home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 19. Возвращение к истокам

Изабель слушала, как в соседнем помещении, которое теперь служило не только художественной мастерской, но и классной комнатой, Габриель повторяет алфавит. Несмотря на занятость, мсье Лабонте любезно согласился взять мальчика в ученики на зимние месяцы, чтобы обучить его чтению и письму. Правда, Изабель сомневалась, что к весне сын научится писать свое имя на бумаге: он постоянно путал буквы «m» и «n» и часто забывал при письме о букве «у». Он у нее такой рассеянный!

Она поплотнее закуталась в шаль и попыталась погрузиться в чтение. Слова проплывали перед глазами в сероватом свете февральского утра. Сегодня ей было особенно трудно сосредоточиться, поэтому постоянно приходилось возвращаться к прочитанному. Через некоторое время она захлопнула книгу и негромко произнесла:

– Мой дорогой Руссо! Простите, но я не смогу сегодня составить вам компанию! Вам довелось познать одиночество и страдать от непонимания, поэтому вы поймете мое настроение и не станете на меня сердиться!

Она положила «Новую Элоизу» на сундук со столовым серебром, которое до сих пор не распаковала. А зачем? Ей не хотелось загромождать дом вещами – обстановка ее городского дома и без того действовала ей на нервы.

Молодая женщина встала и прошлась по гостиной, потирая замерзшие руки. Каблуки ее туфель стучали по холодному паркету. Зима выдалась морозной. Они не успели запастись дровами, поэтому приходилось экономить те, что Базиль заказал еще осенью. До возвращения хозяйки отапливались всего три комнаты, но Изабель не жаловалась. По крайней мере здесь, в отличие от Ред-Ривер-Хилла, ветер не свистит, проникая сквозь щели в плохо законопаченных окнах!

Она остановилась перед накрытым старой простыней клавесином, положила руку на крышку, закрыла глаза и предалась грустным воспоминаниям о доме, который некогда стоял на холме над Красной рекой.

– e, f, g, h, i, j, k, l, n, m, o…

– Мсье Ларю!

Восклицание учителя вернуло Изабель к действительности. Она улыбнулась, представив, как сын вздыхает от досады.

– M, N, O, P…

– Уже лучше! А теперь расскажите алфавит с самого начала и постарайтесь не ошибаться!

– Och!

Было печально слышать из уст Габриеля восклицание, которое она привыкла слышать от его отца. Пальцы ее судорожно смяли простыню. Показался полированный угол инструмента. Она с минуту смотрела на розу, украшенную витым золоченым орнаментом. Как же давно она не прикасалась к своему клавесину!

Сдернув простыню на пол, Изабель долго смотрела на музыкальный инструмент, формой похожий на развернутое крыло птицы. Помнится, в детстве она искренне верила, что из-за этого сходства клавесин и умеет петь. Отец же часто повторял: «Еще бы! Ты, моя капустка, так умело щекочешь клавиши, что он просто не может не петь!»

Изабель обошла вокруг инструмента, лаская пальцем арабески, которыми он был украшен. Натолкнувшись на ножку табурета, она посмотрела вниз и только теперь заметила, что лак в нескольких местах стерся. Изабель нахмурилась.

– И ты тоже стареешь!

Она пододвинула табурет, села и задумалась. Прошло много лет с тех пор, когда она в последний раз играла на инструменте. И все же она рискнула снова прикоснуться к нему, чтобы что-нибудь сыграть. Для этого даже необязательно было поднимать крышку инструмента! Плавным движением она опустила руки на клавиши и заиграла концерт Баха.

– Наверное, это нужно играть октавой выше!

С помощью рычажка Изабель изменила регистр, и пальцы снова заскользили по клавишам. Теперь стало очевидно, что некоторые клавиши попросту немы. Изабель решила заглянуть под крышку. Так и есть! Прямо на струнах лежит конверт! Она взяла находку, села и прочла имя адресата: «Для Изабель».

