home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава тридцать вторая

Мать Агнесса поместила меня в свободную келью, где над узкой железной кроватью висело распятие. У меня было такое ощущение, будто я ступила на запретную территорию. Тем не менее спала я хорошо и утром позавтракала с монахинями. Они были добры и не задавали никаких вопросов. Хлеб из пресного теста, кровяная колбаса и крепкий кофе восстановили мои силы. Когда Слейд заехал за мной, я чувствовала себя достаточно окрепшей, чтобы встретить новый день.

— Доброе утро, мисс Бронте. — Он был гладко выбрит, и цвет лица у него стал здоровей. — Вы готовы сообщить мне, куда мы направляемся?

Он не сказал мне, где провел ночь, и я не спрашивала.

— В Клер-хаус, что в графстве Уиклоу. Поместье принадлежит сэру Уильяму Кавана, отцу Найала, главе фамильного предприятия по производству виски.

— А! Будем надеяться, что наш парень осел именно там.

Мы наняли очередной кэб, и, когда он вез нас из города, Слейд, откашлявшись, сказал:

— Есть вопрос, который мы должны обсудить.

От тревожного предчувствия я вцепилась руками в колени.

— Полагаю, что так.

— Мы не можем вот так просто разъезжать повсюду вдвоем.

От смущения у меня зарделись щеки. Я понимала, сколь неприлично одинокой женщине путешествовать с одиноким мужчиной, никакими официальными узами с ней не связанным. То, что мне и прежде доводилось таким образом путешествовать со Слейдом, не оправдывало моего поведения. Тогда он представлялся моим кузеном. И тогда он был уверен, что ничего предосудительного не случится, но теперь ситуация опасно изменилась. Более того, теперь я была обязана защищать репутацию не только Шарлотты Бронте, но и Каррер Белл.

Тем не менее я ответила:

— Я не могу позволить себе думать сейчас о том, что скажут люди. Чтобы спасти Британию от Найала Кавана, Вильгельма Штайбера и России, я должна рискнуть своей репутацией.

Хотя и кивнул в знак согласия, Слейд нахмурился:

— Кто-то рано или поздно поинтересуется, какие отношения нас связывают. Например, семья Кавана. Как мы будем представляться?

Это был хороший вопрос. Я знала лишь один ответ на него:

— Мы должны говорить, что я — ваша жена.

— Моя жена. — Голос Слейда прозвучал сурово и укоризненно. Я догадывалась, что он думает: если бы обстоятельства сложились по-иному, я бы теперь действительно была его женой. Это же соображение печалило и меня. Ему не нравилась идея притворяться, поскольку это было бы насмешкой над нашим прошлым. Мне она тоже не нравилась. — Что ж, видно, другого выхода нет.

Я достала из кармана свое дешевое обручальное кольцо из фальшивого золота, купленное в Лондоне, и надела на безымянный палец.

— Вот. Это придаст достоверности нашей лжи.

Мы оба взглянули на кольцо у меня на руке и, отвернувшись друг от друга, принялись молча смотреть каждый в свое окно на проплывающий мимо Дублин. Город кишел экипажами и омнибусами. Я изучала людей на улицах. Богатые и бедные, много рыжих и веснушчатых; встречались и белокурые, скандинавского типа, и темноволосые с бледной кожей и светлыми глазами. Кто-то болтал и смеялся, направляясь по своим делам; кто-то на ходу уныло размышлял о чем-то. И тем не менее всех, казалось, объединяла способность стойко переживать несчастья и страдания.

