home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Чудо № 2 и токарь Иван

Когда «Грибоедов» уже втягивался в Ла-Манш, с берега пришло ЦУ: «Немедленно вернуться в Северное море и пять суток вести контрольное траление сельди». ЦУ на языке судовых радистов значит — «ценное указание», так именуют приказы, целесообразность которых в море кажется сомнительной, но выполнение обязательно, ибо на берегу считают, что оттуда видней.

Если уж мы прошли Кильским каналом, то выгодней идти на промысел прямо через Ла-Манш. А контрольные траления сельди мог бы спокойно провести траулер, который вышел вслед за нами, — ему по пути. Капитан пытался это доказать, но успеха не возымел.

И вот уже четвертые сутки «Грибоедов», сменив курс, медленно идет на север. Сделает два-три траления — и дальше. По ночам с левого борта видны огни английских городов. Днем все серо — и небо и море, облака нависают низким больничным потолком, часто наваливается туман. А за кормой, привязанные надеждой, как ниткой, с хриплым криком все тянутся и тянутся чайки да толстая, будто вымазанная в мазуте, черная птица, которую во флоте зовут «механиком».

Наш путь в Гавану удлинился еще на неделю. Но ребята уже смирились. Кто спит, кто режется в карты на конфеты, закупленные в судовой лавке, кто готовит на камбузе «жучков» — запеченную в бумаге селедку. Лишь радист Толя Зайцев все никак не может распроститься с женой. Запершись в кубрике, печатает ее фотографии — в вечернем платье, в саду с сыном, в постели, за овальным столом.

В очередном трале приходит с полтонны торпедообразной скумбрии с радужными крапинами на сверкающих боках, зеленовато-серой ставриды, красных морских огурцов, звезд и медуз. Полузадохшаяся, трепещущая, как листва под шквалом, рыба разливается по палубе. Трал-мастер, открыв ворота на слип, командует:

— Майнай, ребята! Полтонны — не рыба!

За рейс «Грибоедову» нужно взять и обработать сорок тысяч центнеров, — не траулер, а рыбий Освенцим. Стоит ли, мол, ради каких-то пятисот кило нестандарта возиться, сортировать ее, упаковывать, грузить, запускать рыбцех, морозильные камеры.

Подскочивший технолог успевает как раз вовремя.

— Отставить! — кричит он, тряся животом, и грозит кулаком тралмастеру. — Для тебя не рыба, а для людей рыба.

Затихающая пестрая рыбья река вместо моря направляется в люк. Технолог наметанным глазом что-то приметил в ней, нагнулся с неожиданным для него проворством и, остерегаясь, мощных, как у бульдога, челюстей, выхватил за жабры крупную, брюхатую зубатку.

Из ее распоротого окровавленного брюха кок вываливает целый таз янтарной, запечатанной в соты икры. Сегодня у помтрала Погосова день рождения, будет чем полакомиться…

К вечеру выходим на траверз Эдинбурга. Но ни огней, ни берега не видать. Я захожу в радиорубку послушать его голос.

В море перед глазами изо дня в день та же палуба, те же каюты, те же лица. И кажется, что стоишь на месте, а вода от горизонта до горизонта медленно проворачивается вокруг. В радиорубке это чувство усиливается, — не только вода, а весь мир с его материками, странами и народами оборачивается вокруг тебя.

Русской речи все меньше и меньше, она становится все тише и тише, — прощай, родина! Мелькнул в эфире польский, и вот уже тебя окружает мир германских народов. Сначала слышны датчане и шведы, потом — одни немцы с их шлягерами и «тра-дири-дири-ла-ла». А навстречу уже пробиваются картавые певучие голоса французов. В какой-то точке Северного моря наступает равновесие — немецкий, французский и английский звучат с одинаковой силой, но дальше на север английский забивает всех. Если выйдешь в океан, через неделю плавный, модулирующий выговор англичан сменится рубленым, жестким — это придвигается американский берег. К югу лежит мир латинских народов — в эфире португальская и испанская речь, нарядная, фанфарная. И лишь когда подходишь обратно к Старому Свету, у северо-западного выступа Африки опять ворвутся в наушники голоса французов да рыдающая унисонная музыка и язык людей «айна», как любят называть себя арабы. Этого гортанного глубокого звука, кроме них, нет ни у одного народа в мире. Вот вам и вся Атлантика…

Эдинбург, захлебываясь от волнения, рассказывает о сенсации, случившейся неподалеку от Глазго шесть часов назад. Одиннадцать человек в полумасках напали на поезд и обчистили почтовый вагон, где было два с половиной миллиона фунтов стерлингов. Погрузили мешки с банкнотами в машину — и поминай как звали. Радио Глазго ведет репортаж с места действия — маленькой железнодорожной станции. Репортеры расспрашивают очевидцев, интервьюируют комиссаров Скотланд-Ярда. На ноги поднята международная полиция. Деньги принадлежали банкам, но были застрахованы. Страховые компании и почтовое ведомство объявили крупный куш в награду тому, кто даст сведения о преступниках.