Узнав тонкий разборчивый почерк матери, она испытала смешанные чувства. В конце лета она получила от Ти-Поля письмо, доставленное последним судном, которое прибыло из Франции. Брат сообщал сразу две важные новости: он собирался жениться и переехать на новое место. Его избранницей стала Жюльена Мофис, дочь младшего лейтенанта Орлеанского рейтарского полка. Бедный Поль! Он с детства мечтал о славе военного! Хотя, пожалуй, он сделал все, чтобы приблизиться к предмету своих чаяний: поступил учиться на военного инженера в коллеж города Мезьер и в скором времени должен был получить диплом и уехать на Антильские острова, где ему предложили принять участие в восстановлении форта Бурбон. Но вместе с добрыми новостями пришла и печальная: 8 июня в возрасте пятидесяти четырех лет их мать угасла в стенах холодного, промозглого монастыря в окрестностях Ла-Рошели.

Не сводя глаз с пожелтевшей бумаги, Изабель наклонила голову и представила лицо матери. Она запомнила ее красивой и холодной – такой, какой Жюстина была всегда. Мать стояла под мелким дождем рядом с повозкой, нагруженной багажом, который отправлялся в Квебек. Она поцеловала ее, свою дочь, в последний раз. Щеки у нее были мокрые. Изабель даже показалось, что не столько от дождя, сколько от слез. Может, мать плакала, потому что знала – они никогда больше не увидятся? Или потому, что ей не суждено было увидеть внука? И все же отвращение к этой стране взяло верх над кровными узами. Нет, не может быть, чтобы Жюстина плакала!

Пожелтевший листок бумаги хрустнул, когда Изабель его развернула. В самом верху стояла дата: 18 июля 1761 года. Изабель пробежалась глазами по строчкам. В нескольких местах чернила чуть расплылись и бумага была покорежена, словно на нее капнули водой. Слезы волнения? Она встала, подошла к окну, где света было больше, и стала читать.


Моя дражайшая дочь!

Когда Вы будете читать эти строки, я, вне всяких сомнений, буду уже на борту судна, плывущего к берегам моей родины. Приготовления к отъезду почти закончены, и остается лишь упаковать мелочи, которые понадобятся в пути. Я долго мечтала вернуться во Францию, но, должна Вам признаться, сегодня, когда я об этом думаю, мне становится грустно.

«Наверное, это старость», – говорю я себе. Но нет, в глубине души я знаю, что причина в другом. У меня тяжело на сердце, потому что…


В этом месте почерк стал неразборчивым, но уже на следующей строке буквы выстроились, четкие и стройные, как солдатики. Вероятно, мать взялась за перо после некоторого перерыва.


После возвращения в Квебек у меня было достаточно времени, чтобы подвести итог своей жизни. И она представилась мне пугающе пустой. Винить в этом я могу только себя. Я сама творец собственного несчастья. Только когда Ваш отец умер, я в полной мере осознала, как много он сделал ради моего счастья. Я – неблагодарный человек. Да, Изабель, я это признаю. Я – неблагодарная эгоистка. До последнего дня я отказывалась принять любовь, которую мне дарил Шарль-Юбер. А ведь у него было золотое сердце… Жаль, что я поняла это только сейчас.


– И он умер от горя, потому что ваше сердце он так и не сумел растопить! – прошептала Изабель.


Всю жизнь я упивалась своими печалями, сожалела о том, чему не суждено было сбыться. С каждым днем все прочнее становился мой панцирь, в котором я стремилась укрыться от мира. Я злилась на своего отца, на Шарля-Юбера. Злилась даже на Вас, Изабель… да-да, и на Вас тоже, и только потому, что видела в Вас себя ту, какой я больше никогда не буду, – счастливую девушку, беззаботную и влюбленную. Полагаю, в это трудно поверить, но я не всегда была такой, какой Вы меня знали. Ваш отец влюбился в девушку, которая жила и радовалась жизни. На его несчастье, веселая и пылкая юная дева осталась там, на набережной Ла-Рошели, под холодным солнцем февраля 1739 года. Сейчас мне кажется, что я согласилась на это длительное, полное трудностей плавание только для того, чтобы снова с ней воссоединиться.

