home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Три часа в Сент-Джонсе

Пока мы спали, что-то изменилось. Но что?

Придя в себя, мы бросаемся к иллюминатору. Ну конечно же!.. Судно идет полным ходом.

Ночью, когда все уже было готово к очередной выметке, капитан решил, не дожидаясь ответа из Риги, везти Уколова в ближайший порт. Им оказался Сент-Джонс, главный город острова Ньюфаундленд.

Расположенный у берегов Канады, Ньюфаундленд был обнаружен европейцами сравнительно поздно — отсюда и его название: «Вновь открытая земля». По территории равный половине Великобритании, он насчитывает всего лишь триста пятьдесят тысяч жителей. Коренные обитатели острова — эскимосы были еще столетие назад вытеснены к северу на бесплодные скалистые тундры Лабрадора, индейцы — уничтожены, загнаны в резервацию.

До 1933 года Ньюфаундленд был английским доминионом, а ныне входит в состав Канады на правах одного из ее штатов.

По карте до Сент-Джонса нам около суток ходу, о чем мы и сообщаем капитану порта. Но внезапный туман заставляет нас сбавить скорость.

К вечеру температура у Уколова поднимается до сорока. А до Сент-Джонса все еще двенадцать часов хода.

В радиорубке хорошо слышны все три широковещательные станции ньюфаундлендской столицы. По одной передают рекламы бритв, мыла, рыболовных снастей, косметики. По второй — бесконечные джазы. По третьей — конгресс объединенного профсоюза рабочих лесной промышленности… «Если мы добились своего, то лишь благодаря единству…» Одобрительный свист и рукоплескания заглушают хриплый бас оратора. На Ньюфаундленде только что успешно закончилась двухнедельная забастовка ньюфаундлендских лесорубов.

Ночью Прокофьичу удается выйти на связь с Ригой.

Ответ гласит: «Если состояние больного требует госпитализации, идите в ближайший порт». Да и как еще могли нам ответить с берега?!

Весь следующий день мы по-прежнему безостановочно бежим на запад.

Предвкушая пополнение запасов пресной воды, старпом разрешает внеочередную баню.

Надо хоть недельку поработать на палубе, когда рубашка липнет к спине от пота, окунуться разок другой в ледяную соленую волну, постоять двенадцать часов в сутки у разделочного стола или в жаркой духоте машинного отделения, чтобы понять, что такое баня на траулере. Матросские душевые в носовых отсеках гудят от плеска воды, блаженных выкриков, шлепков и гогота. Точно рыбы, плавают в густом пару разгоряченные тела, гладкие, литые, — на них, слава богу, нет тех неснимаемых пожизненных наград, которыми старшее поколение отметила война.

В коридоре слышатся душераздирающие вопли. Это Карпенок и Покровский, исчерпав свое время, не пожелали добровольно уступить место другим и, бранясь во все горло, в чем мать родила собирают теперь свои разбросанные по коридору пожитки.

Играет, ликует молодая мужская сила. И даже сознание, что наверху в изоляторе лежит тяжело раненный товарищ, не может подавить ликования здоровой плоти.


Вечером второго дня туман рассеивается, и перед нами на фоне лиловой колышущейся воды вырисовывается высокий темный берег, за который медленно закатывается оранжевое солнце.

Умытые, причесанные, приодевшиеся матросы, высыпав на верхний мостик, безуспешно пытаются обнаружить на постепенно вырастающем темном берегу вход в гавань. Крутые холмы кажутся совершенно безжизненными — ни домика, ни людей, ни деревца. Только торчащие за ними на светлом небе ажурные верхушки телевизионных мачт да грустно подмигивающий одинокий бакен говорят о том, что земля эта обитаема. Когда до бакена остается около кабельтова, навстречу, словно выскочив из скалы, устремляется лоцманский катер.

Сент-Джонс — одно из первых английских поселений на ньюфаундлендском берегу — надежно укрыт и от океанских штормов, и от постороннего глаза. В свое время он был важным военным фортом, но время это давно прошло. Теперь Сент-Джонс небольшой провинциальный городок на самом краю Канады, где живет пятьдесят две тысячи человек, кормящихся морем и лесом.

Сент-джонский лоцман — грузный, мощный старик с громовым и натруженным басом — не чета холеному, надменно-вежливому копенгагенцу Хегебинду — достойно представляет свой город рыбаков и матросов, лесорубов и грузчиков. Несмотря на грозный вид, он запросто и с охотой отвечает все тем же громовым басом на наши вопросы и еще охотнее расспрашивает сам. Его выцветшие голубые глаза на тяжелом морщинистом лице глядят на нас с каким-то по-детски непосредственным, добрым интересом.

