home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 14. Праздник маиса

Веселый щебет проник в сновидение Изабель. Птичка порхала у нее над головой, крыльями рисуя в небе радугу. Послышался детский смех, и, окруженный ореолом яркого света, перед ней возник Габриель. Еще мгновение – и собачий лай заглушил и щебет птиц, и смех мальчика. Изабель медленно открыла глаза и какое-то время смотрела на потолочные балки. Удивительно, но собака все еще лаяла, а вот Габриель и птицы умолкли.

– Габи, сделай так, чтобы пес замолчал! – попросила она.

Было очень жарко, влажная ночная рубашка прилипла к телу. Она повернула голову и посмотрела на кровать Мари. Пусто…

– Габи?

Повернувшись на другой бок, она тут же уткнулась носом в чью-то густую шевелюру и едва успела заглушить ладошкой крик: рядом с ней на кровати спал Александер!

– Ты как тут оказался?

Несколько секунд – и она вспомнила события вчерашнего вечера. Неужели они с ним… Господи! Нет-нет, ничего ведь не было! Должно быть, Александер перебрался на кровать, пока она, Изабель, спала. Но как же это некстати! Что подумал Габриель, когда проснулся и увидел свою мать в кровати с чужим мужчиной? А Мари? Она наверняка решила, что…

– Мамочка, – прошептал Габриель ей в ухо, – можно я пойду поиг’аю с Отемин и собаками?

Изабель села на постели и первым делом удостоверилась, что мужчина с ней рядом выглядит прилично. Отметив про себя, что штаны, которые она вчера не стала с него снимать, до сих пор не высохли, она вздохнула с облегчением. Габриель улыбался во весь рот. Казалось, мальчик не придал никакого значения присутствию Александера в кровати у матери, как если бы это было совершенно естественно.

– На улице так хо’ошо! Можно мне пойти погулять? Я даже сам оделся, посмот’и!

– А где Мари?

Изабель все еще чувствовала себя неловко. Она обвела комнату взглядом.

– Ушла помогать Микваникве.

– Микваникве вернулась? Уже?

– Ну да! Вче’а ночью в лесу кто-то поте’ял маленького р-р-ребенка, а она нашла!

– Вот и замечательно! Ты хочешь пойти проведать малыша?

– Нет, у меня есть дело! Я пойду на поле помогать Ф’энсису и Стюа’ту!

– На поле?

– Ты забыла? Сегодня п’аздник маиса! Сначала мы обо’вем початки, а потом будем их чистить!

– И который сейчас час? Солнце уже высоко?

– Над высоким дубом!

– Неужели уже так поздно?

– Так можно я пойду?

– Конечно!

Она упала на кровать и закрыла глаза. Дверь скрипнула и осторожно закрылась. Странно… когда Габриель торопится, он обычно громко хлопает дверью.

Разговор полушепотом и ее движения разбудили Александера, и он зашевелился. Уловив запах любимой женщины, которая, судя по всему, была рядом, он с наслаждением вдыхал его снова и снова.

– A ghr`aidh mo chridhe… Och! Ma heid![149]

Он обхватил голову руками.

– Если голова у тебя и болит, Александер Макдональд, то ты сам виноват!

– Dinna be sae harsh, wemen…[150]

– Хочу тебе заметить, что я не приглашала тебя в мою постель!

– На полу спать жестко, а у тебя такая мягкая постель! К тому же Габриель спал с Мари, и я подумал: кровать широкая, места хватит и на двоих…

– Хорошо еще, что тебе не пришло в голову прыгнуть на меня сверху!

Он засмеялся, но смех перешел в стон.

– Тут ты не права! Откуда тебе знать, что приходило мне в голову, а что – нет?

– Ах ты, старый… развратник! Если так, почему же ты сдержался?

– Голова болела.

Он поморщился.

– Неужели? – поинтересовалась она, намеренно повысив голос. – Это правильно, ничего лучшего ты и не заслуживаешь. Надо же такое придумать! Влезть ко мне в постель… Да за это мне надо бы отхлестать тебя по щекам, заставить тебя…

Он ждал продолжения, но его не последовало. Признаться, невзирая на головную боль, только ценой огромного усилия он не лег на нее и не… Он понимал, что время еще не пришло, и довольствовался тем, что смотрел на нее, вдыхал ее аромат, слушал, как она спит, и… видел сны, в которых она тоже была рядом.