По загородному шоссе мы направились на юг, к графству Уиклоу. Воздух был свежим, мягким, весенним, небо — ярко-синим, покрытым белыми перистыми облаками, проплывавшими над пейзажем, расцвеченным всеми оттенками зеленого — изумрудным, нефритовым, болотно-мшистым, желтоватым и голубоватым. Поля, разделенные стенами, живыми изгородями и лесными полосами, изобиловали древними каменными башнями и колоннами. Повсюду паслись овцы и коровы. На подоконниках крытых соломой домов стояли цветы в горшках. Мимо проезжали запряженные маленькими лошадками с косматыми гривами телеги, которыми правили фермеры в длиннополых сюртуках и высоких шапках, курившие трубки. Вдали, в небесной лазури, растворялись горы Уиклоу. Но даже красота природы была обезображена Великим Голодом. Деревни стояли в развалинах, покинутые крестьянами, бежавшими из Ирландии в поисках работы и пропитания. Многие поля стали бесплодными, покрывшись камнями; вокруг церквей выросли обширные кладбища. Мы обгоняли фургоны, перегруженные мрачными, бедно одетыми людьми — это целые семьи направлялись к побережью, чтобы сесть на корабли, уносившие их в Новый Свет. Мне было бесконечно жалко этих людей, вынужденных покидать свои дома, и жгучий гнев по отношению к тем, кто не только не помог им, но еще и усугубил их бедствие, поднимался во мне.

Первый же взгляд на Клер-хаус вызвал во мне предубеждение против семейства Кавана.

Усадьба была окружена необозримым парком с лужайками и лесистыми участками, садами и террасами. Мы въезжали в нее по ровной аллее, обрамленной березами и ведущей к огромному классическому зданию восемнадцатого века, построенному из серебристо-серого гранита. За сотнями его окон, без сомнения, трудилась целая армия слуг.

— Возмутительно! Чтобы одна семья жила в такой роскоши посреди такой нищеты! — воскликнула я. — Неужели у этих Кавана нет чувства стыда?

— Вероятно, нет, — ответил Слейд. — Но постарайтесь не показать им, что вы о них думаете. Нам необходимо их сотрудничество.

Мы спустились из экипажа на дорожку, окружавшую фонтан, который располагался у подножия широкой лестницы, охранявшейся двумя львами, державшими щиты с родовым гербом. Лестница вела к парадной двери, которая как раз в тот момент открылась, и из нее вышли трое мужчин. Тот, что стоял посередине, седовласый, величественный, был одет во все черное. На его сопровождающих были деревенские твидовые костюмы, и оба держали в руках ружья. Главный надменно взглянул на нас сверху и произнес:

— Доброе утро. Чем могу служить?

Я решила, что он — дворецкий, а его спутники — егеря, охраняющие усадьбу от мародеров, которые расплодились повсюду из-за голода. Слейд представился:

— Я — уполномоченный лондонской столичной полиции. — Он предъявил жетон, удостоверявший его статус. — Мы с женой приехали поговорить с сэром Уильямом Кавана.

Дворецкий внимательно разглядывал Слейда; я видела, как недоверие побеждает в нем страх разгневать представителя английских властей:

— Боюсь, сэр Уильям занят.

— Скажите ему, что это касается его сына Найала, — попросил Слейд.

— А! Одну минуту. — Дворецкий зашел в дом, а егеря остались держать нас под наблюдением. Вскоре дворецкий вернулся.

— Сэр Уильям в бальном зале. Следуйте за мной, пожалуйста.

Хозяин поместья развлекается, в то время как простые люди страдают! Вслед за дворецким мы вошли в необъятное помещение, высокий белый потолок которого был украшен лепными розетками и бордюрами цвета слоновой кости; зеркала в золоченых рамах отражали гигантские хрустальные канделябры. Французские окна-двери вели на террасу, далее к фонтану, в котором резвились каменные дельфины, и еще дальше — на лужайку, сбегавшую по склону холма к саду. Однако во всем остальном бальный зал имел отнюдь не тот вид, какой я ожидала.

На выставленных рядами походных кроватях лежали бледные, изможденные, обессилевшие люди. За ними ухаживал врач. Три женщины в белых фартуках раскладывали еду. Две более молодые везли вдоль кроватей тележки с супницами и, наливая суп в миски, раздавали больным. Пожилая женщина, маленькая и хрупкая, с выбивавшимися из-под капора темными волосами, тронутыми сединой, сидела у постели ребенка и кормила его с ложки. Мужчина выгружал из тележки стопки чистого постельного белья. Увидев нас со Слейдом, он прекратил работу и приблизился.

