home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава тридцать девятая

— Великая выставка — идеальное место, чтобы устроить задуманную Кавана демонстрацию, — согласился Слейд.

— Ее каждый день посещают тысячи людей, — подхватила я, — в том числе знаменитостей.

— Да, политиков, придворных, зарубежных сановных лиц и даже особ королевского происхождения. Ни в каком другом месте Кавана не смог бы найти более многочисленную и знатную аудиторию.

Мне стало дурно, когда я представила себе надвигающуюся катастрофу.

— Возвращаясь домой, гости разъедутся по всей Англии, Европе и Америке, повсюду сея болезнь.

— Должно быть, Кавана посетил Великую выставку перед отъездом из Англии, — предположил Слейд. — Места, отмеченные им на плане, вероятно, являются точками, где он решил заложить свои бомбы.

Штайбер выхватил листок у меня из рук, сложил его и сунул себе в карман.

— Нужно спешить в Лондон. Фридрих, выводи пленников из дома.

Фридрих колебался:

— А что, если они ошиблись? Если доктор Кавана направляется вовсе не на Великую выставку?

— Это самое подходящее место, — возразил Слейд.

Я кивнула, доверяя своей интуиции и исходя из того факта, что мы не обнаружили указаний на какое бы то ни было другое место.

Выстроившись цепочкой, мы поспешили из шато: Слейд впереди, Фридрих сзади вплотную к нему, целясь пистолетом ему в спину; затем Штайбер и мы с отвечавшим за меня Вагнером. За воротами ждал конный экипаж с извозчиком.

— Вези нас к паромной пристани как можно быстрее, — велел Штайбер.

Возвращение в Англию было жутким — океан бушевал. Я умирала от голода, но не могла ни есть, ни пить, потому что страдала морской болезнью. На следующее утро мы достигли Портсмута. Когда Фридрих и Вагнер вели нас по трапу, тошнота отступила, но я дрожала от страха: если мы найдем Кавана раньше, чем он устроит свою демонстрацию, то Штайберу мы больше не будем нужны; если нет, Хрустальный дворец станет начальным пунктом самой страшной в истории катастрофы. В любом случае жить нам со Слейдом оставалось недолго.

На вокзале, в зале ожидания, мы обнаружили огромную шумную толпу. Составы неподвижно стояли вдоль перронов. Люди сидели на лавках, на своих баулах, узлах и ящиках. Женщины укачивали плачущих младенцев и ругали капризничавших детей постарше. Мужчины кучковались вокруг билетных касс, выкрикивая вопросы, споря и сердито размахивая руками. Штайбер, расталкивая толпу локтями, пробился к кассе, оставив своих людей сторожить нас со Слейдом. Неподалеку стоял железнодорожный охранник, и Слейд обратился к нему:

— Простите, что здесь происходит?

— Произошло крушение поезда, — ответил тот. — Пока не очистят путь, поезда в Лондон ходить не будут.

Какой-то малыш, бегавший по залу, размахивая игрушкой, врезался прямо в ногу Фридриха. Фридрих потерял равновесие, его качнуло в сторону от Слейда. Вагнер сделал шаг, чтобы поддержать товарища. Воспользовавшись тем, что внимание пруссаков оказалось отвлечено, Слейд схватил меня за руку, и мы побежали.

— Стой! — в один голос закричали Фридрих и Вагнер.

Расталкивая людей, Слейд тащил меня через вокзал.

Я слышала, как Фридрих и Вагнер звали Штайбера, видела, как Штайбер с трудом протискивался через толпу вслед за нами. Мы добежали до парадной двери, но входившая в этот момент в здание вокзала группа путешественников помешала нам выйти. Мы обернулись. Фридрих, Вагнер и Штайбер были уже близко. Мы метнулись к задней двери и выскочили через нее на платформу. Там тоже толпились ожидающие своих поездов пассажиры. Лавируя, мы просочились между ними и ринулись по ступенькам в вагон. В пустом купе Слейд распахнул дверцу на противоположную сторону и спрыгнул на полотно, поддерживая меня. Когда мы перебегали колею, мой подол попал в расщелину между стрелкой рельсов. Пока мы вырывали его оттуда, нас нагнали наши преследователи. Фридрих и Вагнер направили на нас пистолеты.