За пятьдесят минут, которые он провел у нас на борту, мы успели узнать, что у него две дочери и два сына, один ходит капитаном на каботажном судне, другой работает радиотехником в Торонто. Что ему самому шестьдесят семь лет и он тоже был капитаном рыбацкого судна. Что заработки его целиком зависят от рыбного промысла, так как в Сент-Джонс заходит больше всего рыбацких кораблей. Последние два года, особенно благодаря русским, которые стали посылать к Ньюфаундленду много судов, дела его шли на редкость удачно — он даже купил себе шестиместный лимузин. Однако надо откладывать и на черный день… Тут лоцман задрал рубаху и похлопал себя по голому животу, показывая длинный шрам: два месяца назад ему оперировали язву желудка, и он страшно доволен тем, что избавился наконец от болезни, мучившей его долгие годы, — операция обходится недешево, — и тем, что, несмотря на болезни и возраст, держится таким молодцом.

На наш вопрос, почему на промысле окуня не видно канадцев, лоцман пожимает плечами. «Редфиш» — так по-английски зовется морской окунь — пользуется плохим спросом. «Паршивая рыба. Треска — другое дело!..» Я вспоминаю дядю Якова и не могу удержаться от улыбки. Видно, в каждой стране свои предрассудки.

За разговором незаметно наступает ночь. Лоцман долго ведет нас по узкой горловине среди черных, глухих берегов.

И вдруг за поворотом мы оказываемся в центре города. С трех сторон нас окружают огни — белые, красные, зеленые, мигающие, ползущие, неподвижные, покачивающиеся; слышится шум городских улиц, гудки машин. Контраст столь неожидан, что кажется, будто перед нами одно из видений Александра Грина.

Притихнув, мы глядим во все глаза. И постепенно начинаем различать детали. Зеленые и красные мигающие огни оказываются бакенами и маячками. Ползающие белые — фарами автомашин. Вспыхивающие, крутящиеся — рекламами и вывесками. Самая яркая из них складывается в слова «Bank of Montreal».

Теперь уже город не кажется большим. Просто он виден весь сразу, так как располагается цирком вокруг гладкой, как озеро, уютной акватории.

Слева, в глубине ее, чуть покачиваясь, стоят у причалов и на якорях десятки освещенных рыбацких судов. Но по сравнению с нашим они выглядят шлюпами.

— Сорок португальцев и два испанца, — поясняет лоцман. Ловят треску и палтуса ярусами. В Сент-Джонсе они укрылись от шторма, того самого, во время которого мы взяли впервые большие уловы.

В гавани тесно. Лоцман разворачивает нас чуть ли не на сто восемьдесят градусов и командует реверс. Машина, замерев на мгновение, дает задний ход, и мы медленно подваливаем к пирсу.

Перегнувшись через борт, лоцман что-то кричит. Двое швартовщиков в шляпах и при галстуках подбирают конец и осторожно, чтобы не запачкать костюмов, надевают его на кнехт. Сегодня суббота, рабочий день давно окончен, и швартовщиков, наверное, специально вызвали из города. Не успели мы отдать трап, как они скрываются за пакгаузом, оттуда доносится ворчание мотора, и, светя фарами, из порта вверх по улице уходит машина.

Первыми по трапу поднимаются вынырнувшие из темноты два таможенных чиновника. За ними — крупный мужчина в мягкой шляпе, с лицом добродетельного шерифа из ковбойских фильмов, и благообразный, как пастор, толстяк в очках — «представители иммиграционных властей», а попросту говоря, полиция.

Пока полицейские заполняют у капитана анкеты и оформляют документы на Уколова, является врач.

Яков Григорьевич встречает его на пороге изолятора. Пожав руки, коллеги принимаются за больного, и тут переводчик им уже не нужен.

Уколов, исхудавший, изжелта-бледный, с вымученной улыбкой подставляет под стетоскоп то один, то другой бок и переводит расширенный тоскливый взгляд с меня на старпома, со старпома на Якова Григорьевича.

— Пневмония травматика![6] — восклицает доктор.

Канадец, вынимая из ушей резинки, согласно кивает головой:

— Пнеумониа трауматика…

И оборачивается ко мне:

— Немедленно в госпиталь… Вставать нельзя ни в коем случае. Я вызову санитарную машину… И передайте коллеге, что я приятно поражен — в первый раз вижу на русском судне врача-мужчину..

Яков Григорьевич с удовольствием обсудил бы с ним эту и многие другие проблемы, но канадец торопится — мы опоздали на восемь часов, а у него в клинике назначена операция.

