home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Сентябрь 1768 года

«Вы получили сильный удар по голове, – объяснял ему колонист мсье Дюмон. – По словам доктора, память к вам со временем вернется. Вы уже вспомнили свои имя и фамилию. Вспомнили, что приехали в Канаду устроить нам большую взбучку… Вы знаете наречие индейцев. Значит, с головой все в порядке. Чего не скажешь о ноге. Может, ее еще придется отрезать…»

Александера это известие не испугало. Он пригладил волосы, потом вздохнул, и рука его снова безжизненно повисла. Если бы у него отняли ногу, а взамен вернули память, он бы охотно лег под нож…

Чуть позже стало ясно, что память понемногу возвращается. Новые воспоминания возникали внезапно, воссоздавая странную картину его жизни, состоящую из фрагментов. Ему виделось круглое личико с ямочками на щеках; женщина в расшнурованном корсаже работает в огороде, а к ней бежит мальчик… Александер не мог вспомнить их имена. Другие сценки из жизни, другие лица появлялись перед мысленным взором, приводя его в волнение и крайнюю степень фрустрации[215]. Позднее, с приходом сильных морозов, когда реки замерзли, мсье Дюмон со всем семейством отправился в миссию на озере Дё-Монтань, чтобы исповедоваться перед Рождеством. Вернулся он в сопровождении трех местных индейцев.

Жан Нанатиш случайно услышал, как мсье Дюмон рассказывал о своем постояльце, которого оставили на его попечение охотники-алгонкины в начале осени. Узнав имя этого человека и получив описание его внешности, он решил повидаться с ним. Дюмону он сказал, что, возможно, речь идет о давнем друге. Колонист согласился перепоручить своего молчаливого постояльца ему. Как добрый христианин, он сделал для него все, что было в его силах.

Нанатиш сообщил Александеру имена, которые он никак не мог вспомнить, и тот наконец смог связать их с людьми из прошлого. Разговор с индейцем породил лавину более поздних воспоминаний, и последние части головоломки встали на свои места.

Александер вспомнил и визит Ноньяши, и убитых Тсорихиа с Жозефом, и встречу с Джоном, и горящий дом в Ред-Ривер-Хилле. Тревога и страх возобладали над другими чувствами. Что произошло? Где его семья? Почему его не разыскивают? Что стало с Изабель и детьми? Где Джон? Где Мунро? Все эти вопросы без ответов грозили лишить его рассудка.

Окружающие не могли ему помочь. Люди пожимали плечами, опускали глаза и отворачивались. Нет, с осени в миссию из Ред-Ривер-Хилла никто не приходил… Александер догадывался, что ему просто не говорят всей правды.

Будучи не в состоянии и дальше жить в сомнениях, шотландец попросил Нанатиша отвести его на реку Северную. Хотелось увидеть все собственными глазами. Но взгляд угольно-черных глаз индейца ускользал, то и дело обращаясь к пламени, пляшущему в очаге их маленького деревянного дома.


– Друг мой, мне стало тревожно, потому что с сентября от вас не было новостей и до наступления холодов ни ты, ни Мунро так и не приехали за припасами, как было условлено. Тогда я решил воспользоваться последними теплыми днями, пока не выпал снег, и отправился в Ред-Ривер-Хилл сам. А там – пусто, – грустно проговорил Нанатиш. – Дом Мунро и хижина Макиннисов разрушены, открыты всем ветрам.

Шотландец схватил друга за руку.

– А мой дом?

– От него ничего не осталось.

Александер даже дышать перестал. Потом воскликнул в отчаянии:

– А где же Изабель? Где моя жена и дети?

Нанатишу пришлось просить друзей помочь ему успокоить раненого, который все порывался встать и куда-то бежать. Не хватало только, чтобы рана, которая начала затягиваться, открылась снова, а с ногой дела и вовсе обстояли плохо. Счастье, что собаки охотников нашли его в зарослях ивняка возле ручья! Александер был едва жив от голода и холода, и перелом на ноге выглядел ужасно.

