home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


* * *

Колокола на башне церкви святой Пульхерии пробили восемь. Огромная толпа собралась у ворот Ньюгейтской тюрьмы, чтобы посмотреть, как будет вершиться правосудие. Мужчины, женщины, дети теснились у ограды, установленной вокруг эшафота — помоста высотой и длиной в десять футов, примыкавшего к тюремной стене. На помосте находилась виселица, сооруженная из двух параллельных брусьев, поддерживавшихся двумя деревянными столбами. Под навесом на самом эшафоте стояли две скамьи. Мы со Слейдом сидели на галерее, предназначенной для привилегированных зрителей, среди государственных чиновников, придворных и их гостей. В преддверии жуткого зрелища меня подташнивало.

Мне никогда еще не доводилось присутствовать при повешении, хотя публичные казни были в Лондоне популярным развлечением.

— Тебе не обязательно на это смотреть, — сказал Слейд, из-за меня чувствовавший себя неуютно. — Мы можем уйти прямо сейчас.

— Я должна. Останемся.

Я знала, что для него важно увидеть завершающий этап своего расследования, и сама считала долгом стать свидетельницей итога, наступившего отчасти и моими стараниями. Это было моим долгом и как писательницы, чтобы суметь достоверно, не из вторых рук, рассказать эту историю читателям. Наблюдая за дамами и джентльменами, сидевшими вместе с нами, а еще пуще — за толпой внизу, я изумлялась тому, как весело они болтали и смеялись. Ни в ком не было ни малейшего признака печали, страха или хотя бы сдержанности, приличествующей событию, — сплошные сквернословие, веселье и пьяные дебоши.

— Это больше напоминает карнавал, — заметила я.

— Или римлян, явившихся поглазеть на бои гладиаторов, — согласился Слейд. — Кровавый спорт во славу закона.

Из ворот тюрьмы показались два шерифа и заняли места на скамьях непосредственно на эшафоте. Толпа немного притихла, теперь ее оглашал лишь ровный гул ожидания. Следующим вышел палач и встал возле виселицы. Затем появился пастор, сопровождавший лорда Истбурна.

Народ оживился, зашикал, мальчишки засвистели; многие, сняв шляпы, стали размахивать ими. Дамы и девочки зааплодировали. Мое внимание сосредоточилось на лорде Истбурне. Он был в официальном черном сюртуке; руки связаны за спиной; зубы плотно стиснуты; обычно красное лицо — мертвенно бледно. Поднимаясь по ступеням к виселице, он смотрел прямо перед собой. Казалось, толпа для него просто не существовала, он не слышал ее насмешек. Я сжалась, боясь, что он заметит меня, что мы встретимся взглядами, что я увижу ненависть и гнев, которые он должен испытывать по отношению ко мне из-за той роли, что я сыграла в его разоблачении.

Но лорд Истбурн игнорировал и галереи. Если он и заметил нас со Слейдом, то ничем этого не выдал. Он стоически занял место на крышке люка в центре помоста, под виселицей.

Толпа почти замолкла. Теперь тишину, установившуюся вокруг эшафота, нарушали лишь редкое покашливание, плач младенца да издали доносившийся приглушенный городской шум. Сердце у меня выскакивало из груди; я почти не могла дышать. Пастор спросил, хочет ли лорд Истбурн сказать свое последнее слово.

Он мог бы сказать, что виновен только в том, что не справился со своими амбициями и позволил себе действовать за спиной у королевы. Он мог бы напомнить, что пытался вывести Найала Кавана из игры и исправить то зло, которое сам породил. Он мог бы добавить, что, оставив меня гнить в тюрьме и позволив правительству считать Слейда предателем, не совершил преступления, заслуживающего смертной казни. Он мог бы выразить протест по поводу того, что его приговорили к смерти лишь потому, что кто-то должен был ответить за катастрофу, чуть не случившуюся на Великой выставке. И все это было бы правдой. Но никакие аргументы не могли изменить его судьбу.

Лорд Истбурн отрицательно покачал головой. Он не желал унижаться перед отбросами общества. Он стоял прямо и гордо, пока пастор читал молитву, но я сидела достаточно близко, чтобы видеть, как он дрожит. Палач надел ему на голову белый хлопчатобумажный колпак и завязал лицо муслиновым платком, который колыхался в такт его дыханию. Потом накинул веревку ему на шею и затянул петлю, после чего наклонился и вытащил штырь, удерживавший крышку люка.

