home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 22. Во имя отца, и сына, и мечты

Уже много минут его дрожащие руки теребили письмо. Строчки, которых он так часто касался пальцами, в некоторых местах выцвели, а в иных – и вовсе стерлись. От листа бумаги остался жалкий обрывок. Но сейчас это уже не имело значения, потому что он знал текст послания наизусть. Это было признание его сына Джона, который, как он недавно узнал, уже отошел в мир иной.

За дверью своей спальни Дункан услышал голоса. Он не выходил из комнаты уже несколько дней. Он снова смял листок. Он знал, кто сейчас за дверью. Его старое сердце, с трудом поддерживающее в нем жизнь, готово было вот-вот сдаться. Но он все еще жил и благодарил Небо за эту небольшую отсрочку, которая позволит ему примириться с собственной совестью и уже с чистым сердцем отправиться к Марион.

В доме снова стало тихо. Потекли минуты. Какое-то мгновение он думал, что Александер ушел.

В панике старик попытался подняться. Однако ноги подогнулись и он со стоном упал на пол.

– Проклятье!

На полу, от двери до него, протянулся луч света. Внезапно он ощутил легкость во всем теле. Крепкие руки бережно подняли его, усадили в кресло возле кровати. Он посмотрел на эти руки. Большие, обветренные, они, без сомнения, принадлежали человеку, которому многое пришлось пережить. Это были руки мужчины, и он не узнавал их. Ему вдруг захотелось плакать.

– Силы небесные!

В последний раз, когда он видел эти руки, они были мягкими и нежными, как у всех детей. И не были запятнаны кровью… Старик схватился за куртку сына, отказываясь отпускать его от себя, страшась, что тот исчезнет раньше, чем он успеет все ему рассказать. Наконец он все-таки поднял глаза на Александера. В сумраке комнаты ему приходилось щуриться.

– Господи, спасибо! Спасибо!

Он так долго мечтал увидеть лицо сына, но теперь испытал потрясение. В этом бледном, исхудалом лице он увидел черты Джона и Марион. И свои черты тоже… Глядя в голубые глаза Александера, он подумал, что совершил столь мучительное путешествие не напрасно. Оно того стоило. Губы его приоткрылись от волнения, когда сквозь пелену слез он увидел картинки из прошлого, попытался разглядеть в мужчине, стоявшем сейчас перед ним, ребенка, которого он когда-то утратил.

– Отец! – пробормотал Александер срывающимся от волнения голосом.

– Алас! Аласдар… Наконец-то, мой сын!

Взволнованный до глубины души, Александер смотрел на старика, которым стал его отец. Страдание и боль исказили его черты, сделали мутными глаза, изменили тембр голоса. Помогая ему подняться, он ощутил ослабевшие от старости и недуга мышцы. Только теперь, присев на корточки рядом с ним, он увидел тартан, в который отец был закутан. Что ж, здесь, в уединении своей спальни, вдали от нескромных глаз, он мог позволить себе показать нос англичанам со всеми их дурацкими запретами. Он погладил плед, погружаясь в воспоминания, которые пробудили в нем цвета Гленко.

– Твой брат Ангус подарил мне этот плед перед отплытием. Его изготовили тайно в одной ткацкой мастерской в Глазго.

Эмоции захлестнули старика, и он потянулся обнять сына.

– Аласдар! Господи, я…

Александер посмотрел на него влажными от слез глазами. Отец вдруг показался ему таким старым… Сколько ему лет? Семьдесят? Чуть больше? Некогда столь мужественные черты его лица словно бы чуть стерлись. Он выглядел на десять, а то и на двадцать лет старше своего возраста. Чудо, что он пережил мучительное и долгое плавание через Атлантику.

– Отец, у вас что-то болит?

С побелевших губ Дункана сорвался слабый смешок.

– Болит? Да, у меня много чего болит, а больше всего – душа. Мое сердце меня подводит. Так было и с моей матерью. Я не унаследовал здоровья моего отца. Он жил бы еще очень долго, если бы не…

Он умолк и показал Александеру смятый клочок бумаги. Он пойдет до конца, он дал себе клятву. Дрожащим голосом Дункан продолжал:

– Джон все мне рассказал. Почему ты не вернулся домой после Каллодена и про смерть деда Лиама…

– Это я во всем виноват, отец!

Дункан нахмурился, опустил голову и стиснул в пальцах письмо.