Нанатиш склонился над шотландцем и положил руку на его плечо. Ему предстояло сообщить Александеру еще одно неприятное известие.

– Там были могилы, Александер, – медленно проговорил он. – Две могилы.

– Две?

«Две могилы… Две могилы…» Александер слышал, как его сердце выстукивает ритм этих двух слов у него в груди. «Две могилы… Две могилы…» Это было невыносимо. Он задыхался в удушливой атмосфере комнаты, в этой постели, к которой его приковало недомогание. Слова мало-помалу обретали смысл. Ему вдруг стало невыносимо больно. С трудом вдохнув, он испустил громкий протяжный стон.

Душа его словно покинула тело и устремилась к Ред-Ривер-Хиллу. Закрыв глаза, задыхаясь от горя, он увидел свой скромный домишко, зеленую ленту маисового поля на черной земле. Рыжую макушку Габриеля среди берез, чьи ветви плавно струятся на летнем ветру. Лицо у мальчика раскраснелось от возбуждения, в руке он держит ужа. Отемин стоит рядом и, хохоча, пытается схватить ужа за голову…

Еще он увидел Мунро и Макиннисов. В мокрых от пота рубашках они тащат срубленную ель. Кузен громко поет, подбадривая товарищей, задавая ритм работе. Рядом с мужчинами Микваникве, устроив Дугласа в перевязи у себя за спиной, срезает квадратные куски коры с березы, аккуратно сворачивает их в свитки и складывает в возок, в который впряжена Лура.

Сердце его забилось чаще, когда он увидел, как Изабель поворачивается к нему и ветер красиво раздувает ее юбку. На руках у нее маленькая Элизабет. Жена улыбается ему, отводя от лица разметавшиеся на ветру золотистые волосы.

Возвращение к реальности было жестоким.

– Я должен идти туда! – закричал он, корчась от горя и боли.

Но, сколько бы он ни вырывался, крепкие мужские руки удерживали его на кровати.

– Пока нельзя. Тебе нужно полежать еще пару недель. Пускай снег сойдет хоть немного, и тогда мы поедем! А пока, обещаю, я постараюсь разузнать, что там произошло.

Между тем Жан Нанатиш понимал, что не сможет ничего узнать, пока с озера Дё-Монтань окончательно не сойдет лед. Весна была близко, и лед стал понемногу таять. Путешественники уже не решались переправляться через озеро на собачьих упряжках, но и для каноэ было еще рано. Нужно было подождать.


Прошли три изнурительные бесконечные недели. Прикованный к постели, Александер проклинал всех богов, сколько их есть на небесах, за свои страдания. Наконец наступил рассвет, которого он так ждал и так страшился, – серый, холодный. Все вокруг затянуло туманом, в воздухе повисла мелкая морось. Полноценно опираться на ногу он до сих пор не мог, но все равно надел мокасины и, сопровождаемый четырьмя товарищами, отправился к Ред-Ривер-Хиллу.

Путешествие проходило тяжело. Рана не зажила как следует, и Александеру приходилось часто делать передышку. В некоторых местах еще лежал снег, и путешественники вынуждены были надевать снегоступы. Наконец впереди показался фруктовый сад. Олени и зайцы сильно повредили кору яблонь. Шотландец медленно поднялся к дому. Затаив дыхание, он созерцал разруху и запустение. И не сомневался, что все это – дело рук Этьена Лакруа.

Северо-западный ветер свистел в скелетах построек. Дверь домика Мунро скрипела на ржавых петлях, все еще державшихся в обгоревшем дверном проеме. Сквозь прорехи в крыше виднелось белесое небо. От хижины братьев Макиннисов и дома Голландца остались лишь почерневшие разрозненные камни да несколько чудом уцелевших деревянных балок. Александер машинально подошел к месту, где раньше была входная дверь, и стал носком мокасина разгребать золу в надежде найти хоть что-нибудь, что уцелело в пожаре, хоть какой-то намек на то, что здесь произошло. Ничего… От его дома осталась только холодная зола.