— Простите, что принимаю вас не по форме, комиссар. — Он протянул Слейду руку. — Уильям Кавана, к вашим услугам.

Ему было за шестьдесят, широк в плечах, крепкие кривоватые ноги и седеющие непокорные рыжие волосы. Его добродушное лицо было раскрасневшимся и покрытым испариной от физической работы. В рубашке с закатанными рукавами, он мало соответствовал элегантному виду своего поместья, однако явно обладал уверенностью, основанной на богатстве и статусе. Указав на пожилую женщину, он сказал:

— Это моя жена Кэтлин.

Та подошла, стала рядом и вежливо-робко поклонилась. Густые черные ресницы обрамляли ее бездонные ясные синие глаза. Должно быть, в молодости она была красавицей и даже теперь оставалась очаровательной.

— С тех пор как начался голод, в графстве свирепствуют чахотка, холера и тиф, — сказал сэр Уильям. — Вот мы и устроили здесь госпиталь.

— Я вижу, — сказал Слейд. По тону его голоса я поняла, что и он изменил свое предвзятое мнение о чете Кавана.

Сэр Уильям заметил наше смущение и улыбнулся:

— Жизнь была милостива к нам. Помочь другим, менее удачливым людям — самое малое, что мы можем сделать. Но вы приехали поговорить о Найале. Что он натворил на этот раз?

По тому, как он это сказал, легко было догадаться, что дурные вести о сыне для него давно не в новинку. О том же свидетельствовала тревога, отразившаяся на челе леди Кэтлин глубокими морщинами.

— Он здесь? — спросил Слейд.

— Нет, — ответил сэр Уильям.

Я не заметила в его ответе ни колебаний, ни фальши.

— Когда вы видели его в последний раз? — спросил Слейд.

— Три-четыре года тому назад, — сказал сэр Уильям. — Он — черная овца в нашем стаде.

Леди Кэтлин издала тихий вздох и, когда я взглянула на нее, отвела глаза.

— Что он сделал? — повторил сэр Уильям. — Должно быть, что-то серьезное, раз вы приехали сюда из самого Лондона.

Слейд окинул взглядом больных на койках; те, кто не находился в забытьи, внимательно прислушивались.

— Лучше обсудить это в каком-нибудь другом месте, — предложил он.

Кровь есть кровь: хоть сэр Уильям явно отдавал себе полный отчет в дурных наклонностях сына, было ясно, что он видел в Слейде угрозу для своей семьи. Тем не менее сказал:

— Хорошо, — и направился к французскому окну, кивком пригласив Слейда идти за ним. Я тоже направилась следом. Леди Кэтлин двинулась за нами, но сэр Уильям остановил ее: — Оставайся здесь, я сам с этим разберусь.

Снаружи, на террасе, сэр Уильям жестом предложил нам сесть на кованые железные стулья, стоявшие вокруг стола под зонтом, но сам остался стоять и недружелюбным взглядом велел Слейду приступать к делу.

Слейд начал мягко, и я вспомнила, что, прежде чем стать шпионом, он был посвящен в сан, так что его учили сообщать неприятные новости, однако никакие ухищрения не могли уменьшить ужаса того, что он имел сообщить: Найал Кавана сформулировал теорию о том, что возбудителями болезней являются микроорганизмы, и испытал ее на уличных женщинах, которых потом убил и анатомировал; лорд Истбурн нанял его, чтобы создать оружие, основанное на этой теории; работа привлекла внимание Вильгельма Штайбера, главного шпиона русского царя. Когда Слейд сообщил, что Найал скрылся, а Штайбер охотится за ним, сэр Уильям решительно тряхнул головой.

— Я больше не желаю этого слушать! — Кровь отхлынула от его лица. — По правде сказать, Найал всегда доставлял массу неприятностей, но он не такой монстр, каким вы пытаетесь его представить!

Я услышала сдавленный вскрик, который исходил от леди Кэтлин. Наполовину скрытая кустом в кадке, она прикрывала рот ладонью, потрясенная подслушанным.

— Будьте вы прокляты за то, что явились сюда рассказывать чудовищную ложь о моем сыне в присутствии его матери! — вспылил сэр Кавана, обращаясь к Слейду.