Через десять минут прямо к трапу подкатывает темная машина с красным крестом. Санитары в высоких форменных фуражках взбегают на борт. Носилки у них специально приспособлены для узких и крутых корабельных трапов, — когда они выносят Уколова, он лежит в них, как ребенок в пеленках.

Девушки отобрали для него стопку книг из судовой библиотеки, доктор снабдил запасом витаминов и пенициллина, товарищи записали на свой счет в судовой лавке пол-ящика конфет, по приказу капитана с камбуза выдали месячный паек мясных консервов и сгущенки.

Санитары с трудом пробивают дорогу по палубе.

— Выздоравливай, мы за тобой вернемся!

— Не падай духом на пол!

— Счастливо, Уколыч!

Когда носилки уже поднимают в машину, Уколов с усилием выпрастывает руку, поднимает над головой сжатый кулак.

У всех тяжело на сердце. Оставить своего человека, да еще больного, в чужом заокеанском порту…

Капитан и электромеханик Гарайс едут с ним до больницы.


На судне за хозяина остается старпом. В капитанской каюте — дым коромыслом. На столе опорожненная бутылка коньяку, закуска, два графина спирта, подкрашенного вишневым сиропом. Лоцмана уже нет.

При виде «благородного шерифа» он помрачнел и, сославшись на язву, пить отказался.

— Разве что ребят угощу! — подмигнув, согласился старик, когда мы стали его уговаривать. Это традиционное право лоцмана: хочет — пьет, хочет — в карман берет.

«Иммиграционные власти» пьют, но не пьянеют. Они попросили заполнить судовые роли по их собственной форме. Приходится переписывать!

Покончив с ролями, мы со вторым штурманом беремся за таможенные декларации на каждого из ста с лишним члена команды. Мехов? Нет… Золота? Нет… Сигареты? Мы пишем всем, даже некурящим, максимальную норму — десять пачек… Спиртные напитки? У капитана — пять литров спирта, у доктора в аптечке — пять. У остальных нет…

Это производит сенсацию. Таможенники недоверчиво качают головами. Сами они уже порядком осоловели, особенно младший — худой, прыщавый, с лошадиным лицом. У него даже язык заплетается, — видно, хватил с маху стакан спирта.

Толстяк с лицом пастора, листая англо-русский словарь, следит за ним презрительным взглядом. Потом подзывает меня и тычет пальцем в раскрытую страницу. Читаю: «Жеребец». Он кивает в сторону опьяневшего, раскрасневшегося таможенника, и оба представителя «иммиграционных властей» громко хохочут.

Не обращая на них внимания, таможенники просматривают декларации.

— К какому порту приписано судно?.. Рига?

Они с недоумением переглядываются.

— А где это?

Вероятно, в Риге я тоже спросил бы: «Сент-Джонс? А где это?» И мне вдруг становится грустно…

Старший таможенник уходит с Дзиганом пломбировать судовую лавку и кладовые.

Младший тоже порывался идти с ними, но напарник усадил его на диван, рядом с полицейскими. Тут он замечает Машенина, который время от времени появляется в каюте с загадочно-многозначительным видом и, не сказав ни слова, исчезает. Машенин в штатском, в зубах, как всегда, трубка.

— Кто это?

— Помощник капитана.

Таможенник недоверчиво усмехается и, пьяно покачиваясь, грозит мне пальцем.

Старпом включает радиоприемник. «Иммиграционные власти» с американской деловитостью вертят ручки, пробуют различные диапазоны, тембр, громкость, словно собираются его покупать. Высокое качество приемника явно повышает наш кредит. Тут же разговор заходит о космосе.

Услышав слово «спутник», задремавший было таможенник просыпается и повторяет:

— Пять — ноль, спутник!

Постучавшись, в каюту вбегает Покровский.

— Товарищ старпом, там какой-то агент требует, чтобы его пустили…

Агент оказывается торговым маклером, снабжающим иностранные суда. Отдуваясь и вытирая платком лысину, он на ломаном английском языке — очевидно, думает, что так нам понятнее — извиняется за опоздание. О нашем приходе он узнал уже на даче…


Пока у капитана идет совещание на высшем уровне, на палубе налаживаются неофициальные контакты. К трапу скучающей походкой подходят трое смуглых парней в кепках. Напрасно наши матросы мобилизуют весь свой школьный запас английских слов, — их не понимают.

— Рашан! Спутник! — тыча себя в грудь, произносит наконец Поливанов.

Эти слова производят неожиданный эффект. Парни, жестикулируя, начинают что-то объяснять друг другу с таким ажиотажем, что кажется, вот-вот подерутся. Один куда-то убегает, другой оборачивается в нашу сторону и, улыбаясь во весь рот, тычет себя пальцем в грудь:

— Португезо! Португезо! Амиго![7]

Теперь и мы понимаем — это португальские рыбаки. Парень становится на первую ступеньку трапа и, сложив пальцы горстью, подносит их к губам:

— Коммунисти! Коммунисти!