Он подошел к месту, где раньше был очаг. На ржавом крючке по-прежнему болтался котелок, в котором Изабель варила бульон. Он словно наяву увидел, как та, кого он считал супругой, наклоняется над котелком, вдыхает ароматный пар и восклицает: «Суп готов! Кто сядет за стол с грязными руками, отправится спать на пустой желудок!» Габриель на собственном опыте узнал, что обмануть мать не так-то просто. Однажды он отправился спать голодный – сел за стол слишком поздно, когда суп уже разлили по мискам.

От счастья, какое ему довелось пережить, остались руины и стойкий запах сажи. Шотландец повернулся к Жану Нанатишу, ожидавшему его на скамейке возле печи для хлеба:

– Где могилы?

Алгонкин указал сперва туда, где прежде была уборная, потом – на опушку.

– Одна – под кустом боярышника, ближе к дому, а вторая – возле самого леса.

Почему могилы вырыли так далеко друг от друга? Сперва Александер неуверенным шагом направился к опушке. На деревянном кресте, обозначавшем место захоронения, не было никаких надписей. Он присел на корточки. Судя по размеру могилы, в ней был похоронен взрослый, а не ребенок. Это принесло некоторое облегчение, но отнюдь не успокоило. Кто же лежит в этой могиле? И куда ушли те, кто уцелел? Изабель с детьми наверняка вернулась в Монреаль. Но почему его никто не ищет? Почему?

Он пошел посмотреть на вторую могилу. В тени куста, закрывавшего руины дома, высился холмик, под которым, судя по его длине, лежал взрослый мужчина. Александер встал на колени.

– Здесь тоже был крест, – пояснил Жан Нанатиш, подходя ближе. – Наверное, он упал.

– На нем была надпись?

Индеец помрачнел и поджал губы.

– Я не умею читать.

– Извини!

Александер встал, вынул свой нож, срезал ветку боярышника, потом достал из походной сумки кожаную ленту и смастерил подобие креста.

– Вот!

Он воткнул его и стал разравнивать землю, как вдруг пальцы наткнулись на что-то твердое. Он осторожно освободил предмет от земли, но какое-то время не решался его взять. Что, если его оставили тут нарочно? Но форма предмета показалась ему знакомой. Любопытство победило. Он подобрал вещицу и поднес к глазам, которые моментально затуманились слезами. Крестильный крест Изабель…

Он сжал в руке вещицу, которая все еще висела на выцветшей ленте. Александер знал, что когда-то она была голубая. Изабель всегда носила крестик на голубой ленте. «Это цвет неба и флага Новой Франции! И твоих глаз!» – сказала она однажды. Крест больно впился в кожу, а он все никак не мог смириться с новой реальностью. Без Изабель он обречен скитаться по свету бесцельно.

Господи! Он закрыл лицо руками. Неужели Этьен принес собственную сестру в жертву этим треклятым деньгам? Что ж, история знает немало примеров, когда алчность заставляла людей забыть обо всем…

Отчаяние захлестнуло его, однако Александер изо всех сил старался не заплакать. Не хотел делать этого в присутствии индейцев, не спускавших с него глаз. Нанатиш угадал его состояние, тихонько потрепал по плечу и ушел, увлекая за собой своих товарищей. И тогда Александер дал себе волю. Словно очнувшись от продолжительной спячки, он упал на могилу и заплакал так, как не плакал никогда в жизни.