– Джон говорит то же самое. Он признается, что выстрелил в солдат Черной стражи, из-за чего завязалась перестрелка.

Вспомнив их с братом последний разговор, Александер опустил глаза и прошептал:

– Знаю. Он и мне сказал об этом. Но я же помню, как стрелял тогда в тех солдат, отец!

Белые брови Дункана сомкнулись на переносице, и он задумчиво произнес:

– Два выстрела… Да, я слышал два выстрела! И между ними – слишком короткий промежуток, чтобы второй был эхом первого. Твой брат думал, что ты догадался, что это он выстрелил, и наоборот!

Александер понурил голову, чтобы только не видеть грустных глаз отца. Старик накрыл его руку ладонью.

– Это был несчастный случай. Но зачем? Что именно там произошло?

– Я увидел вас на Раннох-Мур и побежал вверх по тропе, ведущей к перевалу Койре-на-Тулих, ища, где бы спрятаться. Тогда-то я и увидел отряд Черной стражи. Они ехали с другой стороны, вам навстречу. Я остановился сначала из любопытства, потом мне захотелось в них выстрелить. Это был не несчастный случай, отец! Я хотел отомстить за тетку Франсес, за то, что эти солдаты с ней сделали… И… Словом, в тот день я снова нарушил ваш запрет.

Александер произнес эти слова едва слышно, не поднимая головы. Дункан вздохнул, досадливо покачал головой. Когда он заговорил, в голосе зазвенели стальные нотки:

– Твоя правда! Я заметил, что старый мушкет пропал, и понял, что ты меня ослушался. Ох, как же мне хотелось надрать тебе задницу! И ты это заслужил. Но твоя мать взяла с меня слово, что я больше не подниму на тебя руку. Выходит, все мы отчасти виноваты в смерти вашего деда Лиама. Мы получили по заслугам, так что больше не будем об этом говорить. Добавлю только, что я всю жизнь корил себя, что мы слишком долго добирались до дома. Он потерял много крови и…

Старик протяжно вздохнул и откинулся на спинку стула. К удивлению Александера, он совсем не казался рассерженным.

– Алас, ты всегда был непредсказуемым ребенком! И как никто другой умел вывести меня из себя. Ну почему ты всегда умудрялся навлечь на себя и тех, кто был рядом, беду?

– Вы сейчас говорите о том случае на реке? Когда утонули Марси с Брайаном?

– Страшно вспомнить, как я тогда тебя выпорол… И все-таки… Все-таки мне не верится, Алас, что из-за этого проступка или какого-то другого, каким бы тяжким он ни был, ты решил не возвращаться домой, в свой клан.

Александер скрипнул зубами. Он медленно встал и принялся вышагивать перед Дунканом, который не спускал с него затуманенных волнением глаз.

– Вы правы, отец.

Он остановился и какое-то время через окно наблюдал за детьми, ловившими в саду бабочек. Мысли его были далеко, когда взгляд переместился и заскользил вдоль полей, похожих на длинные зеленые ленты, которые протянулись до самого леса. Вернувшись наконец к реальности, он приблизился к отцу, вздохнул и сел на кровать.

– Вышло так, что четырнадцатилетний мальчишка, которым я тогда был, напридумывал себе невесть что…

Когда первые слова были произнесены, рассказывать стало легче. Александер избавился от груза сожалений – так корабль сбрасывает балласт, чтобы не затонуть, и на сердце стало легче. Дункан слушал исповедь сына, нервно сминая в пальцах письмо Джона, – жест, ставший для него в последние дни привычным. Когда Александер закончил, он помолчал немного, потом отстраненно, словно эхо, повторил его последние слова:

– Солдата из Палтнийского полка…

– Да, отец! А я все эти годы думал, что это был Джон.

Голос Александера сорвался, и он заплакал. Дункан уставился на свой тартан и стал машинально поглаживать его свободной рукой.

– Я думал… думал, что Джон меня возненавидел и решил отомстить за дедушку Лиама! Он хорошо меня знал! Знал, что в тот день я нарушил ваш запрет и взял мушкет без разрешения… В Каллодене я решил заслужить прощение от деда, ведь я не сомневался в том, что он смотрит на меня с небес, и вопреки вашему приказу ввязался в бой. Одного урока мне оказалось недостаточно! Какой же я был болван! И что получилось в итоге?

– Солдат из Палтнийского полка…

– Отец?

