home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Королевский прыщик

— Привет начальству!

В рубку, опираясь на палку и волоча ногу, входит второй механик Слава Караваев. Огромного роста, с хитроватым круглым лицом, он похож на киноактера Андреева.

Доктор велел ему лежать. Но уже на вторые сутки Караваев на руках спустился по крутому трапу в машину и заступил на вахту. В ответ на наши расспросы он деловито спускает штаны, предоставляя нам возможность полюбоваться черным кровоподтеком на внутренней стороне бедра.

— Ладно, у меня два пацана, а то и вовсе мог бы без наследников остаться.

И, весело сверкая глазами, Караваев во всех подробностях разыгрывает перед нами сцену взрыва. Чувствуется, что делает он это не впервой, но каждый раз заново переживает свою удачу, — шутка ли, отделаться ушибом!

— Вот, положим, компрессор, — он хлопает рукой по компасу, — а вот, — он тянет за рукав акустика, — стоит Уколов. Вижу, он меня подзывает: что-то неладно, мол, со всасыванием. Поглядели, послушали — вроде порядок. Но решили на всякий случай остановить, разобраться… Только я сделал шаг, тут и ухнуло — кожух на куски. Один вот у меня между ног пролетел, а самый большой угодил в Уколова. Не повернись он правым боком, был бы готов. Доктор говорит, от такого удара сердце могло остановиться…

— Ну, а сейчас он как? Ты его видел?

— Нет, не пускают. Но говорят, плохо…

— Что вы, Караваев, панику наводите! — появляясь на штурманской рубке, прерывает его Машенин. — Был я у него. Самочувствие хорошее. Температура нормальная.


После вахты я захожу к доктору.

— Вот! Читайте! — говорит он вместо приветствия, протягивая мне лист бумаги.

Читаю: «Кровоизлияние в правое легкое, перелом двух ребер, сотрясение мозга… неизбежно ухудшение… вторично настаиваю на срочной эвакуации…»

— Но я только что слышал от Машенина, что Уколов хорошо себя чувствует…

— И вы туда же! — взвивается доктор. — Да что они понимают?! Кто, в конце концов, здесь врач — я или Машенин?.. Я буду требовать заседания судового комитета…

— Погодите, Яков Григорьевич! Давайте по порядку…

— Да вы понимаете, что дело идет о здоровье, а может, и о жизни человека! Двое суток даже с легким сотрясением мозга при такой качке…

— Вы капитану об этом говорили?

— А вы как думаете?! Капитан меня выслушал, как будто все понял… Но через час явились в изолятор Машенин с инспектором: как, мол, себя чувствуете, голубчик Уколов? «Порядок, — отвечает, — полный порядок!» Представьте себя в его положении, что бы вы ответили: «Ой! Караул! Умираю!»? Ведь он в самом деле не мальчик и прекрасно понимает, что, если судно погонят в порт, ребята ничего не заработают… Он их прямо спросил: «Рыбка-то как, пошла?!» Те соловьями залились: «Идет, мол, окунь, как никогда. Уловы великолепные!..» А Машенин: «Ну, как вас, голубчик, лечат? Укольчики?.. Сколько раз в день?.. В какое время?.. Порошочки?.. Так, значит, так!» И в записную книжечку… «Вот и отлично, — говорит инспектор. — А мы уже собрались в Канаду идти, — доктор советует сдать вас в больницу…» Вижу, больной в лице переменился. Ясное дело, кому охота валяться на больничной койке в чужом порту, без языка?! А уж если думают сдать, значит, дела его плохи… Еле я их выпроводил. «Как вы не понимаете, говорю, что подрывать веру во врача — значит губить больного?! Я вам запрещаю подобные разговоры!»

