home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава шестнадцатая

Я вышла из камеры с ощущением свободной женщины, хоть и была еще в тюремной одежде. Едва веря в свое счастье, обуреваемая радостью, я горячо благодарила мужчин в белых халатах как своих спасителей. Они не отвечали. Ведя меня вдоль галереи, они смотрели прямо перед собой и шли в ногу, печатая шаг, как на военном параде. Оба были высокими, обоим было лет по тридцать; но тот, что шел справа от меня, имел сильно развитую мускулатуру и точеный профиль греческого атлета, тот же, что шел слева, был долговязым и тощим, с пухлыми губами и взглядом, выдававшим чувственность и порочность.

— Вас послал лорд Истбурн? — спросила я.

Они, похоже, даже не заметили, что я что-то сказала. Но кто кроме лорда Истбурна мог послать их, чтобы вызволить меня из тюрьмы? Ни один из двоих не обращал на меня ни малейшего внимания, но я была слишком благодарна им, чтобы сетовать на их поведение. Вдоль всей Ньюгейт-стрит тускло горели газовые фонари. Было, скорей всего, часа два-три ночи. По небу, подсвеченному оранжевым заревом литейного стана, плыла пелена дыма. Нигде не было видно ни души. Как же я доберусь домой? Сомнительно, чтобы здесь удалось поймать экипаж, а пешком я идти боялась: Лондон кишел головорезами.

К моему облегчению из тени между двумя фонарными столбами появился экипаж, запряженный парой лошадей. Один из моих сопровождающих, тот, что напоминал греческого атлета, вскарабкался на козлы и сел рядом с извозчиком. Другой открыл дверцу для меня.

— Пожалуйста, отвезите меня на Глостер-террас, дом семьдесят шесть, — попросила я.

Трясясь в экипаже, я предвкушала горячую ванну, хорошую еду и встречу с друзьями. Чтобы понять, далеко ли еще ехать, я выглянула в окно и увидела незнакомую улицу.

— Простите, — обратилась я к своему провожатому, — разве это дорога к Глостер-террас? — Тот промолчал. У меня появилось отчетливое и неприятное чувство, что меня намеренно везут куда-то не туда. — Я выйду здесь, если не возражаете, — сказала я.

Экипаж не остановился. Я попыталась открыть дверь. Она оказалась запертой снаружи. Ледяная волна страха окатила меня.

— Выпустите меня! — я заколотила в дверь и, высунувшись в окно, закричала: — Помогите!

Но помочь мне было некому. Окно оказалось слишком маленьким, чтобы выбраться через него. Экипаж поехал быстрее, тарахтя по пустынным улицам и накреняясь на поворотах. Когда он наконец замедлил ход, я увидела пункт нашего назначения, и ужас обуял меня. Бедлам, словно призрак демона, черной громадой нависал над нами, вырисовываясь на фоне огненного сияния неба. По обе стороны от входной двери горели газовые фонари. Охранник открыл задние ворота, и экипаж въехал в них.

— Нет! — закричала я. Экипаж остановился, дверь открылась, и мои провожатые стали вытаскивать меня наружу. Я сопротивлялась, но они были сильнее.

Два санитара привезли металлическую каталку с прикрепленными к ней кожаными ремнями. Меня положили на нее и, поскольку я отбивалась руками и ногами, пристегнули ремни, опоясав ими мое тело, и повезли внутрь психиатрической больницы. Мои провожатые следовали за нами по тускло освещенному отделению.

— Помогите мне! — кричала я, завидев проходивших мимо медсестер. — Меня похитили! Пожалуйста, помогите!

Никто не обращал на меня ни малейшего внимания. Сумасшедшая женщина, сопротивляющаяся водворению в палату, конечно же, была обычным для Бедлама явлением. Подняв каталку, санитары понесли меня вверх по лестнице. Еще до того, как увидела тяжелую металлическую дверь, я поняла, куда они направляются.