Эту девушку звали Жюстина Лаэ, и она была влюблена в другого – в ирландского капитана по имени Питер Шеридан, служившего на французском королевском флоте. Это он написал письма, которые Вы нашли на чердаке. Позвольте же мне вкратце рассказать Вам об этой любви…

Питер и Жюстина познакомились случайно в мае 1738 года на празднике, устроенном новым префектом Ла-Рошели. Гулянье на площади было в самом разгаре, когда начался ливень. Горожане попрятались в близлежащих лавках и мастерских. Жюстина сама не поняла, как оказалась между прилавком со сладостями и солдатом, наступившим ей на ногу и не замечающим этого. Она сердито оттолкнула мужчину и уже хотела отчитать его за неловкость, когда вдруг увидела его красивое улыбающееся лицо. Такое красивое, что на мгновение она лишилась дара речи. «Прошу прощения, мадемуазель! Позвольте представиться: Питер Шеридан, второй лейтенант Королевской гвардии, к вашим услугам! Простите, что причинил вам неудобство, но в этой сутолоке…» Совладав с волнением, она ответила: «Мадемуазель Жюстина Лаэ, рада знакомству!» Какое-то время они просто стояли и смотрели друг на друга. Слова были не нужны, глаза все сказали за них.

В течение двух месяцев молодой офицер, разумеется, с разрешения родителей Жюстины, ухаживал за ней, пока в июле 1738 года не пришло время расстаться. Отправляясь в Бретань, Питер пообещал Жюстине, что к началу зимы вернется и официально попросит ее руки. Он намеревался попросить отца о займе, который позволил бы ему приобрести красивый дом в городке Лорьян. Всю осень девушка готовила приданое, и ее мать и кормилица охотно ей помогали. Но Питер не приехал. Отпраздновали Рождество, потом и первый день нового года. Жюстина не теряла надежды. Она утешала себя, говоря, что ему наверняка пришлось уплыть за границу, а письмо затерялось в пути. Тогда-то отец и представил семье Шарля-Юбера…

В свои тридцать шесть Ваш отец был очень хорош собой. Он много путешествовал и был прекрасным рассказчиком, поэтому я с удовольствием проводила время в его обществе. В эти минуты я забывала о беспокойстве, которое причиняло мне молчание Питера. Мы с Шарлем-Юбером часто прогуливались по набережной и по аллеям городского парка. Но сердце мое так и не открылось ему. Для меня он был деловой партнер отца, не более. Я отвечала любезностью на его знаки внимания, ожидая, когда освободится ото льда река Святого Лаврентия и он сможет вернуться в свою далекую Новую Францию. Я улыбалась ему, а думала о своей скорой свадьбе с Питером.

Однажды утром отец позвал меня в рабочий кабинет и вручил брачный контракт. Пребывая в радостной уверенности, что Питер наконец попросил моей руки, я подписала его, даже не взглянув ни на текст документа, ни на имя моего будущего супруга. Было ли известно Шарлю-Юберу в то время, что мое сердце отдано другому? Этого я не знаю до сих пор. Как бы то ни было, Питер не приехал и не написал мне ни строчки. Через короткое время я с разбитым сердцем села на корабль, уже в качестве жены человека, которого не любила.

Эта история напоминает Вам Вашу, не правда ли? Зная теперь, сколько горя доставило мне это навязанное супружество, Вы, конечно же, спросите, как у меня хватило жестокости обречь Вас на ту же участь. Я думала, что мне не придется никому об этом рассказывать, но… Теперь я знаю, что пришло время открыть Вам правду, какой бы страшной она Вам ни показалась.


– Пытаетесь облегчить совесть, матушка? Нет, вы не имели права лишать меня того, что отняли у вас!

Изабель взяла следующий листок.


Знайте, Изабель, я с самого начала знала о Вашей влюбленности в этого солдата-шотландца. И закрывала на это глаза, изображая неведение. Я лгала Вам, когда говорила, что меня не интересуют Ваши отношения. Ваш избранник не имел ни титула, ни денег, поэтому я не допускала мысли, что это может быть серьезно. Было бы правильнее вмешаться и сразу же положить конец этой идиллии, чтобы спасти Вас от будущих страданий. Но я упустила время, и это была ужасная ошибка. Я не думала, что дело зайдет так далеко. Страсть и любовные порывы заставляют нас забывать о здравомыслии, и мы совершаем поступки, которые имеют для нас, женщин, ужасающие последствия.