Крышка откинулась внутрь, под лордом Истбурном разверзлось прямоугольное отверстие.

И он провалился в него фута на два.

Петля мгновенно затянулась. Я вздрогнула, услышав, как он издал свой последний хрип и как хрустнула его шея.

Голова в белом колпаке склонилась набок, тело дернулось в предсмертной конвульсии и застыло. Одежда свободно повисла на нем, словно внутри нее внезапно образовалась пустота. С перекладины свисал труп.

Толпа пришла в неистовство. Люди орали, топали ногами и завывали. Полиция стала оттеснять их от ограды. Я почувствовала такую слабость, что буйная сцена волнами поплыла перед моими глазами.

Слейд взял меня под руку.

— Пойдем отсюда.

Когда мы уже ехали в карете между двумя потоками расходившихся от Ньюгейтской тюрьмы людей, я немного пришла в себя и сказала:

— Я думала, почувствую удовлетворение от того, что лорд Истбурн получил по заслугам за свои деяния. Но я его не почувствовала. — В сердце у меня были пустота и ощущение скорее незавершенности дела, чем возданной справедливости. — У меня такое чувство, будто смерть — недостаточное наказание и будто я тоже совершила злодейство, потому что участвовала в лишении человека жизни, на что, как мне начинает казаться, никто не имеет права, даже если речь идет о предателях и убийцах.

— Я знаю, — ответил Слейд. — Каждый раз, присутствуя на казни, я чувствую то же самое. Казнь — это осуществление принципа «глаз за глаз», но это не всегда утоляет жажду мести. Она может терзать тебя даже после смерти преступника, когда он уже — вне пределов досягаемости. — Суровость омрачила черты его лица, изможденного пережитыми испытаниями. — А в данном случае лорд Истбурн — не единственный виновный и не больше всех заслуживавший наказания.

Я согласно кивнула, расстроенная не меньше, чем он: Вильгельм Штайбер оставался на свободе.

— Кстати. У меня есть кое-какие новости о Штайбере, — сказал он, доставая из кармана письмо, полученное утром, и вскрывая конверт, — из Министерства иностранных дел. Они искали Штайбера, прочесывая Уайтчепел и расспрашивая иностранцев-беженцев. Один из их информаторов видел Штайбера на борту корабля, направлявшегося в Касабланку. Его упустили. — Я была разочарована, но не удивлена. — Лучше бы я убил негодяя! — с горечью воскликнул Слейд.

— Ты стоял перед трудной дилеммой и сделал правильный выбор, — напомнила я ему. Любовь ко мне заставила его пожертвовать своей местью, а кроме того, он предпочел благо многих людей собственному желанию получить долгожданное удовлетворение.

— Да… — задумчиво согласился Слейд.

Я знала, что он снова и снова обдумывает события прошлого вечера, пытаясь решить, мог ли он поступить по-другому, и добавила с глубокой убежденностью:

— Сделай ты один неверный шаг — все могло бы обернуться иначе. Если бы ты убил Штайбера, вероятно, ты не сумел бы спасти всех нас.

Выражение лица у Слейда было скептическим, но в конце концов он смирился.

— Может, и сумел бы. Но какой смысл обсуждать это? Теперь мы уже никогда этого не узнаем. Все кончено.

— Да, — облегченно подтвердила я. — Если Англия и Россия когда-нибудь вступят в войну, мы сможем с удовлетворением сказать, что оружие Кавана не будет в ней использовано ни той, ни другой стороной. Пусть Штайберу и удалось улизнуть, но мы теперь должны подумать о своем будущем. — Этот вопрос мы обсуждали всю предыдущую неделю и решили: первое, что мы обязаны сделать, это лично рассказать о нашем браке моему отцу. Более того, я хотела настоящей свадьбы, венчания у меня дома, в нашей церкви. — Давай сегодня же отправимся в Гаворт.

Но Слейд не слушал. Он читал распечатанное письмо, и странное выражение радости, смешанной с тревогой, все отчетливей обозначалось на его лице.

— Что там? — спросила я.

— Я восстановлен в должности. Теперь я снова — агент Министерства иностранных дел.