— Нет! — взмолилась я.

Мы проследовали в отделение для преступников. Когда меня везли по коридору, я заметила Джулию Гаррс, выглядывавшую из окошка в двери своей камеры. Каталку ввезли в палату, где стояли стол с ремнями и аппарат с электродами, ту самую, где пытали Слейда и где были убиты два санитара.

Я напрягала все мышцы, пытаясь освободиться от ремней, кричала, мотала головой. Надо мной склонился какой-то мужчина. Это был врач в белом халате, в очках, с тонзурой, окруженной седыми волосами. Я забилась еще отчаянней и еще пронзительней закричала. Он безразлично посмотрел на меня своими холодными, как ледышки, серыми глазами, словно я была насекомым на предметном стекле его микроскопа.

— Поднимите ей голову, — приказал он санитарам.

Те выполнили приказ. Он приставил к моим губам мензурку. Я попыталась отвернуться, но санитары крепко держали мою голову. Я плотно сжала губы, но врач зажал мне нос. Не имея другой возможности дышать, я открыла рот, и он влил в него какую-то горькую жидкость, от чего я закашлялась; выплюнуть жидкость тоже не получилось — большая ее часть уже попала в горло. Мои похитители собрались вокруг меня, внимательно наблюдая за тем, как я извивалась, кричала и умоляла отпустить меня. Препарат обжег внутренности и теплыми волнами разлился по всему телу, напрочь лишив меня физических сил и воли. Я больше не сопротивлялась — слишком отяжелели мои руки и ноги — и не кричала. Лица мужчин поплыли перед моими глазами, газовые лампы у них за спинами увеличились в размерах и обволоклись сияющими ореолами. Хоть мозг пылал от ужаса, тело погрузилось в неестественное спокойствие.

— Не бойтесь, — сказал врач тихим монотонным голосом. — Расслабьтесь.

Я безвольно повиновалась ему, меня парализовало ощущение отстраненности — словно я смотрела на себя со стороны. Голова оставалась ясной, и способности наблюдать я не утратила, но чувствовала себя так, будто находилась под невидимым стеклянным колпаком, герметично отделявшим меня от моих же собственных эмоций. Ужас мой ничуть не умерился, но существовал отдельно от меня. Сердцебиение унялось.

— Она без сознания? — спросил голос, исходивший от человека, мне не видимого. Я различила акцент, который слышала прежде, в Бельгии, где познакомилась с несколькими пруссаками, говорившими по-немецки. У этого мужчины был точно такой же.

— Нет, — ответил врач. — Она прекрасно все сознает.

— Хорошо, — сказал пруссак. — Пожалуйста, приготовьте гальванометр.

— Я бы не советовал, — возразил врач. — Она слишком слаба и субтильна. Гальванометр может разрушить ее мозг прежде, чем вы узнаете от нее то, что хотите.

Я вспомнила Слейда, подсоединенного к аппарату, который посылал электрические разряды в его мозг. Интеллект я ценю больше, чем что-либо другое в себе, поэтому испытала бы облегчение, услышав, что ему не будет нанесен ущерб, если бы в тот момент мне не было все равно. Мне следовало беспокоиться о том, что эти люди собирались со мной сделать, но стеклянный колпак не пропускал никаких эмоций.

— Лучше воспользоваться методом, который называется месмеризмом, — продолжил врач, кладя плоские тяжелые металлические пластины мне на грудь и живот.

— Это что? — спросил пруссак.

— Магниты. Согласно теории великого доктора Месмера, они усиливают магнитные потоки в организме и делают мозг податливым для манипулирования.

Холодная тяжесть пластин расплющивала мне грудь и ребра. Лекарство не избавляло от боли, но позволяло спокойно ее переносить. Склонившись надо мной, врач сказал:

— Не двигайтесь и не разговаривайте, пока я не велю. Вы под полным моим контролем.