Мне и сейчас неловко касаться этой темы, но чувство долга велит мне это сделать. Я не надеюсь заслужить Ваше прощение своим признанием. Нет, то, что Вы узнаете, расстроит Вас до такой степени, что Вы возненавидите меня еще сильнее. Но я обязана рассказать Вам правду. И еще я хочу, чтобы Вы знали, дочь моя, что заставило меня поступить так, как я поступила, едва узнав, в каком тягостном положении Вы оказались по вине мсье Макдональда.

Начну с того, что настоящая дата нашего с Шарлем-Юбером бракосочетания – 30 января 1739 года, а не 2 июля 1738, как указано в нашем брачном контракте. Шарль-Юбер приплыл в Ла-Рошель в мае 1738, поэтому никто не мог усомниться в достоверности этого документа. Целью этой «подмены» было защитить Вас от общественного порицания, с которым Вам пришлось бы столкнуться здесь, в Квебеке, если бы истинное положение вещей стало известно. Надеюсь, Вы поймете меня, Изабель. Я уже носила Вас под сердцем, когда вышла за того, кого Вы до сих пор считаете своим отцом. После тысячи обещаний с его стороны, после того, как я подарила ему самое дорогое, что у меня было, Питер меня покинул. Поэтому-то, узнав, что Вы совершили ту же ужасную ошибку, что и я когда-то, я решила действовать быстро. В моем представлении простой английский солдат, проигрывающий Вам по состоянию и положению в обществе, мог поступить в точности так же, как некогда поступил со мной французский лейтенант.

Слишком поздно я осознала, что ненависть и злопамятство ослепили меня и что я ошиблась: мсье Александер Макдональд вернулся.


Вытирая слезы, Изабель всхлипнула.

– Да, мама! Вы даже представить не можете, как вы ошибались! Где бы вы ни были, пусть вам не будет покоя!


Помните то письмо на английском, которое Шарль-Юбер спрятал? Для меня удивительно, почему он так его и не уничтожил. В письме Питер писал, что я растоптала его любовь, оскорблял меня, обвинял в предательстве, грозился сесть на первое же судно, отправляющееся к берегам Новой Франции, чтобы встретиться со мной. Говорил, что надеется умереть в бою, чтобы его страдания поскорее закончились. Оказалось, во время военных учений Питер был ранен, поэтому-то и не смог вовремя вернуться в Ла-Рошель. Он клялся, что отправил два письма, в которых писал о причине задержки. Но мой отец, с ужасом взирая на округляющийся живот своей дочки, решил воспользоваться шансом и отдать меня замуж за выгодного во всех отношениях жениха – Шарля-Юбера. Письма же Питера он, скорее всего, сжег.

Теперь Вы знаете все. Шарль-Юбер не был Вашим отцом по крови, но это ничего не значит. Он стал для Вас лучшим отцом на свете, и за это я буду вечно ему благодарна. Во время моего пребывания в Монреале я уверилась, что Пьер будет так же трепетно относиться к Вашему маленькому Габриелю, которого и я тоже нежно люблю, хоть и знаю, что мне не суждено увидеть, как он вырастет. Поцелуйте его за меня, моя дорогая Изабель, и попросите помолиться за мою мятущуюся душу, когда придете пожелать ему спокойной ночи.

По прибытии во Францию нас с Полем встретит моя кузина Изабелла. Ваш брат тотчас же отправится в Париж, где о нем позаботится мой родственник. Я проведу остаток моих дней в монастыре…


– Я всегда говорила, что там вам и место!


