home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


III

Полгода находились они во власти охватившего их наваждения, сжигая свои тела и души в пламени страсти и творчества. Они были игрушками овладевшей ими стихии, то взметавшей их на высоты вдохновенья, то низвергавшей в пропасти животного сладострастия… Это было время сильнейших переживаний, глубочайших вдохновений и интенсивнейшего творчества.

Пара полотен, созданных в этот период, доставили Игнатьеву мировую славу и большие деньги, позволившие им обоим спокойно отдохнуть, когда наступила, наконец, неизбежная реакция… Всякое упоминание о работе, о красках, о картинах — сделалось невыносимым… Они покинули Берлин и совершили продолжительное путешествие в Египет, которое должно было рассеять и подкрепить их… К весне возвратились они в столицу… Тяжелый кризис, пережитый в то время страной, отразился и на них — и вскоре же ясна стала необходимость снова приняться за работу для дальнейшего существования…

Но, в первый же раз войдя в свое ателье, Игнатьев сразу ощутил, прилив той душевной пустоты, которая когда-то так сильно им владела… На этот раз она была еще более полной, еще более холодной и мертвящей… Он взглянул на мольберт, на палитру… Боже, как далеко, чуждо и невозвратимо все это… Он почувствовал, что до конца перегорел на пожиравшем его огне — и ничего, кроме безжизненного пепла, не осталось в его душе…

Нина Николаевна поняла его переживания — и для неё также ясно стало, что художественная карьера Игнатьева закончилась навсегда…

С того времени потянулись серые дни жалкого существованья, погони за случайной работой в журналах, рисование плакатов и обложек… Имя Игнатьева давало ему доступ повсюду, но мизерный гонорар едва покрывал расходы на материалы… Гении никому не были нужны в то время — простой ремесленник мог исполнить ту же работу, и Игнатьева держали лишь из уважения к его прошлому. Вначале Нина Николаевна помогала ему — но вскоре количество работы сократилось настолько, что у него самого оставалось достаточно свободного времени…

Так проходил день за днем, нередко не принося никакого заработка. Игнатьев давно передал свое ателье, переменил свою городскую квартиру на две скромные комнатки за городом. Жена его занималась хозяйством, и он нередко удивлялся её ухищрениям, спасавшим их до сего времени от голода… Все её усилия вернуть мужа к жизни оставались бесплодными, — он продолжал слоняться бесцельно и бессмысленно, живым трупом… И по мере того, как жизнь становилась все труднее, и возможность дальнейшего существованья делалась все проблематичнее, — Игнатьев начинал чаще и серьезнее задумываться над непонятными изгибами своей судьбы…

Окидывая мысленным взором прожитые годы, он ясно различал периоды, когда вторгавшаяся в его жизнь посторонняя сила увлекала его то в одну, то в другую сторону, то благоприятствуя всем его начинаниям, то ставя непреодолимые преграды на каждом шагу. Он снова и снова переживал мысленно обе войны, в которых принимал участие, константинопольское сиденье, Прагу, Берлин… Он вспоминал о своем внезапном возрождении в опере, о нахлынувшей страсти, о творчестве — и о новом упадке… Он воскрешал в памяти переменчивые ощущения, нередко предвещавшие ему наступление того или иного периода — то необычайной ясностью и легкостью, каким-то бестелесным парением над землей, — то мертвенной пустотой, жесткостью и скованностью…

— Должны существовать какие-то силы, под влиянием которых мы находимся, — пришел он к окончательному выводу. — Они воздействуют на нашу внутреннюю жизнь, а через нее проецируются и во вне… Но чем вызываются и где образуются эти влияния — вот вопрос…

Мысль его настойчиво и упорно работала в этом направлении, и он вспомнил, что учение о подобных периодических влияниях существует в астрологии, о которой рассказывал ему один из знакомых… Тогда Игнатьев написал известному астрологу, подробно рассказав о своих сомнениях и прося о помощи.