— И куда это вы собрались? — рявкнул Штайбер.

Он сообразил то, чего я пока не сознавала: Слейд попытался сбежать, не просто чтобы оторваться от Штайбера, но и по еще одной причине — у него был план, как добраться до Лондона. В отличие даже от меня, Штайбер прочел это по его глазам. Вероятно, заклятые враги еще теснее связаны друг с другом невидимой нитью, чем возлюбленные.

Слейд стоял в нерешительности, раздираемый между нежеланием открыть Штайберу свои карты и пониманием того, что больше тот не позволит нам уйти и без него мы не попадем вообще никуда. Наконец он нехотя сказал:

— У меня есть друг, который может доставить нас в Лондон. Он живет неподалеку.

Фридрих и Вагнер посмотрели на него скептически. Штайбер размышлял; он опасался, что это очередной трюк, но выбор был невелик: либо без толку торчать в Портсмуте — либо поставить на Слейда.

— Везите нас к нему, — сказал он наконец.

Наняв пролетку, мы проехали несколько миль по сельской дороге и прибыли к трехэтажному дому из серого кирпича, с мансардной крышей, стоявшему среди обширных угодий. Когда мы вышли из пролетки, нас приветствовали гомон голосов, смех и рев какого-то механизма, хотя никого и ничего не было видно. Над вершинами деревьев, росших позади дома, поднимался черный дым. Слейд направился туда, и мы увидели множество людей, собравшихся на лужайке, которая переходила в открытое поле. Женщины были одеты в длинные блузы и шляпы с вуалями, мужчины — в рабочие комбинезоны. Оживленно и взволнованно болтая, они смотрели в дальний конец лужайки. Поначалу мне показалось, что мы прервали странноватый загородный пикник. Потом я проследила за их взглядами и, сразу поняв, в чем состоял план Слейда, воскликнула:

— Боже милостивый!

Там, в конце лужайки, виднелся гигантский баллон, сшитый из холстов серой ткани и имевший форму толстой колбасы длиной около сотни футов, туго стянутой с обоих концов. Баллон был оплетен веревочной сетью. Другими веревками он прикреплялся к колышкам, вбитым в землю. Шест, тоже привязанный веревками, располагался горизонтально под длинной геометрической осью баллона, параллельно ей. С шеста свисала огромная плетеная корзина, в которой находился громоздкий механизм с колоссальным пропеллером. Трое мужчин колдовали над этим хитрым сооружением. Один стоял в корзине, расправляя треугольный лоскут ткани, напоминавший парус и прикрепленный к баллону снизу веревками. Второй подбрасывал уголь в механизм, ревевший и изрыгавший дым. Третий регулировал работу бойлера, выпускавшего клубы пара.

Это был воздушный корабль, похожий на тот, который я видела в Хрустальном дворце.

Штайбер, Фридрих и Вагнер были поражены не меньше моего.

— Мы собираемся в Лондон на этом?! — спросил Штайбер.

— Если только у вас нет идеи получше, — ответил Слейд.

Работающие на горячем воздухе аэростаты были придуманы давно и получили весьма большое распространение, я часто видела их на ярмарках, но паровые воздушные корабли являлись недавним изобретением. Те, что основывались на модели, представленной в Хрустальном дворце, еще никогда не летали. Я даже представить себе не могла, что поднимусь в воздух на том, который видела сейчас перед собой. Мое сердце забилось от волнения, но тут же замерло: не слишком ли это рискованно?

Мы приблизились к аэростату. Штайбер и его люди остановили меня в нескольких шагах от него, и Штайбер сказал, обращаясь к Слейду:

— Мы будем ждать здесь.

Пока они держали меня в заложницах, чтобы заставить его вести себя благоразумно, Слейд выдвинулся вперед и окликнул человека в корзине:

— Доктор Крик!