…в надеждах искупить все то зло, которое причинила Вам. Знаю, я не была для Вас той любящей матерью, какой мне следовало быть. Но Вы стали для меня живым напоминанием о человеке, которого я любила, о той жизнерадостной девушке, которой я была, и о любви, которую я утратила. Даже смотреть на Вас было для меня мучением. Но я не желаю Вам жизни, полной сожалений, – такой, какой была моя. Обиды и злоба заставляют нас отворачиваться от даров, которые продолжает преподносить нам жизнь. Счастье жить в браке с любимым для Вас теперь, к сожалению, недоступно, и в этом виновата я, ибо я всего лишь стремилась спасти Вас от бесчестья. Я всем сердцем надеюсь, что, прочитав это письмо, Вы, несмотря ни на что, сумеете обрести душевный покой и счастье. Пьер – хороший человек, как и Шарль-Юбер. Даже если Вы не сумеете его полюбить, цените его за то, каков он есть.

Прежде чем отложить перо, я хочу обратиться к Вам с одной-единственной просьбой. По прибытии во Францию Поль сообщит вам адрес, по которому Вы сможете ему писать. Я не надеюсь, что Вы захотите переписываться со мной. Я только прошу Вас прислать мне портрет Габриеля, когда ему исполнится год, и впоследствии присылать такой портрет каждый год. Оплату всех расходов я беру на себя.

Теперь все сказано. Я покидаю эту страну с более легким сердцем.

Прощайте!

Ваша мать, любящая Вас всей душой,

Жюстина.


Изабель уронила письмо на пол, закрыла лицо руками и заплакала. Прочитанное стало для нее настоящим потрясением. Она даже не сразу осознала, что хотела донести до нее в своем послании мать.

Шарль-Юбер – не родной отец? Но это же абсурд! Этого попросту не может быть! Последняя из козней матери, которая и без того поломала ей жизнь! Поддавшись гневу и горю, Изабель вскочила с места и стала пинать листочки ногами. Слезы теперь лились градом.

– Вы лжете, матушка! Я – не бастард, этого просто не может быть! Все, о чем вы пишете, – ложь! Шарль-Юбер – мой настоящий отец! Вы не имеете права так надо мной издеваться! Вы… Вы… Господи! Преисподняя – слишком легкое для вас наказание за горе, которое вы мне причинили! Вы все у меня отняли – отца, любовь, мою жизнь!

В груди заболело так сильно, что у Изабель перехватило дыхание и она упала в кресло. Голоса Габриеля и учителя доносились теперь словно бы издалека. Досадливое восклицание, смех… В кухне что-то лязгнуло, Луизетта принялась бранить проказницу Арлекину… Все эти знакомые звуки успокаивали, даже баюкали. Гнев понемногу сошел на нет, уступив место новым эмоциям.

Глядя на листки, на которых было запечатлено ужасное признание и которые ей хотелось затоптать туфельками, она представила мать – раскаявшуюся, склонившуюся над чистым листом бумаги, подыскивающую слова. И вдруг вспомнился день, когда расстроенный Габриель спросил у нее, что означает слово «бастард». Она готова была сделать что угодно, лишь бы защитить сына от злых языков, от сплетен, отравляющих его жизнь. Разве не хотела она защитить его, когда скрыла правду о родном отце, – точно так же, как поступила ее мать? Да и что может понять ребенок в любовных перипетиях взрослых, за которые ему тем не менее приходится расплачиваться? Внезапно пришло осознание: для своей матери она была точно таким же ребенком, которому Жюстина предпочла ничего не говорить.

Изабель вновь ощутила вкус слез, от которых блестели щеки матери при прощании, это было так же явственно, как и в тот печальный день. Теперь она поняла: если сердце Жюстины было источником этих слез, нетрудно представить, почему оно превратилось в прах.

– Боже милосердный! Мама!

Она стала искать среди обрывков последний листок. Наконец нашла его и перечитала последнюю строчку: «Ваша мать, любящая Вас всей душой». Всю жизнь она надеялась услышать эти слова из материнских уст. Значит, мать все-таки любила ее? Плакала, жалея ее? К несчастью, узнала она об этом только сейчас, когда Жюстина умерла… умерла, так и не увидев лица Габриеля. Она нашла письмо на семь лет позже, чем предполагалось. Изабель еще долго сидела, проливая слезы на пожелтевший листок – последний осколок своей разбитой жизни, который так и норовил выскользнуть у нее из рук.