Этой ночью Александеру не спалось. Сон ускользал от него. Стоя возле руин дома Мунро, он слушал сопение своих спутников, которые спали на покрытой еловыми ветками земле. Он думал, что ему теперь делать. Изабель утрачена навсегда, но ведь дети живы… По крайней мере ему хотелось в это верить. И нужно их разыскать. Еще надо выяснить, что случилось с Джоном и остальными. И кто похоронен в могиле, что на опушке леса…

Вернувшись взглядом к кусту боярышника, который был уже виден в бледнеющей предрассветной мгле, он глубоко вздохнул. Как только рассветет, он уйдет и больше никогда сюда не вернется. А значит, нужно принять непростое решение… Он посмотрел на восток – туда, где и по сей день росли яблони.

– Ты должен увидеть его своими глазами, Аласдар Макдональд!

Взяв лопату, он решительно направился вверх по тропинке. Мартовские ночи были еще очень холодными, и земля сверкала инеем.

Каждый раз проделывая весь путь от исходной точки, он копал уже четвертую яму, когда лопата наконец ударилась о что-то твердое, что не было похоже на камень. Глухой звук еще отдавался у него в ушах, когда он упал на колени и в изнеможении закрыл глаза. Потом сунул руку в яму глубиной в полтора фута, которую вырыл. Оно было на месте, это треклятое золото! Задыхаясь от натуги, он извлек тяжелый сундучок на поверхность и яростным ударом лопаты сбил висячий замок. Потом замер, словно бы ожидая, что сундук откроется сам по себе.

Ночная птица в последний раз крикнула и полетела в гнездо. С серого неба на сад проливался пепельный свет утра. Руки Александера дрожали, когда он взялся за крышку. Металл проржавел, и пришлось поднатужиться. На помощь пришел нож. Наконец сундук был вскрыт и Александер увидел кожаный мешок. Он распустил завязки… Это было завораживающее зрелище. Впервые Александер видел столько золота. И все это время деньги лежали у него под ногами, совсем рядом! Можно было в любой момент…

Он запустил руку в мешок и извлек пригоршню мойдоров[216], пистолей и луидоров. Тяжелые… Многих убивали и за меньшие деньги!

– Господи! Сколько же теперь стоит этот мешок?

Он уронил монеты обратно в сундук. Лицо его помрачнело. Он долго смотрел на блестящие металлические кругляшки, решая, что с ними делать.

'Auri s'acra fam'es… Жажда золота толкает человека на немыслимые злодейства. Александер поворошил монеты. За каждую из них заплачено жизнью… Вот этот луидор – цена жизни Шамара? А этот – Шабо-Желторотика? А этот, третий, – жизнь Туранжо? Или Изабель? Хотя, с другой стороны, сколько жизней эти деньги спасли, оставаясь под землей? Этого он никогда не узнает. И, по правде говоря, теперь ему это безразлично.

Перезвон монет – звук, который он когда-то мечтал услышать, – теперь вызывал у него отвращение. Он дал ван дер Мееру обещание. Но не переродилось ли желание сдержать слово в гордыню, которая и привела его к сегодняшнему трагическому финалу? Теперь Александер сомневался, что поступил правильно.

– Ты переоценил цену своей клятвы. Ты сдержал ее, но это обошлось тебе дороже, чем все золото!

Теперь он понимал, что содержимое сундука никогда не сможет возместить ему то, чего он лишился.


Вернувшись в миссию, Александер с Жаном Нанатишем сели выпить пива. Пришло время расставания. Александер уезжал в Монреаль, где рассчитывал разыскать детей и выяснить, что случилось с семьей Мунро и Макиннисами.

Глядя на безмятежное лицо друга-индейца, Александер думал, что будет по нему скучать. Жан, с которым они были одних лет, оказался идеальным товарищем. Замкнутый и немногословный, он не задавал вопросов и говорил только в том случае, когда этого требовали обстоятельства. Уже одно его присутствие рядом успокаивало. Одним взглядом он давал понять, что понимает и сопереживает собеседнику. Четыре года назад он трагически потерял жену и троих детей – они утонули в реке Ла-Гранд.