На седых кудрявых волосах мужчины красовался шлем. Худая сутулая фигура его была облачена в голубой комбинезон. Он посмотрел на нас сквозь затемненные очки, сидевшие на горбатом носу, и крикнул:

— Приветствую вас!

— Не знаю, помните ли вы меня, — сказал Слейд, — но я…

— Джон Слейд, конечно! — У мужчины была белозубая улыбка и мелодичная речь высокообразованного человека. — Я никогда не забываю раз увиденного лица, даже если вашего не видел с тех пор, как вы слушали мои лекции по физике в Кембридже. Кажется, это вы продемонстрировали закон гравитации Ньютона, сбросив яблоко и ванну с Башни Магдалины?

Слейд рассмеялся:

— Стыдно признаться, но это действительно был я.

— Мальчишки есть мальчишки, — пропел доктор Крик. — Чему обязан вашим новым появлением?

— Некоторое время назад я случайно встретился с бывшим однокашником. Он сказал мне, что вы вышли в отставку и добились большого успеха в создании паровых аэростатов.

— Вуаля! — Доктор Крик раскинул руки, театрально поклонился и, кивнув в сторону своего воздушного корабля, сказал: — Я устраиваю прогулки на нем. Хотите прокатиться?

— Да, и мои друзья тоже. — Слейд указал на Штайбера с его солдатами и на меня.

— С удовольствием прокачу. Эти дамы и джентльмены первые на очереди, но если вы согласитесь немного подождать…

— Я не могу, — извиняющимся тоном сказал Слейд. — Нам нужно в Лондон, и немедленно.

— В Лондон? — расправленные плечи доктора Крика снова опустились. — Но я никогда еще не летал так далеко. Не уверен, что мой аэростат способен на это.

— А могли бы вы попробовать? Это очень срочно, — добавил Слейд. — Я выполняю официальное задание.

— Официальное… Что ж, тогда ладно. — По взгляду доктора Крика можно было догадаться: он имеет привилегию знать, что Слейд является, или являлся, секретным агентом короны. — В таком случае мы сделаем все, что в наших силах.

Слейд повернулся и кивком велел нам подойти. Штайбер, его люди и я поспешно приблизились. Слейд представил меня как свою жену, а Штайбера с его солдатами — как друзей из России. Доктор Крик сказал:

— Рад знакомству. — От него не укрылся зловещий вид наших спутников. — Но, боюсь, я могу взять лишь троих, не считая меня самого и моих ассистентов. Любой дополнительный вес будет тянуть корабль вниз, к тому же корзина вмещает только шесть человек.

— Оставьте своих людей здесь, — сказал Штайберу Слейд.

Я понимала, о чем он думает: отсутствие приспешников Штайбера значительно увеличило бы наши шансы помешать ему. Но Штайбер сказал:

— Полетим все вместе или никто.

— Мы с моими друзьями заменим вам ассистентов, — предложил Слейд доктору Крику. — Только покажите, что делать.

— Прекрасно, — доктор Крик был счастлив оказать услугу короне и своей стране. Последовала краткая, но весьма сложная лекция по управлению аэростатом. В конце доктор Крик сказал: — Вам следует посетить удобства, прежде чем мы оторвемся от земли: на борту у нас есть лишь ведро.

Мы последовали его совету. Штайбер проследил за тем, чтобы у нас со Слейдом не было возможности сбежать на аэростате без него и его людей. Доктор Крик и его ассистенты помогли нам влезть в корзину. Она была набита разными вещами, в числе которых были мотор, емкость с углем и какое-то оборудование неизвестного нам назначения. Запрокинув голову, я нервно посмотрела на баллон, своим видом напоминавший летающего кита, пойманного в сеть. Неужели он действительно поднимет нас в воздух?

Ассистенты доктора Крика закинули последнюю порцию топлива в двигатель и запустили пропеллер: три его лопасти начали лениво вращаться. Дым, пыхтя, выходил из моторного сопла, направленного вниз, чтобы искры не воспламенили водород, которым был наполнен баллон. Доктор Крик и Слейд принялись выбирать якорь. Ассистенты отвязали аэростат от колышков, и он начал подниматься.

— Ну, в добрый час! — бодро воскликнул доктор Крик.