Боясь, что его не поймут, он снова и снова шлет нам воздушные поцелуи. Потом, вытаращив глаза, говорит:

— Капиталисти!

И выразительным жестом проводит ладонью по горлу.

Наши смеются, перегибаются через поручни, тянут к нему руки. Он подпрыгивает, чтобы пожать их:

— Амиго! Амиго!

Убежавший рыбак возвращается с целой группой португальцев. Все они одеты бедно — залатанные брюки, засаленные, грязные куртки.

К трапу подходит инспектор. На нем капитанская фуражка с золотом, на рукаве сверкают золотые нашивки. Португальцы, оробев, умолкают — привыкли не ждать от начальства ничего хорошего.

— Что тут за балаган? Ступайте по кубрикам! Столпились, как дикари, будто людей не видали!

Инспектор искренне думает, что проявляет заботу о нашем достоинстве. Бедняге не так-то просто преодолеть выработанный годами условный рефлекс, который связывает представление о достоинстве с высокомерной важностью.

Общение народов, однако, продолжается.

Португальцы толпятся у распахнутых иллюминаторов. В наш кубрик просовывается курчавая голова с усиками, оглядывается по сторонам и восхищенно прищелкивает языком. Потом склоняется ухом на сложенные ладони и, указав на себя, произносит:

— Бед, вери бед!

Наши кубрики кажутся португальскому матросу верхом комфорта.

Кто-то протягивает ему пачку рижской «Примы». Он берет одну сигарету, а пачку возвращает. Мы машем на него руками: «Бери, бери!..» Португалец вопросительно поднимает брови и снова показывает на себя: «Все мне?..» Мы киваем: «Тебе, тебе!..» И добавляем еще три пачки: «И товарищам!»

Голова исчезает. Португальцы снова о чем-то шумят между собой. Потом в иллюминаторе появляется другая голова… Володя Проз снимает со своего пиджака комсомольский значок. Португалец, порывшись в карманах, вынимает фотографию. Он снят под деревом на фоне крестьянского домика, рядом стоят старики, очевидно родители.

— Мама?

— Мама! Мама! — обрадованно подтверждает португалец и что-то быстро-быстро лепечет на своем языке. Мы чувствуем, что он рассказывает о доме, и, улыбаясь, киваем головами, хотя не понимаем ни слова.

Его оттягивают от иллюминатора. Через мгновение он снова появляется с бутылкой виски в руке.

Мы по очереди отхлебываем по глотку прямо из бутылки. А португальский рыбак смотрит на нас счастливыми глазами:

— Амиго! Амиго!


Капитан возвращается из госпиталя повеселевший: Уколов будет не один. В его палате уже лежат два матроса-мурманчанина, а в соседней — с приступом аппендицита капитан калининградского траулера.

Уловив перемену в настроении, торговый агент решает, что настал его час.

— Нет, продуктов не нужно, — отказывается капитан, — только воды…

— И карбида, — вставляет стармех.

Но маклера не так-то просто сбить с его роли дьявола-искусителя.

— Может быть, фруктов? Апельсинов? — предлагает он с обольстительной улыбкой. — Свежего мяса?.. Виски?.. Коньяку?

Петр Геннадиевич не поддается соблазнам:

— Только воды и карбида.

Маклер продолжает улыбаться:

— Пожалуйста, но сегодня уже поздно — завтра в девять утра.

Капитан, подумав, машет рукой:

— Обойдемся! Скорей на промысел!


Прошло всего три часа, как мы пришвартовались к сент-джонскому пирсу. И вот уже он медленно уходит из-под борта.

Португальцы машут руками, кепками. Их фигурки уменьшаются и уменьшаются, пока не сливаются с темнотой.

А в ушах все звучит: «Амиго! Амиго!»

Мы молча смотрим на чужой и снова такой далекий заокеанский городок, по улицам которого нам так и не удалось, да и вряд ли еще когда-нибудь удастся пройтись, но воспоминания о котором мы все же увозим с собой.

А Геннадий Серов увозит даже часы: успел-таки «махнуться» с португальцами. Правда, за дешевую старенькую штамповку он отдал свой новенький «Салют», но он не жалеет об этом. Не в деньгах счастье!

Старый лоцман, прощаясь, крепко жмет нам по очереди руки.

Некоторое время на звездном небе еще видны красные огоньки телевизионных мачт, а потом исчезают и они.

Мы снова одни в океане.


Королевский прыщик | Да здравствуют медведи! | В гостях у «Льва Толстого»



Loading...