Леди Кэтлин, ничего не видя перед собой, заковыляла по ступенькам вниз, на лужайку. Я последовала за ней. Лужайка была давно не стрижена и заросла сорняками — вероятно, слуги тоже бежали от голода. Розарий, куда поспешно направилась леди Кэтлин, оказался таким же неухоженным: кусты разрослись, среди новых бутонов висели, поникнув головками, отцветшие розы, которые испускали погребальный запах. Леди Кэтлин бесцельно брела, заламывая руки. Мне было жаль ее, но я не могла упустить шанс продолжить наше расследование.

— Простите, бога ради, — сказала я, покраснев оттого, что собиралась воспользоваться ее положением. — Лучше бы вам было этого не слышать.

— Не беспокойтесь. — Голос леди Кэтлин звучал на удивление спокойно, по-ирландски напевно. — Я с ужасом ждала, что этот день когда-нибудь наступит. И вот он наступил. В этом есть даже какое-то облегчение.

— Вы знали, чем занимается Найал?

— Я не знала подробностей и не знала, насколько это ужасно, но Найал — мой сын. — Леди Кэтлин остановилась и повернулась ко мне. — У вас есть дети, миссис Слейд?

Впервые меня назвали моим фальшивым именем. Смущенная, я ответила:

— Нет.

— Вероятно, когда-нибудь будут, — по-доброму сказала леди Кэтлин. — Тогда вы поймете. Я выносила Найала в своем чреве, дала ему жизнь, я знаю его лучше, чем кто бы то ни было. И я знала, знала с самого начала, что он… другой.

Я с трудом удерживалась, чтобы не спросить, где может быть Найал сейчас. Вместо этого спросила:

— В каком смысле — другой?

— У меня пятеро детей. Никто из остальных четырех не проявлял такого любопытства к мироустройству, как Найал. Едва научившись ходить, он забредал в поля, рыл ямки, чтобы увидеть, что там, под землей, выдергивал растения с корнями, чтобы рассмотреть их. Однажды распотрошил все бутоны в этом розарии, чтобы узнать, как выглядит цветок до того, как он распустится. Он лазал на деревья, доставал птенцов из гнезд, мял и ощупывал их, пока они не умирали. — При воспоминании о бессердечном равнодушии сына к красоте и самой жизни ее лицо омрачилось. — Когда ему исполнилось семь лет, он убил беременную кошку и разрезал ей живот, чтобы посмотреть, что у нее внутри!

Я ощущала такой же ужас, какой звучал в ее голосе, и начинала понимать, как бездушное любопытство довело Найала Кавана до тех чудовищных поступков, которые он совершал теперь.

— Так же пренебрежительно он относился и к людям, — продолжала леди Кэтлин. — Он утопил маленькую дочку пастуха, потому что хотел узнать, как долго она сможет оставаться под водой. — Леди Кэтлин замотала головой, не в силах и теперь постичь, как ее дитя могло вести себя столь жестоко. — Он не давал ей высунуться из воды, пока она не перестала шевелиться.

Любопытство должно лежать в основе характера ученого, но Найал Кавана был наделен им явно в переизбытке при полном отсутствии совести и сострадания.

— Сэр Уильям сказал родителям девочки, что это был несчастный случай, дал им денег, поговорил с властями, и те простили Найала, поскольку он был совсем еще ребенком.

Значит, сэр Уильям воспользовался своим богатством и влиянием, чтобы защитить убийцу.

— И что же, Найала никогда не наказывали? — спросила я. — Его никогда не учили тому, что нельзя причинять зло людям?

— Разумеется, учили. — Мое предположение, будто виной всему стали недостатки в воспитании Найала, рассердили леди Кэтлин, ее голос зазвучал резче. — Я говорила с ним бесконечно. Но, судя по всему, он никогда не мог понять, что делает нечто дурное. Я запирала его в комнате, оставляла без ужина, прятала все игрушки, отшлепывала его. Но его это только злило, потому что он считал, что это я не понимаю его. Он приходил в страшное возбуждение, когда открывал нечто новое, — озадаченно сказала она. — И думал, что его должны за это хвалить.