— С какой скоростью он может лететь? — поинтересовался Слейд, перекрикивая рев мотора, скрежет пропеллера и свист бойлера.

— Согласно моему хронометражу, последний раз он развил скорость десять миль в час.

— От Портсмута до Лондона семьдесят миль, стало быть, полет займет минимум семь часов, — подсчитал Слейд.

Он явно был разочарован, но доктор Крик сказал:

— Может, и меньше, все зависит от направления и силы ветра. К тому же, в отличие от поезда, мы не должны останавливаться, чтобы взять пассажиров, и нам не нужно следовать по проложенной колее. Мы выбираем маршрут сами, как это делают птицы.

Лужайка стала уменьшаться в размерах. По мере того как аэростат поднимался выше, мои ступни все сильней вдавливались в пол корзины; желудок ухал куда-то вниз, сердце гулко колотилось, а голова начала кружиться. Когда же наш воздушный корабль набрал максимальную высоту, люди и дома внизу сократились до кукольных размеров. Доктор Крик регулировал работу мотора с помощью расположенных на нем рычагов управления. Лопасти пропеллера раскрутились вихрем. Дым от отработанного топлива стелился за нами длинным хвостом. Я почувствовала нечто сродни морской болезни, но была слишком возбуждена, чтобы обращать на это внимание.

С раннего детства я мечтала о крыльях, о способности летать над землей. И вот теперь я летела в разреженном воздухе, глядя вниз на верхушки деревьев, сбросив оковы земного притяжения. Не опасайся я перевернуть слегка раскачивавшуюся ветром корзину, я запрыгала бы от восторга. Оторвавшаяся от земли благодаря научному чуду, я смотрела вверх, на небо, и восхищалась тем, что приблизилась к нему. Пышные белые облака казались такими близкими, что протяни руку — дотронешься. Я захлопала в ладоши, рассмеялась и воскликнула:

— Ну разве это не чудесно?

— Конечно, чудесно, — откликнулся польщенный и гордый собой доктор Крик. — Мы поймали попутный ветер.

Фридрих сидел в дальнем углу корзины, подтянув колени к груди и закрыв голову руками. Уродливое лицо Вагнера было бледным и блестело от испарины. Я догадалась, что оба боялись высоты.

Слейд стоял рядом со мной, не сводя глаз со Штайбера, стоявшего у противоположного борта корзины. У обоих было одинаковое тяжелое и расчетливое выражение лица, и я догадывалась, о чем они думают: «Если я нападу первым, каковы мои шансы выкинуть его за борт прежде, чем он выкинет меня?» Ни тот, ни другой не шевелились. На высоте сотен футов над землей затевать драку было слишком опасно. Штайбер не хотел рисковать жизнью прежде, чем выполнит свою миссию, Слейд никогда не пошел бы на риск умереть, оставив меня один на один со Штайбером. Патовое положение, в котором они оказались, позволяло мне спокойно наслаждаться своим первым воздушным полетом.

Вскоре город, напоминавший сверху игрушечную деревушку, остался позади. Мы летели над полями, пастбищами и лесами словно над лоскутным одеялом, сшитым из кусочков разных оттенков зеленого цвета и наброшенным на равнины и горы. Крохотные человечки на дорогах внизу запрокидывали головы, указывали на нас пальцами и приветственно махали руками. Какими же мелкими и ничтожными казались с этой высоты земные заботы и интриги! Неужели человечество не может забыть о них и наслаждаться чудом жизни, дарованным Богом?

Я взглянула на Слейда. Они со Штайбером продолжали следить друг за другом, время от времени поглядывая вниз. Слейд сверкнул улыбкой, разделяя мой восторг. Даже Штайбер казался невольно впечатленным. Думаю, ему было неприятно то, что он оказался зависим от милости природы и достижений науки, поскольку он ненавидел все, что находилось вне его контроля. Мне почти стало жалко его, но не очень.