Дункан полностью ушел в себя, и это встревожило Александера. И вдруг старик выпрямился и посмотрел на сына блестящими от слез глазами.

– Это был не солдат из Палтнийского полка.

Он был очень бледен и до крайности взволнован. Одной рукой он комкал письмо, второй – плед.

– Хотите виски, отец? Или вынести вас на воздух?

– Алас, это был не английский солдат…

– Отец, это точно был солдат, теперь я это знаю! В меня стреляли не сзади, это не мог быть Джон!

Дункан вдруг весь сжался и теперь казался еще более старым и слабым, чем прежде. Сильный мужчина, которым Александер его запомнил, крепкий и непоколебимый, как горы Хайленда, этот воин, на чьих рассказах о рейдах на земли Кэмпбеллов он вырос, отец, чьего внимания он всегда добивался и кому старался подражать… пребывал на пороге смерти.

Слезы струились по морщинистым щекам Дункана, стекая по истончившейся коже к жуткому шраму – напоминанию об ударе английского меча. Того самого меча, который лишил жизни его сына Ранальда на поле Шерифмура в 1715. Старик медленно поднял голову и заговорил:

– Неужели после всех этих битв и войн мне суждено умереть от стыда в собственной постели? Да, я сражался храбро и прославил свое имя. Но сегодня… Сын мой, сегодня я скажу так: лучше бы я умер под пение волынки там, на Драммоси-Мур! Господь оставил меня в живых, чтобы я увидел медленную гибель наших традиций, твоей матери и чтобы… Марион так и не простила меня за то, что я тогда увез вас с Джоном с собой. Как она умоляла оставить вас дома, в Гленко! Но я не послушал, я увлек вас за собой на эту проклятую войну! Я хотел, чтобы вы научились во что-то верить… А в итоге… Господи! Алас, сможешь ли ты меня простить? У меня не получалось говорить с тобой так, как это умела моя мать. Хотя нужно было постараться и объяснить тебе, почему в свое время мы отправили тебя в Гленлайон. Болезнь забрала твою сестричку Сару, потом заболели Колл и Джон. Мы опасались за твою жизнь…

Дункан покопался в спорране, взял руку сына и вложил в нее что-то холодное и тяжелое. Александер увидел гербовую брошь, которую оставил ему в наследство дед четверть века назад. Он уставился на нее, не скрывая изумления.

– Я возвращаю ее тебе, Алас! Помнишь, ты попросил сохранить ее, потому что боялся потерять? А потом ты не вернулся, чтобы забрать ее… Я думал, это из-за того… О господи! Алас, это был я! Я, а не солдат Палтнийского полка!

Старик заплакал навзрыд. Слова утешения не шли на ум. Александер просто сидел и смотрел на отца. Неужели у Дункана помутился рассудок? Александер снова вспомнил момент, когда пуля пронзила ему плечо. В это ужасное мгновение, перевернувшее всю его жизнь, он успел увидеть удивленные глаза отца, который находился как раз у вражеского солдата за спиной.

Он накрыл ладонью дрожащую руку старика. С видом приговоренного к смерти, пытающегося вымолить у судей прощение, Дункан схватился за эту руку.

– Алас, я никогда и никому этого не рассказывал! Даже твоей матери! Она и так на меня злилась… Это я ранил тебя на Драммоси-Мур, слышишь? Солдат Палтнийского полка держал тебя на мушке, я хотел убить его, чтобы помешать ему, но, когда я нажал на спусковой крючок, он уже падал. И вышло так, что я ранил тебя, Алас! Выстрелил в собственного сына! Я ведь мог тебя убить!

Он замолчал и упал в объятия ошеломленного признанием сына. Для Александера это стало страшным ударом. Прошло много долгих минут, прежде чем он разобрался в обуревающих его противоречивых чувствах. Потом тяжесть страшной отцовской тайны уравновесилась грузом, который так долго носил на совести он сам. Как можно сердиться на человека, который, как и он, состарился в страданиях, из которого сожаления выпили все жизненные соки, превратив едва ли не в живой скелет? Получается, его отец, как и они с Джоном, строил свою жизнь на фундаменте из заблуждений и угрызений совести? Невероятно! И так глупо… Погладив Дункана по плечу, он прошептал ему на ухо:

– Отец, мне не за что тебя прощать.