Мятежная искорка вспыхнула во мне, ибо я ненавидела, когда мне диктовали, что делать, но тут же и потухла, как будто под стеклянным колпаком, накрывавшим меня, не хватало кислорода, чтобы она могла разгореться.

— Она в состоянии говорить? — спросил пруссак.

— Назовите свое имя, — велел мне врач.

— Шарлотта Бронте, — вырвалось у меня помимо воли.

Он расстегнул ремни, которыми я была пристегнута к каталке. Это был шанс убежать, но тело оставалось инертным, оно меня не слушалось.

— Поднимите правую руку, мисс Бронте, — приказал врач.

Моя рука странным образом поднялась сама собой.

— Опустите.

Рука упала, ударившись о каталку.

— Она готова, — сказал врач.

Пруссак появился в поле моего зрения и встал рядом с доктором. Я узнала в нем иностранца, которого видела во время первого своего визита в Бедлам. На его лице с плотной блестящей кожей выделялись старые шрамы. Таких бледно-голубых глаз, как у него, я не видела никогда в жизни. Они напоминали окна, на которые лучи падают под таким косым углом, что почти весь свет отражается. Создавалось впечатление, что эти глаза видят, но никого не допускают заглянуть в душу их владельца.

— Мой коллега задаст вам несколько вопросов, — сообщил мне врач. — И вы будете отвечать ему только правду.

Я догадалась, что пруссак — это Вильгельм Штайбер, царский шпион. Значит, он и впрямь с преступными намерениями превратил Бедлам в свою вотчину. Все, что говорил Слейд, оказалось правдой. Мне нужно было не сомневаться в нем, а последовать его совету: забыть о нем и перестать ходить за ним по пятам. Я думала, что он отверг меня, а он защищал меня от Штайбера. И вот я во власти злодея.

— Зачем вы поехали к Катерине Ивановой? — спросил Штайбер.

Я догадалась, что он имел в виду Катерину Великую. Каким-то образом он прознал, что я была арестована на месте ее убийства.

— Я искала Джона Слейда, — произнесла я, хотя прекрасно сознавала, что не должна говорить этого, если хочу защитить и Слейда, и себя. — Я думала, Катерина может знать, где он.

Штайбер смотрел на меня с интересом охотника, изучающего животное, пойманное в расставленную им ловушку. Похоже, он был напрочь лишен таких важных человеческих качеств, как доброта и сострадание. Он казался человеком, состоящим из интеллекта, дисциплины и целеустремленности.

— Почему вы искали Джона Слейда?

— Потому что я люблю его. — Слова, которых я никогда бы не произнесла ни перед одной живой душой, непроизвольно слетали с моих губ.

— Откуда вы знаете Слейда?

Я не собиралась ему этого говорить, но лекарство и магнитные силы лишили меня самоконтроля. История нашего знакомства сама собой излилась из меня. Я рассказала Штайберу о своих приключениях в 1848 году и описала, как мы со Слейдом отвели угрозу от Британской империи. Я не только нарушила клятву хранить тайну, я выдала собственные сокровенные секреты: несмотря на то что стыд и чувство вины молотили по моему стеклянному колпаку тяжелыми кулаками, я поведала, как мы со Слейдом полюбили друг друга.

Закончив, я увидела на лице Штайбера то выражение, какое часто замечала на лицах людей, которым была только что представлена: невозможность поверить, что это маленькое невзрачное существо и есть знаменитая Каррер Белл. Теперь вот и Штайбер не мог поверить, что я сотрудничала с королевским тайным агентом и что мы вместе спасли августейшую семью.

— То, что она говорит, непременно должно быть правдой? — спросил он у врача.

— Либо это правда, либо она думает, что это правда. В теперешнем своем состоянии она не способна лгать.

Штайбер покачал головой, озадаченный не меньше, чем модная литературная публика при первой встрече с Каррер Белл.

— Вы нашли Слейда?