Доктор Крик потянул канат, разворачивая парус, служивший судну рулем. Фридрих по-прежнему корчился в углу. Вагнер сидел рядом с ним, зеленый и неподвижный, как покойник. Мы пролетали над сверкающими речушками, через которые были переброшены миниатюрные мостики, над фермами, где мог жить разве что Мальчик-с-пальчик. Для меня, совершенно очарованной увиденным, время летело незаметно, поэтому я не отдала себе отчета в том, что Слейд отошел от меня и стоит теперь рядом со Штайбером. Но случайно подняв голову, я увидела, что оба они, облокотившись о борт и глядя вниз, о чем-то беседуют. Я подошла и встала возле Слейда, чтобы послушать.

— Она неотвратимо приводит к летальному исходу. Противоядия не существует. — Слейд совершенно очевидно говорил о «болезни сортировщиков шерсти». — Если Россия использует бомбу в войне против Британии, погибнет не только Британия. Чума распространится повсюду.

— Вероятно, но это не моя забота, — отвечал Штайбер.

— Вы не сможете задержать эпидемию у границ России, — настаивал Слейд. — Миллионы русских тоже умрут. Даже у царя нет иммунитета.

— У меня приказ: захватить доктора Кавана с его оружием и доставить к Его Величеству. И я его выполню.

— Если вы объясните царю, он поймет, что это оружие слишком опасно и его нельзя использовать. Он амбициозен, но отнюдь не глуп.

— Не моего ума дело объяснять это царю.

Слейд с отвращением посмотрел на Штайбера, не веря своим ушам.

— Как вы можете быть таким слепо послушным? Неужели у вас нет совести?

— То, что вы называете совестью, я называю роскошью, коей не могу себе позволить предаваться, — спокойно ответил Штайбер.

— Почему? — изумился Слейд ошарашенно и сердито. — Почему такой умный человек, как вы, не желает думать самостоятельно и делать то, что считает правильным?

— Потому что я подчиняюсь власти тех, кому служу, — ответил Штайбер. — Это мое призвание.

Двигатель громыхал; бойлер скрежетал; пропеллер со свистом рассекал воздух. Слейд разглядывал Штайбера с видом ученого, изучающего ядовитую змею, чтобы понять, где у нее яд, прежде чем она укусит его и он умрет. Штайбер рассматривал деревушку на земле: крохотный шпиль ее церкви блеснул в солнечном свете. Вероятно, он был больше потрясен чудом полета, чем я думала, и потрясение заставило его расслабиться, у него развязался язык.

— Я родился в Мерсебурге, в Саксонии, — начал он. — Мой отец был правительственным чиновником, а мать происходила из семьи богатых английских землевладельцев.

Я удивилась, услышав, что в Штайбере течет и английская кровь, он казался совершеннейшим иностранцем. Мы со Слейдом, следуя присловью «своего врага нужно знать», слушали с интересом, а он между тем продолжал:

— Наша семья переехала в Берлин. Отец хотел, чтобы я посвятил себя служению церкви, поэтому я изучал теологию в Берлинском университете.

Я не могла поверить, что Штайбер когда-то был священником. Слейд тоже удивленно поднял бровь: оказывается, у него и его противника много общего.

— А потом я пережил нечто, что изменило мою жизнь, — продолжал свой рассказ Штайбер. — Моего юного друга обвинили в воровстве. Я верил, что он невиновен, выступил в суде на стороне его защиты, и его оправдали. Тут я понял, что не рожден быть священником, оставил теологию и занялся юриспруденцией. Сделал я это втайне от отца, который не одобрил бы моего поступка. Поэтому мне пришлось притворяться, будто я продолжаю свое теологическое образование. Я даже проповеди читал.

Но однажды во время проповеди мне стало стыдно, потому что я осознал себя самозванцем, проповедующим слово Божие лишь для того, чтобы добыть денег на занятия, которые я скрывал от отца. Вдруг по аудитории пробежало какое-то волнение. В церковь вошел Его Величество Фридрих Вильгельм, король Пруссии. — При этом воспоминании лицо Штайбера озарилось улыбкой. — Его присутствие вдохновило меня. Слова мои громом раскатились под сводами храма: «И не видать тебе небесного прощения в Судный день, доколе не склонишься ты до земли в покаянии!»