Солнечный луч пробился сквозь пыльное стекло и упал на волосы Александера, разметавшиеся по набитой утиным пером подушке. Мужчина передвинулся так, чтобы свет не попадал в глаза. Изабель смотрела на эту блестящую шевелюру, такую темную в сумерках и отливающую бронзой на свету. «Каков хозяин, таковы и волосы, – подумала Изабель. – Александер, не надоело ли тебе жить в темноте?»

– Изабель, – с усилием проговорил Александер, массируя большими пальцами свои веки, – я почти не помню, что было вчера вечером. Я поставил тебя в неловкое положение? Сделал что-то, что тебя напугало или рассердило?

– Ну, если не считать, что ты устроил порку, потом исчез на полдня, чтобы ввалиться в мой дом посреди ночи мертвецки пьяным…

Из пересохшего горла Александера вырвался хрип. По лицу шотландца было видно, что ему стыдно.

– Не смотри на меня так! Или ты радуешься, что мне плохо?

– А почему бы мне сейчас и не радоваться? Ах да, я забыла, ты еще каялся, что так жестоко наказал своего ребенка!

– Это все?

– Нет! Потом ты лег на полу и бормотал что-то про улиток. А потом заснул. Кстати, я и не думала, что ты так громко храпишь!

– М-да…

– А теперь объясни мне, при чем тут улитка?

– ’T is a bluidy rainy day!

– Ты побьешь меня, если я попрошу это перевести?

– Это означает «противный дождливый день»[151].

Александер выругался про себя. Он не собирался признаваться Изабель в том, что чувствует себя хуже, чем моллюск в «Улиткин день»[152]! Последовало продолжительное молчание, нарушаемое лишь звуками с улицы. Через какое-то время Александер открыл глаза и покосился на женщину, лежащую с ним рядом. Она уставилась в потолок, сердито сжав губы. Похоже, какая-то мысль не давала ей покоя.

– Было бы справедливо, если бы теперь я отлупила тебя ремнем, старый пьяница!

– Можешь не стесняться! Лупи на здоровье, у меня все равно нет сил отбиваться!

– Как и у Габриеля!

– Och! Изабель, хватит об этом!

– Нет, не хватит! Ты не имеешь права бить моего сына!

– Напомню тебе, что он и мой сын тоже! Och! God damn heid! Габриель должен понимать… Он должен понимать, что каждый поступок имеет последствия!

Изабель сжала кулаки так, что ногти впились в кожу.

– И без ремня этого никак не объяснить? Или ты считаешь, что порка – лучший метод? Думаю, тебя в детстве часто били, поэтому теперь ты решил поступать так же!

– Stop it!

Александер привстал на локте и сердито посмотрел на Изабель. Она выдержала взгляд, чувствуя, что ее собственное сердце начинает биться быстрее. Еще мгновение – и она быстро повернулась к нему спиной, взволнованная скорее его близостью, чем приводимыми им доводами. С улицы послышался громкий смех, затем лай собак, и напряжение между ними спало.

– Как он? – спросил Александер после продолжительной паузы.

– Если вспомнить, что ему пришлось пережить, нормально, – ответила Изабель язвительным тоном.

– Что ему пришлось пережить? Aye!

– Телесная боль – не самое страшное следствие наказания, Алекс, – добавила молодая женщина, смягчившись.

Александер лег на подушку, стараясь не двигаться резко, чтобы боль не усилилась. Нахлынули мучительные воспоминания – те самые, которые так терзали его вчера, когда Габриель уже был наказан. Это случилось на берегу озера Ливен в такой же дождливый день, как вчерашний. Тогда тоже разыгралась гроза, и его родные пролили столько слез… Это был его первый «улиткин день».

– Когда мне было одиннадцать, – начал он медленно, – мой отец выпорол меня за непослушание так, чтобы я запомнил на всю жизнь. И я запомнил. Дождь шел всю ночь и кончился только на рассвете. Но небо все равно было серое и тяжелое. Мы с другом Тимом хотели пойти порыбачить. Брат Тима Эндрю, который был чуть постарше, чем мы, отказался. Нам, детям, было запрещено ходить на озеро в плохую погоду, особенно если собирался дождь. Но я решил, что раз дождь закончился, то можно и пойти. Моя племянница Марси, старшая дочка моего родного брата Дункана Ога, и маленький Брайан, ее младший братик, надумали составить нам компанию. Марси хорошо управлялась с удочкой и знала все рыбные места. На берегу мы вытащили из укрытия лодку. Сначала все шло нормально, но потом поднялся ветер и наше суденышко закачалось. Тим испугался, маленький Брайан стал плакать. Марси стала грести к берегу и успокаивала их как могла. Я тоже уговаривал приятеля и братика, что все обойдется, но слова не помогали. Потом Брайан вдруг стал размахивать руками и звать маму. Я встал и потянулся его обнять. Волны ударяли о лодку сбоку… И я думаю, что из-за этого моего движения… В общем, лодка опрокинулась. Потом все закрутилось, как в кошмаре. Помню, как вода заливалась мне в нос и рот, как соль обжигала горло, глаза… Тогда я еще очень плохо плавал. Я стал искать, за что бы уцепиться. Рядом оказалась Марси. Она плавала отлично. Я схватился было за нее, но она держала маленького брата…