Интересно, считал ли он себя впоследствии заслуживающим похвалы за то, что украл работу своего учителя, что соблазнял жен своих коллег, щеголял своими спорными взглядами, и оскорбляло ли его то, что за все это его критиковали и устраивали ему обструкцию?

— Так же вел он себя и в школе, — продолжала леди Кэтлин. — Вместо того чтобы выполнять домашние задания, читал книги и писал доклады на темы, которые выбирал сам. А когда его наказывали, впадал в ярость. Его выгнали из нескольких школ за то, что он с кулаками набрасывался на учителей. Мы вынуждены были забрать его домой и нанять гувернера. Но Найал повадился ходить в деревню, где пил и устраивал дебоши. Несколько девушек забеременели от него.

— Сэр Уильям все это знал?

— Я пыталась внедрить это в его сознание, — ответила леди Кэтлин. — Но он не хотел это слышать.

До меня доносился голос Слейда, тихо рассказывавшего сэру Уильяму об уликах против Найала. Сэр Уильям отвечал громко и сердито:

— Записи в тетрадях. Научные атрибуты. Все это не доказывает, что мой сын — убийца. Вы все извращаете, чтобы сделать из него преступника!

Нежные черты лица леди Кэтлин свело судорогой боли.

— Он никогда не хотел верить, что с Найалом что-то не так.

— Значит, он ничего не предпринимал?

— Ничего. Пока Найалу не исполнилось шестнадцать. Тогда в Дублине вспыхнул мятеж: студенты-католики восстали против английского владычества. Найал присоединился к ним, хотя не был католиком.

— Вы не католики? — Меня это удивило, я считала, что все Кавана католики, как большинство ирландцев.

— Нет. Мы протестанты.

Теперь я вспомнила, что среди ирландского дворянства многие действительно приняли протестантство.

— Но, насколько я понимаю, в Англии Найал был пламенным католиком. Он агитировал за права католиков и даже присоединился к местному отделению «Молодой Ирландии» во время революции 1848 года.

— Да, он принял католицизм, — сказала леди Кэтлин. — Отец был в ярости.

Вероятно, он сделал это именно для того, чтобы разозлить отца. Возможно, у него была врожденная потребность противостоять любой власти; а может, таким образом он реализовал свое извращенное стремление к наказанию, которое всегда так гневило его. Позиционируя себя ирландским католиком в Англии, он, безусловно, навлекал на себя осуждение.

— И что случилось с ним во время того восстания?

— Он заколол констебля, — ответила леди Кэтлин. — Полиция арестовала его и отправила в тюрьму. Сэр Уильям винил во всем друзей Найала, беспорядки в Ирландии — словом, кого и что угодно, кроме самого Найала.

Позади по-прежнему слышался ровный, неумолимый голос Слейда.

— Кто-то подбросил эти улики, — перебил его сэр Уильям.

— Кто? — спросил Слейд.

— Может, ваше правительство, — предположил сэр Уильям. — В нем полно тех, кто готов заткнуть рот любому выступающему за права ирландцев.

— Сэр Уильям полагал, будто единственное, что требуется Найалу, это смена обстановки, — продолжала леди Кэтлин. — Он использовал свое влияние, добился, чтобы с Найала сняли все обвинения и приняли в Оксфорд. Мы надеялись, что, получив достойное образование, он найдет лучшее применение своим способностям. Но когда он был там…

— Я знаю, — перебила я, чтобы избавить мать от мучительной необходимости описывать неприглядные события жизни сына в Англии.

— Я молилась, чтобы он осознал свои ошибки и исправил их, — печально сказала леди Кэтлин. — Но в глубине души знала, что чего-то недоставало в нем с самого начала. Понятия нравственности, способности принимать в расчет других людей. Когда я увидела его в последний раз, все мои надежды рухнули.

— Когда это было? — спокойно спросила я, стараясь не выдать своего нетерпения.