Будь характер его столь же свят, сколь драматична была его проповедь, он мог бы стать пастырем не хуже папы.

— Король был впечатлен, — продолжал Штайбер. — Покидая церковь, он весьма любезно поклонился мне. Я возликовал, почувствовав, что получил высочайшее одобрение. С тех пор я всегда мечтал пережить этот момент снова.

Значит, вот что двигало Штайбером в жизни — жажда высочайшего одобрения. Это искушение было для него сильнее искушения властью, богатством и славой. Я начинала понимать, почему службу могущественнейшим персонам он сделал своим призванием.

— Но тогда я еще не освободился от угрызений совести настолько, насколько я свободен от них теперь, — сказал Штайбер. — Я испытывал вину за то, что обманывал отца, поэтому в тот же вечер во всем признался ему. Отец пришел в ярость. Он выгнал меня из дома и отказался оплачивать мое образование. Мне самому пришлось зарабатывать и на жизнь, и на обучение. Делал я это, работая секретарем в берлинском полицейском департаменте. Там я познакомился с инспекторами, которые брали меня с собой, когда выезжали на место преступления или на задержание преступника. Это доставляло мне куда больше удовольствия, чем работа в зале суда, даже после того, как я был назначен младшим барристером с правом участия в процессе. В конце концов я предпочел карьеру инспектора уголовной полиции. Мне удалось раскрыть убийство, которое полиция к тому времени безуспешно расследовала уже полтора года. Я также выследил прятавшуюся в лесу банду грабителей, после того как армия прочесала этот лес вдоль и поперек. Я услышал их храп в пещере. — Штайбер сухо улыбнулся, но гордость так и распирала его. — А потом было дело Томашека. Портной по имени Франц Томашек застраховал свою жизнь на сто тысяч талеров. Когда год спустя он умер, страховая компания выплатила деньги его вдове, которая отбыла из Берлина в неизвестном направлении. Как-то я арестовал венгерского мошенника, который рассказал мне, что незадолго до того видел Томашека в Богемии. Действуя в соответствии с полученной информацией о том, что Томашек жив, я добился эксгумации. В гробу оказались лишь его старый утюг да куча кирпичей. Тогда я инкогнито отправился в Богемию, где нашел Томашека, благополучно проживавшего там с женой. Отыскал я и врача, который за деньги подписал фальшивое свидетельство о смерти. И арестовал их всех.

Штайбер замолчал. Мы любовались проплывавшим внизу пейзажем. Миниатюрное мельничное колесо вертелось, приводимое в движение течением маленькой речушки, узкой, как лента. Крохотные человечки ловили в речушке рыбу. Глядя, как Штайбер рассматривает их, я догадалась, о чем он думает: он представлял себя Богом, от которого нельзя скрыть никаких человеческих грехов и который может вершить суд над людьми по своему усмотрению.

— Вскоре после того член Тайного совета Министерства внутренних дел вызвал меня к себе и сказал, что власти Силезии подозревают существование заговора с целью свержения правительства. Он приказал мне провести секретное расследование. Под чужим именем я отправился в Силезию и по приезде вступил в контакт с человеком по фамилии Германн, который выдал мне информацию о заговоре. Германн сказал, что заговорщики намереваются отнять собственность у богатых и раздать ее бедным. Я выяснил их личности и арестовал их. Они были обвинены в предательстве и приговорены к тюремным срокам. Разразился скандал. Политики готовы были живьем содрать с меня кожу за нелегальные действия «секретной полиции». Но я всего лишь исполнял приказы. А чьи — я не выдал, поскольку поклялся хранить тайну.

Значит, в придачу к стремлению угодить начальникам он обладал таким сильным чувством преданности хозяевам, что предпочел принять на себя удар публичного осуждения, но не предать их. Его верность была неподвластна закону, и он не принимал во внимание тот факт, что его хозяева были всего лишь смертными со своими слабостями. Нас со Слейдом изумило то, что столь порочный человек руководствовался столь благородными мотивами.