Машенин аж на цыпочки встал: «Вы с кем разговариваете? Не можете лечить больного, так и скажите. На берегу я вам дам соответствующую характеристику!..» Представляете?! Мне, врачу с двадцатилетним стажем, этот невежда угрожает характеристикой? Да я плевать хотел… «Прекрасно, говорю, знаю, с кем имею дело. Извольте выйти вон из каюты!..» Словом, написал рапорт и пошел к капитану. А у него этот Поленыч, извините, старпом сидит. «Будьте любезны, доктор, прочтите!» И протягивает мне дисциплинарный устав. Там отчеркнуто: первому помощнику, как и капитану, подчиняется, мол, весь личный состав судна… Верно, Машенин успел нажаловаться. «Может, говорю, первый помощник будет и больного лечить?..» — «Нет, вы врач — вы и лечить будете. Оснований для паники нет — сами говорите, температура у него нормальная…» — «Да что вы, говорю, понимаете в температуре? Я ведь вам не указываю, куда вести судно!..» Тут капитан, не хуже вашего стал меня успокаивать: «Мы, говорит, сообщили диагноз в Ригу и запросили «добро» на заход в ближайший порт». Как будто из Риги виднее, что с больным делать!.. А сегодня утром, представляете, стал я делать внутривенное вливание, вижу — в иллюминаторе физиономия Машенина. Подглядывает, мерзавец… Начитался детективов о врачах-убийцах, вот и проявляет бдительность!..


Как и предсказывал доктор, к вечеру третьего дня состояние Уколова резко ухудшилось, температура поднялась до тридцати девяти с половиной.

После ужина в каюту стармеха набилось полно народу. Сначала пришел акустик «послушать радио». Потом — подтянутый, невозмутимо вежливый электромеханик Гарайс «сменить неисправный вентилятор». За ним прямо с вахты в солдатских башмаках на босу ногу, в засаленной куртке ввалился старший моторист Мулин, потом — четвертый механик Элдарис и слесарь-наладчик Покровский. У каждого в глазах один и тот же вопрос.

Когда в дверях появляется круглая физиономия Караваева, стармех не выдерживает. Схватив для чего-то кепку, он уходит разговаривать с капитаном.

В ожидании хозяина Элдарис достает из шкафа с документацией схему отопительных систем, Караваев берет папиросу из лежащей на столе коробки «Казбека» и, вытянув больную ногу, устраивается на диване. Мулин пододвигает к себе стопку старых «Огоньков» и принимается рассматривать фотографии. Покровский заглядывает ему через плечо, сопровождая каждый женский портрет своими комментариями. Гарайс задумчиво вертит на пальце тонкое обручальное кольцо и, облокотившись о приемник, слушает звуки, извлекаемые из него акустиком.

Хриплое пение Армстронга сменяется вальсами Штрауса, дерганые джазовые синкопы — колоратурным сопрано.

— Да вырубите вы эту шумовую аппаратуру, — говорит Караваев. — Лучше я вам байку расскажу. Жили-были в одном управлении стармех с капитаном. На одном СРТ в море ходили, селедку ловили. Вместе кашу хлебали, план выполняли. Может, до сих пор они вместе служили бы, если б не прыщик, что в один прекрасный день поперек горла стармеху стал.

Поначалу он — ноль внимания: какой там прыщик, когда селедка идет! Но прыщик растет себе и растет.

Как вам, братцы, известно, СРТ — не «Есенин», доктора на нем нет. Порылся стармех в походной аптечке, принял лекарство. «Дело, брат, плохо — сам видишь, я уж и глотать не могу!» — «Хорошо, — отвечает ему капитан, — вот груз доберем и бегом на базу. Даст бог, обойдется!» А было им до базы, братцы, не больше полутора суток ходу. Ладно.

Назавтра вышла вся команда на подвахту — сельди было много. Только один капитан в рубке да стармех — в машине. Сидит он себе в машине и чувствует: вот-вот упадет. Еле добрался до переговорной трубы. Хочет сказать и не может — голос пропал. Ладно.

Забежал моторист его проведать. Нацарапал стармех записку: «Не до груза, брат, давай не базу!» И послал капитану. А сам ждет у трубы. И слышно ему — чертыхнулся капитан, но ничего не ответил.

Только следующим утром, когда набрали груз, повел капитан свой логгер на базу. Лежит стармех у себя на койке, родных вспоминает. Но тут прыщик, на счастье, возьми и прорвись. Ладно.