— В начале мая. До того он не был дома три года и так изменился, что я с трудом узнала его. Он был невероятно тощ — кожа да кости. Длинные волосы, неопрятная борода. Вид и запах у него были такие, словно он не мылся и не спал много дней. И взгляд дикий, как у безумца. Он сказал, что попал в беду. Когда мы спросили его, в какую беду, объяснить не пожелал. Только умолял защитить его. Сэр Уильям сказал, что он может остаться здесь, мы считали, что именно этого он хочет, ведь он привез с собой чемоданы и какие-то баулы.

Внутренняя дрожь сотрясла весь мой организм. Видимо, при бегстве Найал не все оставил в своем уайтчепелском доме и в лаборатории. Прихватил ли он с собой компоненты своего оружия?

— Но Найал сказал, что за ним по пятам идут люди, очень опасные люди, и остаться он не может, потому что здесь они его найдут. — Леди Кэтлин была так же сбита с толку и напугана, как, видимо, и в тот день. — Поэтому сэр Уильям отослал его…

— Куда? — поспешно выпалила я.

Леди Кэтлин сжала губы. Мы услышали, как Слейд говорил:

— Ваш сын представляет опасность не только для других, но и для себя самого. Спрашиваю вас еще раз: где он?

— Если он представляет собой проблему, я разберусь с ним сам, — отвечал сэр Уильям.

Лицо леди Кэтлин исказилось, отразив борьбу, которая происходила внутри нее.

— Сэр Уильям не хочет, чтобы я вам это сообщила.

— За Найалом действительно гонятся, — сказала я. — Если вы хотите спасти его, ваша единственная надежда — на то, чтобы мистер Слейд нашел его первым.

— Я никогда не действовала против воли сэра Уильяма.

Я видела, что она очень хочет переложить тяжкий груз неприятностей сына на другие плечи.

— На сей раз вы должны это сделать, — сказала я. — Ради блага самого Найала.

Она издала долгий судорожный вздох.

— Не могу.

— Тогда вы должны помочь мистеру Слейду убедить сэра Уильяма изменить свое мнение. Идемте.

Приведя ее на террасу, я была потрясена той переменой, которая произошла в сэре Уильяме. Казалось, он постарел, скукожился и существенно утратил уверенность в себе. В глубине души он знал о Найале все самое страшное, хотя всю жизнь отказывался верить в это, но, замахнувшись на Слейда кулаком, крикнул:

— Убирайтесь из моего дома или я убью вас!

Леди Кэтлин поспешила урезонить его:

— Мистер и миссис Слейд правы. Ты должен сказать им, где Найал.

В гневе он повернулся к ней:

— Не смей указывать мне, что делать!

Однако она отважно продолжила:

— Мы больше не сможем защищать Найала. Нам нужна помощь.

— С Вильгельмом Штайбером вы не справитесь, — с готовностью подхватил Слейд. Силой своей личности он укрощал сэра Уильяма, словно держал его за горло. — Позвольте мне спасти Найала. — Сочувствие смягчило его тяжелый взгляд, когда он перевел его на леди Кэтлин: — Сделайте это ради его матери.

Несколько секунд сэр Уильям смотрел на нас разъяренным раненым зверем, будто мы вступили в заговор против него и загнали в угол. Потом опустился на стул и дрожащим голосом обратился к жене:

— Наш сын — преступник. Он сошел с ума. Убил тех женщин. Это я виноват, потому что не помог ему тогда, когда еще мог.

Вид недавно еще сильного и гордого, а теперь сломленного человека был ужасен. Я не могла на это смотреть.

Леди Кэтлин накрыла ладонью ладонь мужа.

— Так помоги ему теперь, — мягко сказала она.

Сэр Уильям повернулся к Слейду.

— Я солгал, сказав, что не видел Найала три или четыре года. Он приезжал сюда несколько недель тому назад.

— В начале мая, — повторила леди Кэтлин то, что уже сказала мне чуть ранее.

— Я отправил его во Францию на следующий же день. У моего дальнего родственника шато в Нормандии. Найал там, насколько мне известно.


* * * | Невероятные приключения Шарлотты Бронте | Глава тридцать третья



Loading...