— В 1848 году я оказался в эпицентре революции, захлестнувшей Европу, — продолжал Штайбер. — Король утратил популярность из-за того, что распустил конституционное собрание, состоявшее из его людей. Он без охраны ездил по городу, надеясь, что его храбрость предотвратит восстание. Вместо этого разъяренная толпа напала на него. Мне случилось оказаться поблизости, я в одиночку расчистил ему путь и помог скрыться за дворцовыми воротами.

Штайбер явно кичился своим героизмом.

— Король потерял сознание. Я на руках отнес его во дворец и там с удивлением обнаружил, что этот человек был лишь актером, игравшим роль короля. Настоящий король поблагодарил меня за храбрость, проявленную на службе. Он взял меня за руки, сжал их, — с восторгом вещал Штайбер, — и вспомнил меня как священника, чью проповедь он когда-то слышал. Я сообщил ему, что теперь являюсь инспектором полиции и тайным агентом, а также, воспользовавшись случаем, доложил о своих достижениях. Он оценил мои заслуги, назначив меня шефом берлинской полиции. Этим днем своей жизни я горжусь больше всего.

Я заподозрила, что высокая оценка короля хоть и возместила Штайберу неодобрение отца, но не полностью. Возможно, он так никогда и не пережил того, что отец выгнал его из дома, и его неутолимое стремление заслужить высокую оценку начальников обусловливалось необходимостью исцелить ту рану, которая никак не заживала. Эта необходимость и составляла уязвимую сердцевину жизни Штайбера.

— Я раскрыл и предотвратил множество заговоров против королевской власти, — говорил между тем Штайбер. — Слава о моем высоком профессионализме распространилась за границу. Главы других государств стали искать моей помощи в разоблачении членов тайных обществ. Одним из таких монархов оказался русский царь.

— Это объясняет, как прусский агент сделался главным царским шпионом, — вставил Слейд. — Я никак не мог этого понять. Но как вам удалось оправдать свой переход на службу к царю? Разве это не противоречило вашему долгу перед королем?

— Отнюдь, — сказал Штайбер. — Король одолжил меня царю в обмен на некую услугу.

— На услугу вроде военной поддержки со стороны России, полагаю, — догадался Слейд. — Но каким образом вы можете продолжать служить королю, если охотитесь за доктором Кавана и его оружием, чтобы передать их царю? Не ходите ли вы по лезвию бритвы?

— Напротив, я убиваю сразу двух зайцев. Король приказал мне отправиться в Англию, чтобы выследить членов Лиги коммунистов — революционного общества, основавшего свой штаб в Лондоне. Я внедрился в это общество и подружился с его лидером. Он страдает острым геморроем. Я представился врачом и достал для него чудодейственное лекарство. Принеся его ему домой, я украл список членов его организации. Их скоро арестуют. Если вам интересно, — добавил Штайбер, — лидера зовут Карл Маркс.

— Как вы можете так поступать? — с презрением спросил Слейд. — Разве у вас нет никакого сочувствия к людям, которых угнетают ваши хозяева?

— Сочувствия у меня — хоть отбавляй, — ответил Штайбер. — Я верю, что почвой, питающей их несчастья, является бедность и что, только покончив с бедностью, можно эффективно избавиться от подрывной деятельности. Нищету же можно победить, предоставив рабочим возможность лучшего образования, лучшей оплаты труда и обеспечив им более высокий уровень жизни. Но я осуждаю тайные заговоры и попытки свергнуть правительство. Изменения в обществе должны происходить в рамках закона и порядка, а не путем мятежей и насилия.

Его взгляды оказались более либеральными и человечными, чем я могла себе представить, но ни я, ни Слейд не могли согласиться с образом его действий.

— Неплохая речь, — сказал Слейд. — Но вместо того чтобы поступать в соответствии со своими убеждениями, вы сняли с себя всякую личную ответственность.

— Я изложил свои идеи прусскому двору, в результате чего приобрел там множество врагов.

— По вашим собственным словам, вы имеете доступ к главам многих европейских государств. Вы могли бы использовать свое влияние, чтобы убедить их покончить с бедностью. Вы же вместо этого стали ищейкой для безнравственных диктатур.