Подошли они к базе. Поднялся стармех, вещички свои собирает. Распахнулась дверь — капитан на пороге. Увидел, что стармех на ногах, обрадовался: «Ну вот! Я ж говорил — обойдется твой прыщик!» Заметил чемодан, спрашивает: «Куда ж это, брат, ты собрался? Неужто пойдешь пассажиром на базе? Разве мало мы с тобой каши хлебали, селедки ловили? Худо ли мы с тобой план выполняли?»

Повернулся к нему стармех и говорит: «Правда твоя, много вместе мы в море ходили, много селедки переловили, да и план хорошо выполняли. Но только бывают, видишь ли, такие прыщики, что, если их не лечить, разрастется в нарыв — и нет человека».

— Так и ушел?

Караваев берет еще одну «казбечину», закуривает.

— Ушел. Но через два года снова свела их судьба. Прислали в управление новый траулер. Не чета СРТ: главный двигатель — две тысячи сил. На это судно стармех пошел вторым механиком, а капитана назначили старпомом. И сейчас, говорят, они снова плавают вместе. Но будто чужие друг другу.

— Слышал я эту байку, — говорит Мулин, продолжая листать журнал. — Только в другом исполнении…

— Знаю. Стармех оказался, мол, трусом — прыщика испугался… Так вот что я тебе скажу. Придем на берег, можешь еще одну байку услышать: взяли бы мы два плана, кабы доктор не струсил…

— Ты это брось, я старпома тоже не первый год знаю. Вместе училище кончали. Жадным до денег он никогда не был, а болтуном — тем более… Корев — моряк настоящий!

— Был! Да прыщик его погубил!

— Старпом не девица — и с прыщиком годится! — шутовским тенорком подхватывает Покровский, пытаясь разрядить атмосферу.

— Не выйдет из тебя, Покровский, ни Пушкина, ни шута Балакирева, — замечает Караваев. — И мы сначала думали: «Ну, привык человек командовать — невелика беда, образуется…» Ты, Мулин, сам знаешь, как в армии: приказано — выполняй! Любой ценой, если надо — ценой жизни…

— На войне иначе нельзя. Пожалеешь одного — будешь плакать по десятерым…

— Во! Во! Но у нас не война, — промысел! Ты вот, Мулин, артиллерист, на гражданке пришлось тебе начинать все сначала. А Корев как был готовенький, так с флота и попал к нам с этой наукой… Взять план любой ценой… А какова эта цена? Может, она дороже плана?.. Народ у нас, сам знаешь, старательный. Один раз взяли горбом два плана, другой раз — горбом… Корев на доске Почета красуется, в «королях» ходит. Прыщик в рост пошел: я, мол, организовал! Я, мол, перевыполнил!.. А что матросы у него надрываются, перерабатывают да техника раньше срока в расход идет — ему и заботы мало. Заболеет кто — это ему личная обида. Как так?! Приказано быть здоровым. Слова ему поперек не скажи. «Горлодерствуешь?! Снять с него двадцать процентов!» Команде обидно… А он даже обедать не выходит. Все по уставу — капитан может принимать пищу у себя в каюте. Но хуже-то ему самому, — может, ненароком услышал бы, что матросы его стали Поленычем звать… Эх, был моряк!

— Рано ты, второй, панихиду справляешь…

— Не знаю. Королевский прыщик — болезнь тяжелая… Сам посуди, мог бы настоящий моряк в одной компании с этой сыпью оказаться?!

Старший механик возвращается от капитана мрачнее тучи. Уходит за переборку в спальню. Потом появляется на пороге. В одной руке стакан, в другой — бутылка «Боржоми».

— Ответа из порта пока нет. Ждем до утра. Вот так! Митинг считаю закрытым!


И снова ночь. Снова танцует по небу луна, снова, как звезды, падают в море огни траулеров. Наша смена кончилась. Но мы остаемся еще на два часа. В левом крыле трала приходит больше окуней, чем в правом. Очевидно — перекос. Ваера у нас новые — могли растянуться. Надо помочь «гномам» их перемерить.