Словно во сне, перед мысленным взором Александера возникли тела племянницы и племянника. Они лежали на песчаном берегу – покрытые липкой тиной, глядя широко раскрытыми глазами на небо, на котором отныне пребывали. Он нервно кашлянул.

– Тима, Эндрю и меня публично высекли. По тридцать ударов палкой досталось моим друзьям, а мне – пятьдесят, потому что я был зачинщиком и я подтолкнул остальных к непослушанию. Это был первый раз, когда отец так сильно меня бил. Боже, как же мне было больно! Мне казалось, что все мои кости переломались. А потом, уже вечером, отец пришел поговорить со мной. Сначала он меня ощупал, убедился, что у меня нет переломов, а после спросил, чего бы мне хотелось больше всего на свете. Момент для такого вопроса, казалось, был неподходящий. Я подумал, что ему, наверное, стыдно и он хочет сделать мне приятное, хочет, чтобы я поскорее забыл о наказании. Наивный, я ответил, что с радостью пошел бы на охоту в горы. А он посмотрел мне в глаза и сказал: «Да, пятьдесят ударов палкой – слишком малое наказание за две утраченные жизни. Ты согласен?» Не понимая, к чему он клонит, я кивнул. Он долго сидел молча, а потом вынес свой вердикт: на охоту я не буду ходить целый год.

Александер до сих пор помнил каждое слово отца: «Твоя мать права. Телесные наказания порождают только злопамятство. Боль мешает человеку осознать, как дурно он поступил. Наказания бывают разные. Тебе придется искупить свою вину, мой сын! И ты должен извлечь из этого урок. Непослушание – это бесчестие для клана, понимаешь? Это значит, что ты не испытываешь уважения к отцу и к главе всего клана. Последствия, как ты убедился сам, могут быть ужасными. Прощение можно заслужить, только если ущерб будет возмещен. Но в твоем случае это невозможно. Александер, ты должен извлечь урок из этой трагедии. Поэтому, начиная с сегодняшнего дня, тебе целый год строжайше запрещено ходить на охоту. У тебя будет время осмыслить, что ты сделал. И не думай, что это решение доставляет мне удовольствие, Аласдар. Я делаю это, потому что люблю тебя, мой сын…»

Наказание было тягостным. Год без охоты – это ведь так долго! Но что это в сравнении с гибелью Марси и маленького Брайана? Сегодня Александер понимал отца много лучше, чем когда ему было одиннадцать. Эта история случилась за несколько месяцев до трагического случая, повлекшего за собой смерть дедушки Лиама. Год еще не прошел, а он снова не послушался отца… И последствия этого непослушания оказались ужасающими.

– Последствия наших поступков… Они могут разрушить нашу жизнь, – сказал он вслух. – Могут превратить наше существование в кошмар. Я это знаю и не желаю такой участи для Габриеля. Ты могла утонуть! И тогда он всю жизнь носил бы на совести такой страшный груз!

Александер сел на постели и провел рукой по лицу, вытирая слезы. Он снял часть груза со своей души, и это было только начало. Растроганная до глубины души, Изабель протянула к нему руку и тронула за колено. Он вздрогнул и еще сильнее сгорбился.

– Как и моя мать, ты права, Изабель. Телесные наказания порождают только злопамятство и презрение, – прошептал Александер. – Но ничего другого мне в голову тогда не пришло. После смерти Марси и Брайана мой отец больше не поднимал на меня руку, хоть я раз сто заслужил суровое наказание. А я сам… Господи, что я наделал?

Он с трудом сглотнул, сделал глубокий вдох, потом ударил кулаком по матрасу и выругался.

– Если сын ненавидит меня так же сильно, как я себя презираю…

– Не думаю, что он тебя ненавидит, Алекс. Габриель на тебя не сердится. Конечно, его никогда так сурово не наказывали, но, как ни странно, мальчик считает, что он это заслужил.