– Уходишь на охоту с рассветом? – спросил Александер, чтобы нарушить затянувшееся молчание.

– Как только встанет солнце.

Шотландец вынул из кармана куртки тяжелый кошель и бросил его на стол перед алгонкином.

– Это тебе.

Посмотрев на подарок, Нанатиш поджал губы и вздернул подбородок.

– Я не могу принять.

– Почему? Я хочу отблагодарить тебя за помощь.

– За помощь другу я не беру плату.

Какое-то время Александер молчал, потом потянулся было забрать деньги, но тут же передумал.

– Ладно! Если не хочешь брать деньги сам, отдай их кому-нибудь, кто в них нуждается, Жан. Может, Мари-Катрин Уабанангокве? У нее восемь детей. Думаю, она придумает, как ими распорядиться.

Алгонкин внимательно посмотрел на Александера своими черными глазами.

– Эти деньги были украдены у того торговца?

– У торговца? Кого ты имеешь в виду?

– В наших краях его называли Голландцем.

– Кто рассказал тебе, что у Голландца украли деньги?

Нанатиш потер лоб, отвел от лица волосы, все это время неотрывно глядя Александеру в глаза.

– Ты сам!

Александер вскинул брови.

– Я?

– Да, во сне.

Во сне… Да, это могло быть.

Это был не первый раз, когда Александер в бреду рассказывал о событиях своей жизни. Нанатиш посмотрел на кошель с деньгами и повторил вопрос:

– Эти деньги были украдены у того торговца?

– Нет, Жан, я не крал эти деньги! Голландец доверил их мне, чтобы они не попали в руки негодяям, которые намеревались использовать их во зло.

– И эти деньги ищет Этьен Лакруа, о котором ты рассказывал?

– Да. Он и еще многие другие, например Лавигёр.

– Я слышал об этом кладе от разных людей. Но все думали, что это пустая болтовня, легенда…

Алгонкин взял деньги со стола.

– Ладно! Беру для Мари-Катрин и ее детей!

– Ты – хороший человек, Жан Нанатиш. Друг, которого я никогда не забуду!

Нанатиш положил кошель в охотничью сумку и снова сел на стул перед Александером. Тот улыбнулся про себя – индеец старался скрыть свои чувства, но сейчас ему это удавалось плохо.

– Ты тоже, Александер, – проговорил он наконец. – Я видел, как ты вырыл сундук, там, в Ред-Ривер-Хилле. Услышал, как на рассвете ты встал, и пошел следом.

– Och!

– Мне было неспокойно. Если у человека мертвое сердце, он томится в живом теле…

Индеец внимательно посмотрел на собеседника, но дальше объяснять не стал. В то утро он испугался, что Александер может что-то с собой сделать, но стоит ли вспоминать об этом сегодня?

Александер мысленно признал его правоту. В тот момент ему и вправду хотелось покончить со всем раз и навсегда. Это желание обуревало его не впервые. В тот раз, когда он хотел совершить непоправимое, узнав о предательстве Изабель, ему помешал Колл. В Ред-Ривер-Хилле его словно бы удержала невидимая рука – он вспомнил, что его земные дела еще не закончены. Но вряд ли это была рука Господа. На протяжении всей жизни Всевышний не особенно внимал его мольбам…

– Ты прав, Жан! Но скажи, кому плохо оттого, если человек хочет умереть и не верит в Бога, который допускает в мире столько жестокости?

– Господь сотворил человека и дал ему орудия! Людям нужно научиться ими пользоваться и взращивать добро в своих душах!

– А как же те, кто умирает от руки «плохих земледельцев»?

– Господь дарует им вечный покой. Справедливость – не для нашего мира. Но она есть…

– Хотелось бы верить!

– Что ты намереваешься делать, когда найдешь детей?