Когда она открыла глаза, в комнате уже было темно. Запретив себе думать о письме, Изабель сосредоточилась на мерцающем пламени свечи, которую кто-то поставил на карточный столик, пока она спала. Из кухни послышался смех Габриеля. Значит, урок закончился. Наверное, он помогает Мари кормить Элизабет – малышка пронзительными криками сообщала миру, как ей нравится быть в центре внимания.

Вспомнив о своих материнских обязанностях, Изабель выпрямилась в кресле. Странный шорох заставил ее замереть на месте. Она даже затаила дыхание. Ну почему ей все время кажется, что Александер рядом и подсматривает за ней? Изабель никогда не верила в привидения. Шорох повторился. Она бросила испуганный взгляд по сторонам, оперлась о подлокотники и привстала. В комнате наверняка есть кто-то еще!

– Проснулась?

Это был глубокий и ласковый голос Жака Гийо, стоявшего у нее за спиной. Он протянул руку и тихонько погладил ее по плечу. Не шевелясь, она смотрела на красивую мужскую руку. Этот жест, выражающий заботу и желание защитить, стал для нее привычным с тех пор, как она вернулась в Монреаль.

– Изабель?

– Вы меня напугали!

– Простите! Я вошел и увидел вас спящей в кресле, а на полу – эти обрывки…

– Это письмо от матери, я нашла его под крышкой клавесина.

– Вот как? – Он даже не попытался скрыть чувство облегчения. – Глаза у вас были заплаканные, и я решил не будить вас. Говорят, нужно дать горю отдохнуть, чтобы побыстрее с ним справиться. Так оно охотнее уходит.

– Где вы это услышали? – спросила она и попыталась улыбнуться. – Я в первый раз слышу эту поговорку, если, конечно, это поговорка.

– Сам придумал.

Изабель со вздохом встала и разгладила подол платья. Жак принялся собирать с пола листки бумаги.

– Вы нашли письмо в клавесине? То есть вы не играли с тех пор, как…

– Да, я не играла семь лет!

Она взяла у него листочки и положила на инструмент, который так и остался стоять открытым. Взгляд ее скользнул по клавишам из слоновой кости. «Любовь и музыка – вечны…» Все еще пребывая в нерешительности, она села на табурет и медленно опустила пальцы на клавиши.

Жак влюбленным взглядом следил за ее движениями. Правильный ли он выбрал момент? Она так взволнована… Но это состояние стало для нее привычным после безумной эскапады, в которую ее увлек этот шотландец. Когда она вернулась, отягощенная новыми несчастьями, он понял, что вопреки всему продолжает любить ее. Даже рождение маленькой Элизабет не изменило его чувств к этой женщине. Прошло пять месяцев. Он ждал, он с головой ушел в работу. И вот сегодня утром наконец решил для себя, что время пришло.

Руки Изабель, легкие, как два крыла голубки, порхали над клавишами, порождая вихрь веселой музыки, которая резонировала в корпусе клавесина, наполняла собой комнату. Глаз не оторвать! Еще с минуту Жак смотрел на них, набираясь смелости. Потом схватил эти белые крылья, боясь, что они улетят далеко-далеко… Изабель вздрогнула. Последние ноты звучали еще мгновение и угасли.

– Нам нужно поговорить, – начал он, нежно касаясь ее щеки губами.

Женщина чуть прогнулась на табурете. Она знала, что момент, которого она страшилась, рано или поздно настанет.

– О чем? – спросила она с наигранным изумлением.

Сжав ее руки, он поднес их к губам, поцеловал и присел рядом с ней.

Вернувшись в город, Изабель столкнулась с неуемным любопытством дам, с которыми она некогда водила знакомство. Они демонстрировали ей дружелюбие, восторгались малышкой Элизабет и как одна удивлялись сходству между нею и Габриелем, который за последний год вдруг стал «совершенно не похож на Пьера».

Жак Гийо поддержал ее в трудный момент, постарался оградить ее от людского злословия и пересудов. «Эдинбургская потаскуха», «шотландская скво» – как только ее ни называли! Молодой нотариус подставил ей плечо, о которое она смогла опереться, когда печаль и обида отнимали последние силы.

