.

Юзефу не очень-то хотелось обсуждать, Марыле тоже, но выхода не было. Первой начала Марыля:

— Вы, небось, думаете, что меня арестовали во время этой заварухи в университете, или еще где-нибудь, когда я разбрасывала листовки или поджигала кинотеатр. Ничего подобного. Да меня вовсе и не арестовывали. Просто я забежала в магазин, чтоб купить себе белую фуражку — сейчас они самые модные — но фуражки кончились, и я уже хотела было уйти, как тут ко мне подходит юный красавец, предъявляет удостоверение, берет элегантно под ручку и ведет к машине, чтобы я соизволила с ним отправиться… Куда? Нет, не покататься, потому что он на службе, это, может, в следующий раз, например, в воскресенье, а пока что к его шефу, в ведомство, где меня ждут. И действительно ждали. Какие-то два хмыря. Велели мне сесть и подписать протокол о задержании. Ну, я и подписала.

— Что ты подписала? — спросил Юзеф.

— Ну, говорю же — протокол о задержании.

— Да что же в нем было написано? — настаивал Юзеф.

— Что я задержана по подозрению в приготовлениях к подрывным действиям и изображении звезды Давида на памятнике Адаму Мицкевичу, что означает, что я принимала также участие во враждебной, антигосударственной деятельности или что-то в этом духе.

— И ты это подписала, Марыля? — изумился Критик.

— А что мне оставалось делать? Они сказали, что я должна это подписать, то есть принять к сведению предъявленные мне обвинения.

— А почему ты не сказала, что это неправда? — спрашивал совершенно опешивший Юзеф.

— Конечно же, сказала. Но они мне объяснили, что эти обвинения справедливы, хотя я ничего подобного не делала.

— Как это «объяснили»? — не переставал удивляться Юзеф.

— Они сказали: «если вы заходили в магазин и хотели купить белую фуражку, значит, вы совершали приготовления к участию в демонстрации студентов, что на языке закона означает подрывные действия, поскольку демонстрация должна была проводиться нелегально». Я в законах не разбираюсь, а они их наверняка знают.

— А что с этой звездой? — спросил Юзек.

— Помнишь, Юзеф, мы собирались вместе пойти в театр, но у тебя, как всегда, заболела голова, и мне пришлось пойти одной. А потом, после спектакля, мы с Мончкой и Профессором пошли погулять. Гуляли, пока не оказались возле памятника Мицкевичу, где было полно студентов. Тот тип, что меня допрашивал, показал мне фотографию. На ней памятник с нарисованной звездой и я, а рядом со мной еще несколько человек. «Узнаете себя?» — спросил он. Да, говорю. А что мне еще оставалось? Тем более, что я вполне прилично на этом снимке получилась. «Этого достаточно», — сказал он и записал мой ответ. «Чего достаточно?» — говорю. «Вы признали себя виновной», — сказал он. «Вовсе нет, — запротестовала я. — Я там была, но этой звезды в глаза не видела, не говоря уж о том, чтоб ее рисовать». — «Хорошо, — сказал он. — Тогда я внесу исправление в протокол. Я напишу, что вы не сделали этого собственноручно, а лишь принимали участие совместно с другими лицами». Я не стала спорить, потому что…

— Ты с ума сошла, Марыля! — крикнули в один голос Критик и Юзеф. — С самого начала и до самого конца ты вела себя как идиотка или как самоубийца.

— Эх, вы, умники! — засмеялась Марыля. — Занимаетесь литературой, а третьей возможности даже представить себе не можете. Я вела себя не как идиотка и не как самоубийца, а как человек, который собственными руками создает себе приличную биографию.

— Рассказывай, что было дальше, — перебил ее Юзеф.

— Потом, — продолжала Марыля, — меня расспрашивали обо всех знакомых из Кружка молодых: где мы встречаемся, как проводим время, ну и прочую дребедень. Они спрашивают — а я отвечаю и только диву даюсь, зачем им все это нужно.

— А мной они не интересовались? — спросил Юзеф.

— Тогда нет. Ни тобой, ни Критиком, ни Юзеком.

— А когда? — продолжал допытываться Юзеф.

— Подожди, не все сразу. Так вот, когда меня уже обо всем расспросили, когда я бумажек целую кучу подписала — тогда-то я и поинтересовалась, сколько мне дадут. А он говорит, не знаю, это только суд может решить, но на его, мол, взгляд, не меньше трех лет — а то и больше.

— И что было дальше? — торопил ее Критик.

— Да ничего. Посадили меня в кутузку и дали миску такой мерзопакостной баланды, что я, хоть и ела, потому что голодная была жутко, но только о том и думала, как бы не сблевануть. А просидеть три года — это значит навернуть больше чем тысячу мисок такого вот супчика. Нет, думаю, это не для меня. Уж лучше жить без биографии и писать антироман, чем вычеркнуть три года из своей бесцветной и бессодержательной жизни. И тут я стала требовать, чтобы меня еще раз допросили. Они снова задавали мне те же самые вопросы, только на этот раз я все отрицала. Их это нисколько не разозлило, но когда я спросила, можно ли мне теперь идти домой, сказали, что нет, что это зависит не от них, а от суда, который решит, когда я говорила правду — в первый раз или во второй. И опять засадили меня в ту же кутузку. Проревела я целую ночь и весь следующий день, и ничего в рот не брала, потому что там такой гадостью кормят, что, честное слово… А койка жесткая, и днем на ней лежать нельзя, а можно только сидеть на табуретке. Потом явился какой-то новый хмырь и сказал, что меня освободят, если я уговорю тебя принести ему рукопись вашей повести.

— И что ты ему ответила? — спросил Юзеф.

— А что я должна была ответить? Ответила, что ты наверняка согласишься, потому что не захочешь, чтоб я тут сидела. Даже какую-то подписку ему дала. После этого он беседовал со мной очень культурно…

— И о чем же вы беседовали? — спросил раздосадованный Юзеф.

— А о чем нам было беседовать? О повести, ясное дело. Я рассказала ему даже несколько отрывков и…

— Каких? — не сдержавшись, крикнул Юзеф.

— Разных. Например, об этом сне…

— О каком сне? — Юзеф уже не мог совладать со своими нервами.

— О том, как тебе снилось, что я подложила бомбу под письменный стол Секретаря Дома Партии, но бомба не взорвалась, потому что майор Мазуркевич ее обнаружил.

— Господи Боже мой! — простонал Юзеф и схватился за голову.

— Это уже конец, это конец, — шептал, ни к кому не обращаясь, Критик. — А я ведь предостерегал…

И они просидели так до поздней ночи.

А когда маленький Юзек устал и наконец-то заснул, то ему приснилось, что он разговаривает со своим дедом, Израилем Мицкевичем. Но о чем они говорили, Юзек не запомнил, а даже если бы и запомнил, то не рассказал бы Юзефу, который взял и нарушил честное слово и все, что было в повести, выболтал этой трепачке Марыле.


Глава шестнадцатая ПРЕССА ЛЖЕТ | Время, задержанное до выяснения | Глава восемнадцатая ЗАДЕРЖАННОЕ ВРЕМЯ