Александер заглянул в кружку и немного помолчал. Он еще не думал, чем будет заниматься в ближайшем будущем. Единственное, что он твердо решил сделать, – это разыскать Этьена Лакруа и убить его. Но это может и подождать…

– Я хочу удостовериться, что мои сын и дочь живы и здоровы.

– А потом?

– Потом я вернусь в Шотландию.

Накануне Александер много размышлял, прежде чем принять это трудное решение. Он уже не так молод, пора решить все старые споры, забыть былые недоразумения. Нужно съездить в Батискан и повидаться с Джоном, потом – в Шотландию. По возвращении с родины можно будет заняться Этьеном. И, если все удастся, со спокойной душой смотреть, как растут дети… но смотреть издалека. Думая о Габриеле и Элизабет, он отдавал себе отчет в том, что не имеет на них прав, – их мать так и не стала его законной женой. Осознание этого факта тяжелым грузом лежало на сердце. Дочка еще очень маленькая, она его не запомнит, а сын… Что ж, лучшее, на что он мог надеяться, так это то, что Габриель будет вспоминать о нем как о добром друге.

Александер так стиснул кружку, что побелели пальцы. Индеец это заметил и нахмурился.

– У тебя еще есть время…

– Да. Надо еще раз все хорошо обдумать.

Шотландец отставил кружку в сторону и встал.

– Может, когда поживешь на родной земле, тебе станет легче. Если решишь вернуться, твои дети будут ждать тебя здесь. Твоя душа нуждается в совете старших, в их мудрости.

Александер подумал о бабке Кейтлин, о ее наставлениях. Нанатиш тоже встал, и друзья коротко обнялись. Слова были ни к чему.

– Я приеду с тобой повидаться, когда вернусь!

– Двери моего дома всегда для тебя открыты, друг! И поаккуратнее с ногой.

Шотландец усмехнулся, пытаясь скрыть волнение.

– Буду стараться. А что касается остатка тех денег…

– Я ничего не видел. Я вернулся и лег спать.

Улыбка исчезла с лица индейца, и на нем появилось озабоченное выражение. Александер знал, что у Жана полно проблем. Проживающие в миссии автохтоны пытались добиться от местных властей признания своего исконного права на земли предков. В последние годы их материальное положение неуклонно ухудшалось, но сульпицианцы категорически отказывались передать в их распоряжение ресурсы сеньории, дабы они могли его улучшить.

Ирокезы и алгонкины пытались отстоять свои права, совершая порой неправомерные действия. По их мнению, земли, которые сульпицианцы объявили своими, на самом деле принадлежали Всевышнему, а потому все люди могут ими пользоваться. Один индеец, пребывая в уверенности, что он хозяин своего имущества и может делать с ним все, что ему придет на ум, бросил вызов религиозным властям – продал свое жилище торговцу-англичанину. Монахи-сульпицианцы подали жалобу английским колониальным властям и выиграли дело. После Господа и во имя его они были названы правомочными владельцами земель в сеньории Де-Монтань, которые вольны ею распоряжаться и являются единственными управителями миссии, расположенной на этих землях. Таким образом, права индейцев на свои земли оказались попраны, и потому атмосфера в миссии стремительно накалялась. Александер понимал, что Жану Нанатишу это очень не нравится.

Александер вышел из трактира. Его уже дожидалось каноэ, которое должно было доставить его на причал Лашин.

В Монреале ему не составило труда узнать, что дом на улице Сен-Габриель в конце зимы приобрел владелец трактира мсье Дюлон. Что до нотариуса Гийо, то его новая контора располагалась в квартале Кот-дю-Сюд. А вот о судьбе Габриеля и Элизабет никто ничего не знал. И сколько он ни спрашивал в тавернах и трактирах, сведений о Мунро и Макиннисах тоже получить не удалось. Они словно бы растворились в воздухе. Но оставалось еще одно место, где он мог найти помощь: Батискан – там проживал Джон со своей семьей.


Май 1769 года | Река надежды | * * *



Loading...