Гнев вновь вспыхнул в глазах Штайбера.

— Мы с вами не так уж отличаемся друг от друга. Вы тоже делали вещи, которые сами считаете недостойными, потому что исполняли приказ. На ваших руках крови не меньше, чем на моих. И ваша совесть не чище моей.

Слейд, плотно сжав губы, смотрел прямо перед собой на парящие далеко в небе облака. Я знала, что слова Штайбера больно ранили его, потому что в них была правда. Однако он сказал:

— Я — не такой, как вы. И докажу это, сделав вам предложение, которого вы не сделали бы никогда. Давайте вопреки верности начальникам объединим наши усилия, чтобы вывести из игры Найала Кавана и спасти мир.

Штайбер, ни минуты не колеблясь, ответил:

— Этого я сделать не могу.

Слейд посмотрел на меня, грустно улыбнулся и пожал плечами; он не особо ждал, что Штайбер согласится, но считал, что попробовать стоило. Теперь они оказались в тупике. Им никогда не удалось бы примирить свои разные представления о долге и чести.

В течение нескольких последовавших часов новизна впечатлений постепенно померкла, я устала от стояния у борта корзины и сидения на ее жестком полу. Чудовищная дань, которую пришлось заплатить за последние несколько ужасных дней, обессилила меня. Мои нервы не выдерживали постоянного рева двигателя; от яркого солнца кожа моя была опалена и болели глаза. Необходимость пользоваться ведром смущала до чрезвычайности. Фридрих и Вагнер пребывали в прострации от страха. Слейд и Штайбер больше не разговаривали, они молча помогали доктору Крику управлять аэростатом, но враждебность между ними была почти осязаемой. То, что у них в прошлом оказалось много общего, не прибавило Слейду симпатии к Штайберу. В других всегда больше всего ненавидишь то, что больше всего ненавидишь в себе. К тому же их разделяла слишком яростная ненависть и слишком много оскорблений, которые ни один из них не мог простить другому.

Сама я немного взбодрилась при виде живописного заката. Проплывая под облаками цвета лаванды по небу, окрасившемуся в оранжевые и красные тона, я испытывала восторг от близости к Богу. Но ночь опустилась быстро, и дальнейший полет проходил в темноте. Мы ориентировались по компасу и тусклому свету звезд, луны и фонарей, мерцавших на земле. Около восьми часов вечера мы наконец приблизились к Лондону.

Город казался неузнаваемым; раскинувшийся на многие мили, он был почти скрыт под покровом дыма, подкрашенного желтым светом тысяч фонарей, горевших вдоль улиц и в окнах домов. Я заметила несколько высоких башен и церковных шпилей, но единственной узнаваемой вехой оказалась Темза, чей черный, мерцающий в лунном свете изгиб делил город надвое.

— Где находится Великая выставка? — спросил Штайбер.

— В Гайд-парке, — ответила я.

— Но где он расположен? — спросил доктор Крик.

Пока они со Слейдом по очереди смотрели в бинокль, стараясь определить нужный курс, поднялся ветер. Баллон мотало из стороны в сторону. Корзина бешено раскачивалась. Я вцепилась в ее борт.

— Скоро мы будем вынуждены приземлиться, — сказал доктор Крик. — Если ветер еще хоть немного усилится, я не смогу управлять аэростатом.

Громкий резкий звук взорвал ночную тишину. Все насторожились.

— Кто-то стреляет в нас! — закричал Вагнер, бросаясь на пол рядом с Фридрихом.

Слейд, Штайбер, доктор Крик и я увидели фонтан красных звезд, вспыхнувший в небе. Последовали еще взрывы, и в небе расцвели новые «фонтаны», «колеса» и «букеты» из красных, зеленых и белых огней.

— Это фейерверк, — сказал Слейд.

Теперь, в свете огней, я увидела под ними, на земле, сооружение, которое посверкивало и отражало свет, как длинная, выструганная в форме креста глыба льда.

— Вон он, Хрустальный дворец! — сказала я, указывая рукой.


Глава тридцать восьмая | Невероятные приключения Шарлотты Бронте | Глава сороковая



Loading...