Старик отодвинулся, и лицо его словно бы разгладилось, стало светлее. Он вздохнул.

– Я долго искал тебя, Аласдар… Твоя мать верила, что ты жив. Мне тоже хотелось так думать. И я надеялся. И в то же время я боялся увидеть в твоих глазах ненависть. Когда Марион умерла, я перестал тебя разыскивать – ждал, когда ты вернешься. В последующие несколько лет до нас доходили слухи о некоем Аласдаре Ду Макгиннисе, воровавшем крупный рогатый скот, за чью голову было назначено вознаграждение. Мне описали его внешность, а еще я узнал, что он бывает в таверне в Дануне. Я подумал, что это можешь быть ты. Но ничего не предпринял, я все еще продолжал ждать…

– Это был я.

Дункан печально кивнул.

– Господь наказал меня за то, что я даже не попытался проверить. Знаешь, я ведь думал, что раз ты отказался от своей фамилии, раз не хочешь вернуться в клан, значит, тебе известно, что это я в тебя выстрелил! Господи милосердный! Как я теперь жалею… Как я жалею, сын мой! Получается, Аласдар, это я отправил тебя в изгнание!

В изгнание? Скорее, это было бегство. Теперь Александер был в этом уверен. Всю свою жизнь он пытался убежать от себя. Душевные терзания, словно привязанное к ногам ядро, увлекали его в пучину. В поступлении на военную службу он увидел выход. Это было наитие, которое помешало ему окончательно отчаяться. Не забыл он и слова умирающей бабки, которая посоветовала ему уехать: «Не позволяй украсть у тебя душу! Per mare, per terras! No obliviscaris! “По морю, по земле! Не забывай, кто ты есть!” Никогда не забывай, кто ты есть!» Ее слова, звучавшие у него в голове, направили по верному пути.

Вот и теперь, глядя на герб Макдональдов, блестевший у него на ладони, Александер словно наяву слышал голос бабки Кейтлин. И вдруг он показался ему очень тяжелым, вместившим в себя историю целого клана. Старательно начищенный, он сверкал, словно новая монетка. Александер приколол гербовую брошь себе на куртку, уважительно погладил ее и закрыл глаза.

– Отец, изгнанником становится тот, у кого ничего нет. Is mise Alasdair Cailean MacDh`omhnuill[222]. Я – Макдональд из клана Макиайна Абраха! Кровь, которая течет в моих жилах, это кровь повелителей мира! Я – сын Дункана Колла, сына Лиама Дункана, сына Дункана Ога, сына Кайлина Мора, сына Дуннахада Мора! Корни моего рода уходят в глубину веков! Нет, отец, уехав, я не канул в небытие! Я расширил границы нашего клана! Макдональд, как и Кэмпбелл, где бы он ни был – в Шотландии, в Южных колониях или в Канаде, – всегда останется Макдональдом и будет помнить воинский клич, будивший огонь в крови его предков. Стоит мне закрыть глаза, отец, и я возвращаюсь домой…

Александер немного помолчал, потом сделал глубокий вдох, болью отозвавшийся в поврежденной грудной клетке. «Я – Макдональд!» Эти слова, звук собственного голоса укрепили его в уверенности, что он по-прежнему хайлендер, пусть и живет теперь на земле, которая не видела его рождения. Тихо, но уверенно он проговорил:

– Да пребудет мир в вашей душе, отец! Все, что с нами произошло, – это повод для сожалений, не более. Жизнь научила меня одному – ничего не бывает напрасно, у всего есть своя причина. Я ни о чем не сожалею и не оплакиваю того, чему не суждено было сбыться, потому что я сохранил главное – душу!

Со слабым стоном Дункан наклонился вперед и схватил сына за руку. Александер спросил обеспокоенно:

– Отец, может быть, вам нужно отдохнуть? Я могу…

Но старик уже расправил плечи.

– Ничего, уже прошло! Если ты, Господи, решил забрать меня в этот благословенный день, на то твоя воля! Я умру в окружении родных со спокойной душой и буду самым счастливым человеком на земле!

У Александера вдруг стеснилось в груди. Как утопающий за соломинку, он схватился за отцовский тартан, заглянул ему в лицо. Щеки Дункана были мокрыми от слез. Он часто представлял себе их встречу – сердитый взгляд отца, прохладный прием… Но все случилось по-другому. Видеть отца, иметь возможность прикоснуться к его руке – этого хватило, чтобы все страхи рассеялись, а душевные раны, полученные в ранней юности, окончательно закрылись.