– Я никогда больше не буду его бить, mo chreach. Никогда! Клянусь!

Он повернул к Изабель свое искаженное душевной болью лицо.

– Хорошо, Алекс, я тебе верю.

– Мне раньше не приходилось думать о ком-то, кроме себя, понимаешь? Нужно время, чтобы привыкнуть. Жить втроем – это не то что в одиночку! Жить, жить и вдруг узнать, что у тебя есть ребенок! Получается, я пропустил столько всего важного – его рождение, детство… Но знала бы ты, как мне хотелось… A Dhia! Как мне хотелось, чтобы вы были в моей жизни! Она была такой пустой… без вас!

Александер осекся. Привстав на колени, Изабель бережно обхватила его голову руками, прижалась лбом к его лбу, чтобы заглянуть в растревоженные душевными терзаниями озера его глаз. Она все еще сердилась на своего шотландца, но теперь понимала его лучше. Грустно было осознавать, что жестокость стала для него единственным способом снять хотя бы малую часть бремени со своей души. Она понимала, что сейчас лучше ни о чем не спрашивать, ничего не говорить. Она просто кивнула, давая понять, что тема закрыта.

– Ты нужна мне, Изабель! И Габриель тоже нужен! Вы – единственное, что у меня есть. Но я не умею быть отцом, a ghr`aidh. Тем не менее одно я знаю точно – сын мне так же дорог, как и моя жизнь. Когда я понял, что плотину прорвало и что Габриель там, на пруду… Mo chreach! Я чуть не умер! Как будто нож в сердце… Боже, какая была боль! A Thighearna mh Даже пытки ирокезов – и то были…

Он замолчал. Изабель застыла от ужаса. Неужели Александера пытали? Когда она закрыла глаза, чтобы удержать готовые брызнуть слезы, он заговорил снова:

– Знаешь, мне часто приходило в голову, что Господь заставляет меня дорого платить за все, что дает мне. И вот в тот миг я подумал…

Изабель хотелось узнать больше, однако она не осмеливалась спросить. Она решила, что лучше будет попробовать его утешить.

– Алекс, Габриель цел и невредим! Это правда, он нас здорово напугал. Но с ним ничего не случилось! Посмотри на меня! Я тут, с тобой… и благодаря тебе.

– Да, ты тут… о Изабель! Знала бы ты, как часто мне казалось, что ты – сон, что наша любовь – всего лишь несбыточная мечта!

Гнев понемногу оставлял обоих, уступая место другому чувству – такому же могущественному, но куда более благотворному для души. Пальцы Александера пробежали по ноге Изабель, потом осмелели и поднялись по бедрам к ее талии. Легко коснувшись грудей, они наконец добрались до плеч и мягко их сжали.

– Я могу прикасаться к тебе, – выдохнул он. – Ты – настоящая!

Изабель закрыла глаза и понемногу отдалась ласкам мужчины, который был в ее постели. Пальцы соскользнули с плеч только для того, чтобы утонуть в ее волосах. Она почувствовала у себя на щеке теплое дыхание. Волосы приятно щекотали ей щеку. И этот мускусный, с земляной ноткой мужской запах…

И тут Изабель охватила паника. Несмотря на то что смерть Пьера казалась ей такой далекой, она вдруг задалась вопросом: неужели прикосновения Александера дают ей те же ощущения, что и прикосновения покойного супруга, или сейчас все по-другому? Эти опасения мешали ей отдаться ощущениям по-настоящему. Что, если на поцелуи Александера ее душа и тело отзовутся так же, как в свое время они отзывались на поцелуи Пьера? Что, если она больше не услышит божественную музыку, как в те давние дни, когда они с Алексом любили друг друга? Что, если в момент экстаза она произнесет имя Пьера? Изабель прекрасно понимала, как Александеру будет больно. И что тогда случится с ними, с их любовью?

Касаясь губами ее виска, Александер прошептал молодой женщине на ушко:

– Вспомни мельницу! Разве тебе не хочется, чтобы все снова было так же, как тогда?

– Хочется…

Ответ сорвался с губ прежде, чем она успела подумать. Удивляясь своей смелости, Изабель погладила Александера по ягодицам, и он прижался к ней нижней частью живота, чтобы она ощутила его желание.

– Вспомни ту лунную ночь на лесной опушке! Вспомни наши клятвы!

– Я помню.