Ровно гудит лебедка, разматывая двухкилометровые тросы. Добытчики один за другим подхватывают их у самых барабанов, несут в руках к слипу, кольцом укладывая на палубе. От слипа возвращаются к барабанам и, дождавшись своей очереди, опять подхватывают ваер и бегут с ним по палубе.

Работа эта азартная, красивая. И хмурые лица матросов понемногу веселеют.

Нырнув под ваер, Серов подскакивает к лебедке:

— Давай на вторую скорость! Ас-са-а!

Гул лебедки переходит в рев. Освещенные прожекторами фигуры добытчиков, бегущие по палубе в напряженных атлетических позах, сверкающие змеи ваеров, пляшущая над черной водой луна, стук крови в ушах — все сливается в безостановочном, захватывающем ритме.

Но вот лебедка умолкает — ваера размотаны. И лица опять мрачнеют.

Во время перекура является Машенин. На голове — берет, в зубах трубка. Заложив руки за спину, прогуливается по рабочей палубе.

— Ну как, ребята, исправили перекос?

От лебедки отделяется Тимошевич, вытирает руки ветошью.

— Что с Уколовым? Говорят, везем в порт?

— Это кто говорит?..

Тимошевич пожимает плечами.

— Слухам надо меньше верить!.. Нужно будет — пойдем и в порт, а пока для стационарного лечения нет возможности.

И, все так же заложив руки за спину, удаляется.

— Комиссара из себя строит, — цедит ему в спину Алик Адамов. — А сам небось с каждым прыщиком к доктору бегает.

— Как говоришь, кого строит? — ухмыляясь, переспрашивает Белощек.

— Так вот и говорю! Можешь пойти, доложить: Адамов, мол, сам видел, как вы прыщик у доктора зеленкой мазали…

— А ну, повтори!

Тимошевич становится между ними и легко отодвигает друг от друга.

— Совсем сдурели…

Снова ровно гудит лебедка. Две цепочки добытчиков выстроились на палубе углом. В вершине угла — деревянная чурка, на ней Жито попеременно с Доброхваловым сверяют марки. Ваера медленно ползут по рукам обратно на барабаны.

— В самом деле, чего они ждут? Своей головы, что ли, нет?

— Своя голова одна, а чужих много.

— Кто не разрешает, тот ни за что не отвечает. Отвечает тот, кто разрешает.

— За компрессор отвечать стармеху, за больного — доктору и за всех — кепу. А с этого да с инспектора взятки гладки.

— Как посмотреть. Если что случится, могут спросить: «А вы где были?..» А мы, мол, против были… Школа, брат! Понимать надо…

— Это все инспектор мутит. Сам пуганый и других пугает.

— Человека спасать надо, чего тут бояться, не понимаю…

— Зеленый ты еще… Слыхал, какая история на плавбазе вышла?

— Ну и что с того?

— А то, что он был там шишкой, а теперь у нас инспектором… Не обеспечил воспитательной работы…

— Зато на камбузе он всегда обеспечит. Особенно, если кокши молоденькие. Спроси-ка у Шурочки…

— Он и здесь от камбуза не отходит. Видать, история эта впрок ему не пошла…

История, которая поминалась на палубе, случилась за полгода до нашего рейса.

Парткомиссия обнаружила, что некоторые командиры базы, отгородившись от команды, даже не знали всех матросов в лицо. Оказалось, что наш инспектор, занимавший там должность помощника капитана, в похвальной заботе о командирском авторитете мог списать матроса с судна за критическое замечание, даже высказанное в частной беседе. Заметив официантку, разговаривающую с мотористом, мог оскорбить ее грязными подозрениями, полагая, что блюдет тем самым высокий моральный уровень. Ко всякой инициативе снизу относился с недоверием, считая, что проявляет бдительность. А недовольство команды плохим обедом мог принять за потрясение основ — сам-то он обедал отдельно.