– Знаете, отец, в детстве мне так хотелось заслужить ваше уважение! Хотелось стать достойным имени, которое вы мне передали!

Дункан тихо засмеялся.

– Ох и болван же ты, Алас! Тебе не надо было ничего мне доказывать.

– «Право гордиться собой еще надо заслужить!» – так вы мне говорили.

– Право гордиться собой дает храбрость. А она проявляется в бедствиях, а не в счастье. Жизнь дала тебе жестокие уроки, но ты показал себя отличным учеником!

– Не знаю… Думаю, фанфаронства во мне было больше, чем храбрости.

– О, Алас! Можно ли быть таким слепцом? Хотя как могу я упрекать тебя, когда сам таков! Я тоже был слеп… Знаешь, в тот страшный день на Драммоси-Мур, когда я увидел, как ты бежишь к нам с мечом в руке… На лице твоем читалось такое желание драться и победить… Когда я увидел тебя среди летящих пушечных ядер и пуль, среди наших соплеменников, сражающихся с sassannachs… Гром небесный! Как мне тогда хотелось тебя выпороть…

– Знаю! Я это заслужил.

Старик улыбнулся.

– А еще я тобой гордился. Это было не фанфаронство, Александер. Ты был… был как Кухулин на поле битвы! Воинственный дух Макдональдов вел тебя. «И это моя кровь течет в его жилах», – подумал я тогда. Я уже говорил тебе, что из всех моих сыновей, включая Джона, ты больше других похож на моего отца? Я знаю, ты всегда восхищался своим дедом Лиамом… И мне стыдно об этом говорить, но… я даже немного ревновал тебя к нему.

– Отец! Вы ведь знаете, что я всегда искал вашего взгляда, вашего одобрения…

Что ж, желание сбылось: в отцовском взгляде он обрел частичку себя, которой ему так недоставало, и имя ей – самоуважение. Дункан пожал ему руку.

– Теперь я это понимаю, Алас, мой любимый сын! Каким же я был слепцом! Не хотел замечать свои ошибки, отворачивался от правды. Не хотел признать, что не нужно было отправлять тебя в Гленлайон. Марион очень страдала от моего решения, да и ты тоже. Но я не желал ни о чем слышать. Я вбил себе в голову, что своим непослушанием, своей недисциплинированностью и шалостями ты испытываешь мое терпение. Слишком поздно я понял, до чего был слеп и глух. В тот день на поле битвы Каллодена, в миг, когда мой палец спустил курок и пуля тебя ранила, в твоих глазах я впервые узрел не упрямое непослушание, а храбрость, у которой одна цель – завоевать мою любовь. Но почему это случилось именно тогда? Не знаю. Жизнь порой обходится с нами жестоко, чтобы мы поняли что-то важное… А потом несчастья пошли вереницей… Ты прав, сожалеть о прошлом не стоит. Наверное, у всего и вправду есть причина, которая нам не всегда понятна. Но… Это не мешает мне верить, что, уразумей я это раньше, все могло быть по-другому. Не хватило такой малости, чтобы ты узнал, как я тобой горжусь, – всего трех слов! И после Каллодена я не переставал надеяться, что Господь позволит мне их произнести: я люблю тебя, Алас!

После продолжительного молчания Александер ответил срывающимся голосом:

– И я люблю вас, отец!

Старик кивнул и, умиротворенный, закрыл глаза. Тяжелый груз свалился с его плеч.

– Знаешь, было бы хорошо, если бы и твоя мать была сейчас с нами! Как жаль, что она не увидела тебя перед смертью!

– Мне тоже очень жаль. Я скучаю по ней. И по вам, отец, я тоже очень скучал.

– Я ей скажу, когда мы встретимся.

– Не надо торопиться… Тем более что Колл раздобыл бутылку отличного виски!

Положив руку на костлявое плечо отца, Александер попытался за улыбкой скрыть волнение. Дункан как будто бы взбодрился и сказал, улыбаясь:

– Я всегда знал, что для старых костей нет ничего лучше драма usquebaugh! И по внукам я успел соскучиться! Милая Мадди, судя по запаху, уже напекла булочек и скоро позовет всех на кухню. Помоги мне встать, Александер! Я тоже хочу быть там.


* * * | Река надежды | * * *



Loading...