Изабель слишком давно знала о чувствах Жака, чтобы не догадываться о его намерениях. Она не поощряла его, но и не отталкивала. Смерть Александера стала для нее тяжелым потрясением, и она до сих пор не представляла свое будущее без него, но в то же время общество молодого нотариуса было ей приятно.

– Изабель! Я… Я уже говорил вам о своих чувствах, вы не могли забыть…

– Я не забыла, Жак.

Она опустила глаза.

– Они такие же, как и прежде. И теперь, когда вы остались одна с двумя детьми…

Изабель отняла руки, невольно принимая это на свой счет.

– Они ни в чем не нуждаются!

Жак вздохнул, снова взял ее руки в свои и стал их поглаживать.

– Я знаю, Изабель. Но… Они нуждаются в некоторой… м-м-м… опеке. Нужно подумать об их будущем.

Молодая женщина медленно кивнула, признавая справедливость его слов. Она посмотрела на Жака. Его лицо выражало любовь, понимание, внушало доверие. Он отличался красотой, которую скульпторы охотно воплощали в мраморе, но она не заставляла сердце Изабель биться чаще.

– И нужно подумать о вас… – продолжал Жак.

– Да, и обо мне…

– Вы так одиноки и так… желанны!

Взгляд его янтарных глаз искал взгляд Изабель. Она не стала прятать глаза. Но в них не было той искорки, которая бы сделала его счастливым. Он нежно погладил ее по щеке. С недавних пор, когда Изабель обращалась к нему за утешением, он позволял себе прикасаться к ней. И каждый раз она через короткое время отодвигалась, а он спешил извиниться, хотя бы из соображений приличия. Однако ему безумно хотелось преодолеть расстояние, которое их разделяло, хотелось обладать ею. О, теперь он понимал, как мучился Пьер и каким одиноким он себя чувствовал!

Но в это мгновение Жак был решительнее, чем когда-либо, был настроен идти до конца, поэтому не стал извиняться, а провел рукой по ее шее.

– Я люблю вас, Изабель. Мне хочется заботиться о вас, чтобы вы снова стали радоваться жизни, вам это так идет!

– Время… Жак, мне нужно время, чтобы стать прежней.

– Позвольте мне успокоить ваше сердце! Позвольте подарить вам любовь и нежность!

С этими словами он приблизился, осмелился поцеловать ее в губы. Изабель не отстранилась. И это вселяло надежду. И тогда он обнял ее, чтобы поцеловать с большей страстью.

Изабель показалось, будто ее сердце разбивается на тысячу осколков. Но, как это ни больно, ей придется принять действительность, согласиться с тем, что говорит Жак… У нее не осталось сил, чтобы жить в одиночестве. Простейшие повседневные заботы отнимали у нее все силы. Скоро ей нечего будет дать своим детям.

– Изабель, выходите за меня! – попросил Жак, отодвигаясь. – Станьте моей женой! Мы переедем в сеньорию Бомон, как вы и хотели. Думаю, вдали от Монреаля вы почувствуете себя лучше.

– Нужно уведомить жильцов, – сказала Изабель вместо ответа, как если бы решение зависело от них.

– Я завтра же отправлю арендатору письмо!

– На то, чтобы подыскать новое жилье, у него уйдет какое-то время.

– Этот вопрос уже решен, Изабель! Не беспокойтесь о нем. Больше ни о чем не беспокойтесь! Я позабочусь о вас! О, Изабель! – пробормотал он, прижимая ее к своей груди. – Я вас люблю! Как я вас люблю!

«Алекс! – в смятении кричало сердце Изабель. – Вернись! Я не могу! Нет, я никогда не полюблю другого!» Но здравый смысл продиктовал ей решение: Александера больше нет; она видела, как из-под обломков извлекли труп. Этого жуткого зрелища ей не забыть до конца жизни. К сожалению, на этот раз он действительно умер. А она и дети – осиротели, но остались жить. И с этой реальностью надо примириться. Жак… Да, Жак станет хорошим отцом и любящим мужем.


Часть третья. 1768–1769. Отдых воина | Река надежды | * * *



Loading...