Инспектора сняли с должности. Но поскольку он сразу же признал свои ошибки, ему была предоставлена возможность исправить их на нашем судне.

Но легко сказать — исправить… Ведь для этого требуется умение слушать людей, понимать их убеждения и чувства… Инспектор же понял одно — его окладу, и без того урезанному, из которого через несколько лет будет исчислена пенсия, угрожает опасность.

Как и Машенин, инспектор принадлежит к той породе маленьких людей, которые, не имея на то никаких оснований, одержимы стремлением во что бы то ни стало стать на голову выше других. Лишенные способности что-либо любить, кроме своей персоны, они совершенно нечувствительны к радостям и страданиям других людей, и потому собственный прыщик им дороже чужой головы.

Понимая, однако, что с этими жизненными лозунгами — попробуй только произнести их вслух — в нашем обществе далеко не уедешь, они все свое внимание направляют на точное имитирование внешних форм нашего общежития, ловко усваивают самую передовую терминологию и с обезьяньей важностью носят мундиры ревнителей государственных, общественных, народных интересов. В пределах полученных ими инструкций они способны даже на некоторую инициативу, но, как только жизнь сталкивает их с вопросами, не предусмотренными программой, превращаются в неуправляемые системы, тем более опасные, чем выше им удалось пролезть. Все новое чревато неожиданностями. А потому они сопротивляются каждому нашему шагу вперед, но зато с мгновенной готовностью признают ошибки, свои и чужие, действительные и мнимые, когда новое уже одержало победу.

В глубине души они сознают ничтожество своего мыслительного аппарата, и потому их терзает постоянный страх, тем больший, чем мягче занимаемое кресло, а страх рождает подозрительность. Не в силах себе представить, что людьми могут двигать какие-либо бескорыстные убеждения, они в каждом тщатся обнаружить второе дно, искусно умеют честного человека выставить негодяем и так подтасовать факты и события, так подстроить отношения, чтобы те, кто от них зависит, потеряли и взаимное уважение.

В то время как ученые бьются над разгадками тайн бытия, они подтасовывают данные экспериментов, чтобы поскорей сесть в кресло корифеев. В то время как художники стремятся в совершенных поэтических формах, в характерах новых людей, отысканных в толще народной жизни, воплотить передовые идеалы века, они сочиняют идеальных героев. Когда колхозные опытники, исходя из местных условий, отыскивают наиболее выгодные сроки сева, они заставляют выбрасывать в грязь сотни пудов сортового зерна, чтобы первыми рапортовать об успешном завершении посевной. Это они, пока рационализаторы экономят каждую рабочую минуту, приписывают проценты выполнения плана, чтобы отхватить премию.

Удивительная живучесть этого типа объясняется его великолепной приспособляемостью к любой обстановке и доведенной до виртуозности механической ловкостью, с которой он проскальзывает в самую узкую щель.

Такие щели им сравнительно легко удавалось отыскать в те времена, когда о верности убеждениям зачастую судили по преданности личностям, когда ошибочная теория обострения классовой борьбы по мере нашего продвижения к социализму породила в искусстве «теорию бесконфликтности», а в жизни — подозрительность к любой не предусмотренной заранее инициативе, когда инструкция, спущенная сверху, почиталась за истину в последней инстанции, а проверка исполнения сводилась к составлению отчетности.

Не то теперь, когда право решения многих важных вопросов предоставлено общественным и государственным организациям на местах, когда партия беспрестанно разрабатывает новые методы и подходы для решения выдвигаемых жизнью политических и экономических задач.

Для Машениных настали трудные времена. Каждый новый поворот, любая неожиданность вышибает их с насиженных мест. И чем больше они цепляются за чужие места и оклады, тем очевиднее вступают в противоречие с обществом.

Испуг, обуявший инспектора с Машениным при мысли, что нужно самим принять решение о заходе в порт, сопровождавшийся острым приступом подозрительности, заставил их преступить один из основных законов нашей жизни и противопоставил всему коллективу судна.


Ловись, рыбка | Да здравствуют медведи! | Три часа в Сент-Джонсе



Loading...