– Изабель, в это трудно поверить, но временами я говорил себе, что, если бы не наша разлука, я бы умер, так и не узнав, как я тоскую по тебе, когда ты не рядом… A ghr`aidh… Tha gaol agam ort, nis agus daonnan[153]. Ты – белая птица, которая прогоняет серые тучи после долгого плавания по бурному морю! Ты – бархатный лепесток лилии среди шипов… Ты… нет таких слов, чтобы это описать… чтобы описать, что ты есть для меня…

– Молчи!

Изабель тихонько прижала пальчик к его губам. Больше ничего не надо было говорить. Ей хотелось насладиться моментом в тишине. К чему отрицать? Любовь никуда не делась, она по-прежнему порождала трепет и блаженство. Словно тысячи бабочек щекочут ее кончиками своих легких крыльев… Она это чувствовала, он тоже. В голове зазвучала прекрасная музыка. Словно по волшебству, все узлы на сердце распались, рассеялись злость и горькие воспоминания. Эта музыка очистила ее душу, освободила от сомнений разум.

Словно два магнита, их губы потянулись друг к другу, соприкоснулись. Они стирали слезы и страдания. Жадные и требовательные, они брали, не спрашивая, и лишь призывали к молчанию. Воссоединившись, мужчина и женщина вкушали вновь обретенное счастье…

– Мама?

Музыка смолкла в один миг, бабочки разлетелись. Изабель вздрогнула.

– Ой!

Она быстро отодвинулась от Александера, схватила одеяло и стыдливо натянула его до самого подбородка.

– Габи! Как ты тут оказался? Неужели нельзя было постучать, прежде чем войти? Разве воспитанные мальчики так себя ведут?

Круглыми от изумления глазами мальчик посмотрел сначала на мать, потом на мсье Александера. Он знал, что невежливо мешать взрослым, когда они беседуют… ну, или заняты чем-то еще. Он уяснил это, когда вбежал однажды к родителям в спальню и застал отца ищущим булавку для галстука под юбкой у мамы. И как только он умудрился уронить туда булавку? Но если папа Пьер так сказал… Странно только, что в тот момент лицо у папы было такое же красное, как и у мсье Александера сейчас. Габриель нахмурил брови. Неужели и он потерял булавку для галстука? Но ведь здесь мужчины не носят галстуки! Потупившись, мальчик ответил:

– Я стучал.

– Хм… Значит, я не услышала. Ну, что такого срочного ты хотел мне сказать?

Изабель тоже покраснела от стыда.

– Мун’о поп’осил пе’едать вам, что с Микваникве все хо’ошо и что у нее тепе’ь есть маленький мальчик. А еще он хотел сп’осить, в по’ядке ли мсье Александер-р-р.

– В порядке ли мсье Алекс? Конечно, он в порядке!

Она не знала, что еще сказать, так ей было неловко перед сыном. И тут Александер расхохотался. Еще минута, и Габриель застал бы их за более интригующим занятием…

– Иди и скажи Мунро, что я сейчас приду!

Мальчик задумчиво покусывал губку. Наконец он посмотрел на них из-под насупленных бровей и спросил:

– Ты опять меня накажешь?

Александер даже поперхнулся от неожиданности. Откашлявшись, он ответил серьезным тоном:

– Думаю, одного раза достаточно, если урок усвоен.

– Усвоен! Я всегда буду слушаться, обещаю!

– Не обещай, мой мальчик! Ты нарушишь это обещание, и не раз! Ты ведь еще ребенок! Но не забывай, что одно дело – пойти самовольно гулять на пруд и совсем другое – устроить потоп!

Александер взъерошил мальчику волосы. Тот внимательно смотрел на него своими голубыми глазами, и личико у него было виноватое. Эти глаза! Его сын… Макдональд. Это его, Александера, кровь течет у него в жилах. Александеру вдруг захотелось закричать об этом так громко, чтобы весь мир услышал. Этот мальчик – его сын, он будет носить его фамилию.

– Ты будешь любить меня после того, что я сделал?

Александер от изумления открыл рот, но не смог ничего сказать, так растрогали его слова мальчика. Скомкав рукой простыню, которой он машинально прикрыл свое возбужденное естество под штанами, он только и смог, что кивнуть. Обрадованный Габриель широко улыбнулся, продемонстрировав два коренных зуба, которые прорезались накануне, и симпатичные ямочки на щеках, потом повернулся так, что взметнулись рыжие вихры, и убежал.


* * * | Река надежды | * * *



Loading...