Как ни молила я Бога дать мне силы защитить Слейда от его врага, губы мои все равно произнесли:

— Да.

— Где?

— В зоопарке.

— Когда?

— В воскресенье днем.

В бледных глазах Штайбера замерцало удовлетворение. Унижение от беспомощности дополнило смесь чувств, которые я тщетно пыталась скрыть от своих мучителей. Я открыла Штайберу, что Слейд еще два дня назад находился в Лондоне.

— Что рассказал вам Слейд? — спросил Штайбер.

Из меня излилось все, что Слейд поведал мне в зоопарке, плюс то, что я узнала от лорда Истбурна. Я рассказала, что Министерство иностранных дел послало Слейда помогать русским революционерам готовить восстание против царя, а также разведать, что тот замышляет против Британии. Не забыла я упомянуть и то, зачем Слейд вернулся в Англию.

— Вы пытаетесь найти Найала Кавана и его изобретение, — бубнила я, — а Слейд идет за вами по пятам, чтобы остановить вас. — В эти минуты сдержать поток моих слов было так же невозможно, как сдержать потоп, хлынувший из разрушенной плотины.

Шок погасил удовлетворенный блеск в глазах Штайбера. Видимо, Слейду удалось не выдать своих тайных намерений даже под пыткой. Теперь благодаря мне Штайбер знал все. Но до конца я не осознавала, под какую угрозу поставила Слейда и себя, пока Штайбер не заговорил:

— Вы сказали, что я пытаюсь найти Найала Кавана и его изобретение. — Он ниже склонился ко мне, буравя меня взглядом. Я могла даже разглядеть теперь более мелкие шрамы, между другими, обезобразившими его лицо. Вдохнув воздух, окружавший его, я сделала тревожное открытие: Штайбер не имел запаха. — Значит, вы знаете, кто я?

— Да. — Здравый смысл мерцал где-то вдали, предупреждая, что следует остерегаться.

— Как меня зовут?

— Вильгельм Штайбер, — ответила я. — Вы — доверенный царский шпион.

Он отпрянул — естественная реакция человека, живущего под вымышленным именем, когда он слышит, как вслух произносят настоящее.

— Что еще вам обо мне известно?

Я увидела, как передо мной разверзается пропасть. Препарат и магниты напрочь лишили меня инстинкта самосохранения. Я ступила за край обрыва:

— Вы убили Катерину.

— Откуда вы знаете? — Штайбер говорил ровным, но угрожающим тоном.

— Катерина мне сказала перед смертью.

Штайбер отвернулся. Я догадывалась, о чем он думает: моя история показалась бы почти всем нелепой, будь я обычной женщиной, но я таковой не была. Моя служба короне снискала мне доверие высших должностных лиц, и если я расскажу им о Штайбере, они могут мне поверить. Штайбер не знал, что большую часть информации я уже передала лорду Истбурну и получила резкий отпор. Он лишь понимал, что я знаю гораздо больше.

Врач приставил стетоскоп к моей груди и прослушал сердце.

— Она больше не выдержит действия магнитов. Вы закончили?

— О, да, — ответил Штайбер.

— Ваши люди могут везти ее обратно в Ньюгейт. — Доктор снял с меня магнитные пластины. Я почти не ощутила физического облегчения, ибо предчувствие гибели, словно гром, загрохотало снаружи по стеклянному колпаку.

— Нет, — сказал Штайбер.

Гладкий лоб врача покрылся морщинами недоумения:

— И что я, по-вашему, должен с ней сделать?

— Избавиться от нее, — ответил Штайбер. Это был смертный приговор, произнесенный отрывистым тоном хозяина, приказывающего слуге убрать за собакой.

— Вы имеете в виду?.. — По мере того как врач поворачивался к Штайберу, испуг все больше нарушал монотонность его речи; голос звучал все выше: — Нет! Я не могу!

— Сможете, — ровно, но властно сказал Штайбер.