В голосе ведущего слышатся торжественные ноты — поставлен мировой рекорд, самое крупное ограбление в истории!! А мы-то, ничего не зная, выбирали в это время на борт свои полтонны скумбрии…


В четыре часа ночи я просыпаюсь от тишины. Слышно, как шуршит по обшивке волна. Сильно швыряет с борта на борт. На мачте два красных огня: «Не имею хода».

Я живу в одной каюте с токарем, по-судовому — «точилой». Но вижу его редко. Забежит перемазанный, сполоснет лицо и руки под краном, пообедает и снова ныряет в машину. Иван — мастер высшего класса. И ругатель тоже. Глаза холодные, с прищуром.

Заскочив в каюту за своим «личным» лекалом, он сообщает:

— Полетели подшипники на одном из цилиндров. Шейка вала плохо откалибрована.

Весь следующий день, до самого ужина, шестнадцать часов подряд, нас несет по ветру назад, к британскому берегу, а механики в качку разбирают двигатель, копаются в цилиндре, заливают подшипники.

Вечером, свесив с колен черные, заскорузлые пальцы, Иван курит, сидя на койке. И молчит. Видно, даже на ругань сил не осталось. Позавчера сваривали перержавелые водопроводные трубы. Вчера латали спасательные плотики, сверху — новенькая краска, а пнешь — труха. Днем пробило гиросферу в компасе, локатор еле дышит. «Такая, брат, механизация: нажал кнопку — и весь в мыле».

А ведь «Грибоедов» только что из ремонта. Не легче ли все это делать на берегу?

Иван поднимает на меня свои ледяные, прищуренные глаза, в них снисходительная жалость, будто я ему младенец.

— У работяг план, понимаешь? Тыр-пыр — и залатали: в море доделают… Совесть, говоришь?.. Не знаю, как у писателей, а у нас между совестью и расценками во какой зазор! И то и другое сразу не ухватишь. По совести — тут все, кроме коробки, менять надо. Чуть не пять лет без ремонта плавали, бывший стармех в передовиках гулял, премии получал за экономию. А теперь — орден на грудь и новый пароход…

— А чего же наш стармех смотрел, когда принимали?

Иван поворачивается ко мне спиной, раскрывает постель и ложится лицом к переборке: чего, мол, с тобой зря время тратить на разговоры…


В столовой в честь именинника Погосова его добытчики крутят морскую картину. Есть в ней и шторм, во время которого на макете рушатся мачты, а первый помощник с усталыми глазами и сединой на висках ведет в каюте воспитательную работу. И экзотические танцы, и пальмы на далеких островах. И злодей — капитан западногерманского судна с крючковатым носом. И обаятельная причесанная в парикмахерском салоне героиня с учебного парусника. Нет только одного — моря!

Тщательно подведенные губы героини медленно приближаются к щеке тонколицего элегантного актера, изображающего матроса.

— Боцман, кранцы! — кричит кто-то из зрителей.

Кранцы — это резиновые подушки. Их вешают между бортами, чтоб не разбить судно при швартовке.

Вот уже неделю Иван по шестнадцать часов в сутки не вылезает из машины. И как бы он ни ругался, плевать ему тогда на расценки: он не может работать не по совести, потому что в море все общее — и обед и судьба…


К ночи ветер очищает в небе россыпи звезд. Все выше и выше размах у качелей. Взлетели под самое небо, и об воду — ах! И снова под небо, и снова со свистом вниз, а оттуда, подрагивая всем корпусом, отряхиваясь от светящейся, фосфоресцирующей пены, — на два шага вперед, еще на два шага. Идем самым малым, — как бы опять не полетели подшипники.

В темной рулевой рубке, ловя проблески взлетающих и ныряющих шотландских маяков, крепко держась за барашки иллюминаторов, мы продолжаем с третьим штурманом Леонтьичем тот же разговор.

— Посмотрели — вроде все крутится — и подписали. Чтобы узнать, как отремонтировали — не на бумаге, на деле, — нужно время. А из порта гонят чуть не взашей. Простой в порту попадает на бумагу и идет за счет управления. В море же наоборот: на бумаге — мы промышляем, а ремонт — за наш счет. План-то идет… Капитан или стармех могли, понятно, отказаться. Да что толку? Нашли бы других, кто принял. Зато собак бы навешали — и трусоват-де, и склочник… Признать их правоту — значит признать, что и к ордену прежнего стармеха представляли и премии ему платили за убытки. Словом, другого судна тебе тогда не видать…

— Ну, это ты малость подзагнул, Леонтьич, — замечает капитан, выходя из штурманской рубки. — Двойная бухгалтерия — одна для бумаги, другая для жизни — свое дело, конечно, делает. Но главное — с ремонтом вообще плохо. Флот в Калининграде вырос, почитай, в три раза. А судоверфи — те же…

Ночью капитан решает выходить в океан у Шетландских островов. Можно бы идти между северной оконечностью Британии и Оркнейскими островами, это на сутки короче. Но там сильное приливное течение, берега скалистые и узко. А за машину поручиться нельзя.


Покраска в Гаване | Да здравствуют медведи! | Лешкина любовь



Loading...