Обстоятельный ответ не заставил себя долго ждать, и в нем Игнатьев нашел подтверждение своих мыслей и предположений. В письме были перечислены, в общих чертах, главные этапы его жизни, наступление счастливых и несчастных периодов. Неожиданный ряд неудач в Праге соответствовал различным тяжелым сочетаниям планет. Встреча с Ниной была точно рассчитана по его гороскопу. Дальнейшее движение планет влияло на дальнейшие успехи и позднейшие неудачи… И теперешнее состояние его вызвано соединением враждебных планет в седьмом доме, что, кроме того, предвещает ему тяжелую семейную трагедию…

После всего пережитого Игнатьев не был удивлен полученными указаниями, хотя ему и показалась обидной слабость и ничтожество человека, являющегося игрушкой неизвестных ему стихий. «Но звезды склоняют, а не принуждают», — вспоминал он многократно подчеркнутую фразу, — «и мудрец господствует над ними».

Чем выше стоит человеческая индивидуальность в своем внутреннем, духовном развитии, тем менее подчиняется она планетным влияниям — и нередко выходит даже победительницей в борьбе с ними… Низко же стоящий человек является марионеткой неведомых ему сил…

Игнатьев вспоминал, что всегда легко поддавался настроениям, что ему и мысли не приходило в голову бороться с теми переживаниями, которые, казалось, беспричинно овладевали всем его существом и порабощали его… Может-быть, в борьбе с ними он окреп бы внутренне, закалился бы — и вырвался со временем из того заколдованного круга, который символизируется поясом зодиака…

Единственное, что смущало его — было предсказание «тяжелой семейной трагедии», которое так уверенно делал астролог. Поразительная точность предыдущего анализа говорила за то, что и здесь не могло быть ошибки, — и для Игнатьева было ясно, что соответствующие влияния уже образуются. «Но теперь», — думал он, — «зная причину и суть их, я должен противопоставить им свою волю, не допуская их претвориться в действительность»…

С этого дня он стал особенно тактичен и внимателен к Нине Николаевне, непрестанно наблюдая за каждым своим словом и жестом и радуясь тому, что он находит в себе силы противиться губительному влиянию планет… И многое из его прошлого, раньше казавшееся ему непонятным и загадочным — и прежде всего то наваждение, которое охватило их обоих при первом знакомстве в Берлине — озарилось теперь светом ясного понимания… Ибо тогда они попросту предоставили себя безраздельному влиянию планетных сил, кинувших их в объятья друг-другу, — и плыли затем, безвольно и безрассудно, по течению, захлебываясь от счастья и упиваясь восторгами своих переживаний… Но влияние изменилось — или прекратилось вовсе — а с ним кануло в вечность и то, что заполняло душу, что так освещало и украшало жизнь…

— Что же осталось от всего этого, — спрашивал он себя, — неужели только перегоревшая зола в погасшем камине души? И было ли это любовью — то чувство, которое с такой стихийной силой овладело тогда нами обоими?

Анализируя себя все глубже и глубже, он чувствовал, что это не была любовь в обычном смысле этого слова. Он представлял себе теперь их встречу, как столкновение двух наэлектризованных полюсов, причем в вихре страшного разряда оба они потеряли себя… Но затем — все понемногу пришло в равновесие — и всякая притягательная сила должна была исчезнуть…

— Но я же люблю, я люблю ее, — повторял он себе и чувствовал, что не ошибается. — Она явилась для меня спасением, когда я заживо разлагался и был на краю окончательной гибели… Но я… чем был я для неё?

На этот вопрос он не мог найти удовлетворительного ответа… Ему казалось теперь, что она поступала тогда, лишь бессознательно и слепо повинуясь импульсам планетных влияний, и что некрасиво и неблагородно было с его стороны, так легко забыться, отдавшись первому порыву, и увлечь за собою в пропасть чистую прекрасную девушку, честно и просто доверившуюся ему… И с каждым днем становилось ему яснее, что она не могла любить, не любила и не любит его по-настоящему, и лишь внешние обстоятельства удерживают ее возле него и заставляют ее играть тяжелую комедию…

В каждом её слове, в каждом взгляде и движении находил он теперь подтверждение этому, и удивлялся лишь тому, как искусно и последовательно играет она свою роль… И он радовался своей проницательности и гордился тем самообладанием, с которым он, зная уже и понимая все, ничем не выдавал себя, хотя и чувствовал, как все сильнее натягиваются и дрожат в предельном напряжении все струны его души по мере того, как он нечеловеческими усилиями воли старался сохранять внешнее спокойствие…


предыдущая глава | Ачи и другие рассказы | cледующая глава



Loading...