— Но прежде мы никогда никого не убивали, — трусливо заблеял врач. Ах, если бы страх лишить меня жизни пересилил его страх разозлить Штайбера! — Это противоречит моим принципам.

— Ваши принципы не помешали вам брать деньги за пытки пациентов, — напомнил Штайбер.

— Это были не пытки, это были научные исследования!

Штайбер состроил презрительную гримасу и сказал:

— Нельзя допустить, чтобы она осталась в живых.

— Но как я избавлюсь от тела? — Значит, врач сдался; речь шла лишь о том, как практически ликвидировать меня. Надежда на отсрочку приведения приговора в исполнение угасла. — Что, если меня поймают? — Мой последний шанс зиждился на том, что врач испугается последствий. — Даже если мне удастся убедить начальство в том, что эта смерть была случайной, они приостановят мои эксперименты. Я лишусь практики!

— Вы лишитесь куда большего, если не сделаете того, что я велю.

Врач пальцем стер пот с верхней губы.

— Что ж, хорошо.

На несколько секунд он исчез из поля моего зрения, а когда появился снова, в одной руке у него был шприц, в другой — длинная игла. Это был тот же инструмент, которым он делал инъекцию Слейду и которым Слейд проткнул глаз санитара. Врач закатал рукав у меня на руке и ощупал локтевой сгиб. Мне надо было рвануться к двери, но я не могла преодолеть свою летаргию. Мои глаза неотступно следили за инструментом. Внутри цилиндра колыхался бесцветный яд — у врача дрожали руки. Штайбер бесстрастно наблюдал за происходившим. Я знала, что столь важное дело он не оставит без присмотра. Катерину он и вовсе убил лично, невзирая на риск и на то, что такая грязная работа не к лицу главному царскому шпиону.

Как странно, что в последний миг на земле я анализировала личность своего убийцы. Но я была неутомимым исследователем человеческой натуры и даже в тот короткий срок, пока врач готовился сделать мне смертоносную инъекцию, оказалась способна отвлечься от факта своей неминуемой гибели.

Врач нащупал вену у меня на руке и пристроил к ней иглу. Я ждала фатального укола.

И тут распахнулась дверь.

Врач выронил свой инструмент. Шприц упал на пол и разбился. Меня окружили трое мужчин в форме британской армии — в красных кителях с золотыми эполетами и пуговицами, в черных фуражках, брюках и ботинках — и с ружьями.

— Что это значит? — надменно спросил Штайбер, изображая удивление и гнев.

— У нас приказ взять под стражу эту женщину, — сказал офицер — обычный бесстрастный человек, из тех, однако, благодаря кому Британия победила в стольких войнах.

— Я не позволю, — запротестовал Штайбер. — Эта женщина серьезно больна психически. Она нуждается в лечении, которое может получить только здесь.

Офицер взглянул на врача, съежившегося у стены, потом посмотрел на Штайбера с недоверием и подозрительностью, которые каждый добропорядочный англичанин испытывает к иностранцу, и спросил:

— А кто вы, собственно, такой?

— Доктор Ричард Альберт, главный врач отделения для преступников, — не моргнув глазом, соврал Штайбер. — Я несу ответственность за ее лечение.

— Больше не несете, — ответил офицер. — Она едет с нами.

Его подчиненные повезли каталку, на которой я лежала, к выходу. Штайбер стоял, вытянув руки по швам и едва сдерживая ярость, — он не мог позволить себе быть арестованным. Когда мы проезжали по коридору мимо палаты Джулии Гаррс, она помахала мне рукой и улыбнулась. Я поняла, что, независимо от того, как военные узнали, что я в Бедламе, именно она указала им, где меня искать, когда они сюда прибыли. Она явно считала, что оказала мне добрую услугу.

Хотела бы и я быть в этом уверена.


Тайные приключения Джона Слейда | Невероятные приключения Шарлотты Бронте | Тайные приключения Джона Слейда



Loading...