— Но это же хорошая новость! Правда? — воскликнула я радостно, потому что знала: это то, о чем он мечтал; ему возвращены честное имя и доверие короны.

Отложив письмо, он обхватил руками мои ладони. Я поняла все по муке, затаившейся в его взгляде. Из моих глаз брызнули слезы:

— О нет!

— Да, как бы горестно ни было мне говорить это. Плохая новость состоит в том, что меня посылают на выполнение очередного задания.

Я прижалась к нему в тщетной попытке удержать подле себя, но его звал долг. Он обязан был дать ответ, и я знала, каким он будет. Работа была у него в крови, как у меня — сочинительство. Я не могла требовать, чтобы он отказался от своего призвания. Три года тому назад, прося выйти за него замуж, он предложил это, но я не приняла такой жертвы; сама же я не могла покинуть Гаворт. Единственным возможным компромиссом было — жить врозь, что не устраивало ни меня, ни его. Теперь, когда мы поженились, я была обязана перенести разлуку.

— Очередного задания — где? — слабым голосом спросила я. — И какого?

— Этого я не могу тебе сказать, — ответил он. — Это государственная тайна. Я и сам не узнаю этого, пока не взойду на корабль.

— И когда это должно случиться?

Слейд горестно вздохнул:

— Завтра утром.

Я запаниковала:

— Но ты ранен! Как они могут снова впрягать тебя в работу так скоро?!

— Моя рана несерьезна. Она заживет, пока я буду добираться до места, где бы оно ни находилось.

— Неужели после всего того, что претерпел ради Англии, ты не заслужил передышки? — с негодованием сказала я. — Ты не можешь попросить о ней?

— Боюсь, что нет.

— Может, если мы сообщим твоим начальникам, что мы молодожены, они подарят нам немного времени побыть вместе?

— Не подарят. Сама королева приказала, чтобы я немедленно отправлялся на выполнение этой миссии.

Я припомнила колкое замечание королевы относительно моего бдения у постели раненого Слейда в ту ночь в Букингемском дворце. Она не сомневалась в нашей любовной связи, хоть и не знала, что мы женаты. А еще я вспомнила, как она разозлилась, когда я явилась к ней с известием о Найале Кавана, Вильгельме Штайбере и лорде Истбурне, стоявшем во главе всего, хотя, не сделай я этого, все могло обернуться куда хуже. Она винила меня в едва не случившейся на Великой выставке катастрофе и не могла простить моей невольной причастности к тому, что три года назад ее дети оказались в опасности. Она была вынуждена снова объявить меня героиней, но и нашла очень личный способ наказать.

— Она отсылает тебя за границу, чтобы разлучить нас! — Я была так разгневана, что забыла обо всяком почтении, которое должна была испытывать к королеве. — Жестокая, мелочная, злобная гарпия!

Слейд отпрянул, пораженный моей вспышкой.

— Я не верю, что она на это способна.

— Конечно, не веришь. Ты — мужчина. А я — женщина и знаю, на что способны женщины по отношению к другим женщинам, которых они ненавидят.

— Пусть так, тебе виднее, — сказал Слейд, явно желавший избежать спора. — Но в любом случае я не могу ослушаться приказа Ее Величества.

Я тоже не могла. Я помешала осуществить злодейский план Вильгельму Штайберу, я разоблачила лорда Истбурна и обезвредила бомбу Найала Кавана, но перед лицом королевы я была бессильна. Весь гнев, все отчаяние и вся сердечная боль, накопившиеся во мне за время этого приключения, — все разрядилось рыданиями.

— Я только что нашла тебя и тут же теряю снова!

— Я уезжаю не навсегда, — возразил Слейд, хотя вид у него был не менее несчастный, чем у меня.

— А что, если ты не вернешься? — Этот страх не давал мне жить три года.

— Я вернусь. Обещаю. — Слейд обнял меня, положил мою голову себе на грудь и заговорил нежно и страстно: — Мы — муж и жена. И никакая судьба не сможет разлучить нас навечно. — Пока карета несла нас через Лондон в последний раз и я беспрерывно рыдала, он целовал мои волосы. — Но сейчас ведь я здесь. И мы сделаем наш последний день и нашу последнюю ночь такой, чтобы запомнить ее на всю жизнь.


* * * | Невероятные приключения Шарлотты Бронте | Эпилог



Loading...