home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Ночь в Мексиканском заливе

Крупные спелые звезды висят, покачиваясь, над нашими головами, где-то среди них затерялся топовый огонь на тихо поскрипывающей мачте. Пахнет смолеными канатами, рыбьей чешуей, креветками.

Мы лежим, развалясь на брезенте, — Генка, Рене, Вильфредо и я, — глядим в небо и шевелим пальцами на босых ногах, сладко ощущая, как они оттаивают с мороза…

Еще шесть тонн рыбы прошло через наши руки. Мы только что взгромоздили в трюме на самый верх сто десятый, последний ящик и прямо из русской зимы со льдом и снегом вылезли в черную, вязкую тропическую ночь.

Судно в дрейфе. Все ушли спать. Только в рубке то засветится, то потухнет красный огонек сигареты, да мы, четверо, лежим, не в силах подняться с теплой, убаюкивающей палубы.

Какая ночь в Мексиканском заливе!

Ты никогда не думала, милая, над тем, что за странная штука — время? Сейчас, в ту самую минуту, когда мы глядим в черное звездное небо, в Москве раннее утро. Ледяной дождь складывает к ногам полуголых деревьев последние листья. У нас еще пятница, а у тебя суббота. Утром, когда ты войдешь в денник и огладишь дивную шею вороной кобылы Зоологии, мы уже будем спать на влажных простынях. А несколько часов назад, когда Зоология, хрупая клочком прессованного сена, видела свои лошадиные сны, у нас на раскаленной палубе огромная морская черепаха, блестя желтоватым брюхом, тоскливо перебирала в воздухе морщинистыми слоновыми лапами, точно хотела перевернуться на ноги, уцепившись за ослепительный диск солнца. Неужто все эти жизни — твоя и моя, Зоологии, морской черепахи, Мерси из «Генри-бара» и продавщицы из булочной на Ленинградском проспекте, где ты берешь хлеб, и бог его знает сколько жизней еще, — шли не в разное, а в одно и то же время?

Пожалуй, все-таки в разное, — слишком уж большим пространством оно разделено. Только в человеке время одно, неделимое, никуда не уходит и не течет, а накапливается. И прошлое, и настоящее, и будущее живет в нем сразу, покуда жив он сам…

На палубу выходит голый до пояса Лазаро Мачадо. Руки у него, словно в белых нарукавниках, по локоть в тесте. На узкой, впалой груди вытатуирована русалка, а на обороте, во всю спину, — обросшее бородой змееволосое лицо печального старца. Кровавые слезы красной туши выкатываются из его глаз. Сам страждущий господь бог.

Но ни вековечная скорбь его народа, которую так необычно выразил на спине Мачадо чернокожий художник, ни сорок лет прожитой жизни не мешают Лазаро петь и веселиться, потешать команду шутовскими выходками. Самая популярная из них — танец живота, когда он мгновенно перевоплощается в женщину.

Но сейчас и он устал: днем помогал готовить обед на двадцать пять ртов, вечером разделывал черепаху, а теперь вот воюет с квашней — сегодня его очередь печь хлеб. Мачадо молча курит, сидя на ящике. Глаза его под фонарем светятся, как у кошки. В них — звериная жажда жизни.

Вильфредо, привстав на локте, что-то говорит ему. Лазаро исчезает и возвращается с литровой алюминиевой кружкой в руке.

Мы по очереди отхлебываем из кружки кока-колу пополам со льдом. И я пытаюсь себе представить время, живущее в Лазаро.

В Гаване негры селились в Старом городе, в Регле и в Касабланке. Узкие улочки, двухэтажные, трехэтажные дома, рекламы. На улицах мусор, гнилые корки бананов. Воздух стоячий, пропитанный гнилью, насыщенный испарениями — ни один ветерок сюда не задувает.

Стекол на окнах нет — только ставни да железные решетки. С улицы видна вся жизнь в доме. Дети спят на грязных простынях, по двое, по трое в одной кровати. Пожилые сеньоры смотрят в голубой экран телевизора.

У дверей, ведущих с тротуара прямо в квартиры, лениво перебрасываются словами девушки, — платья в тугую обтяжку, со сборками внизу, плечи и руки открыты.

Дизельные автобусы проносятся с ревом, не снижая скорости, и выфыркивают ядовитые клубы выхлопных газов прямо в комнаты.

На углу в открытом баре, размахивая руками, мужчины обсуждают последние новости. Парни сутенерского вида стреляют глазами в прохожих. Тесно, грязно, душно.

Через два квартала — сплошная глухая стена. Дым из фабричной трубы валится прямо на плоские крыши и балконные галереи.

Расовых законов, таких, как в Южных штатах Америки, здесь никогда не было, но дискриминация была — для черных грязная работа и самая низкая плата. Чтобы хорошо пахнуть и дышать чистым воздухом, нужны деньги.

В районе Ведадо, — еще по стихам Маяковского известно, что это «рай страна, страна что надо», — яркие лимузины летят по широким асфальтированным авеню, мимо укутанных в зелень и цветы одноэтажных особняков. Только мультимиллионер мог себе позволить одноэтажный дом, слишком дорога была в Гаване земля. И здесь, и в Марионао с его фешенебельными гостиницами на берегу океана, и в центре города, около Капитолия, негры были лакеями, лифтерами, грузчиками, шоферами, официантами. Но в праздники или вечером на прогулку сюда было лучше носа не казать — непременно придерется полицейский. А в Гаване, как и всюду на Западе, с полицией ни спорить, ни объясняться немыслимо. Сказано убираться — убирайся. Не подчинился — валяй в каталажку.

Только в Старой Гаване негры были у себя дома. И здесь я мог бы еще себе представить прошлую жизнь Лазаро Мачадо. Но он был родом не из Гаваны, а из крохотного «пуэбло» — городка в провинции Камагуэй. Служил подручным повара в харчевне, работал на сахарной плантации.

На правой ноге у Лазаро белеет длинный шрам от железного прута — память о сорок четвертом годе, когда за одну невежливую фразу он угодил в полицию…

О сорок четвертом годе есть память и на моей шкуре. Той ночью, лежа в снегу по пояс перед немецкими окопами, мы знали одно — за нашей спиной все наше время. И только от нас, ни от кого больше, зависит, переберется ли новый день за это вот незамерзающее, присыпанное снегом карельское болотце, вберет ли он в себя вот тот черный зубчатый лесок на сопке.

За немецким крупнокалиберным пулеметом лежал хороший стрелок, и для меня путь до сопки оказался длинней, чем до Гаваны, — так я в том леске и не побывал. Но наше время за эти двадцать лет — болотце за болотцем, лесок за леском — все двигалось и двигалось вперед и вот встретилось с временем Гаваны, рисующей на своих стенах Ленина, похожего на креола, с временем Лазаро Мачадо, который работает камбузником на нашем траулере и, наверное, так же мало думал о нас в ту самую ночь, когда валялся на полу в полицейском участке, как мы о нем, лежа в карельском снегу…

— Ну, Лазаро, будет завтра суп из черепахи? — спрашивает Генка.

— Си, сеньор.

— Я тебе не сеньор, а компаньеро![10] — сердится Генка. — Понятно?

Откуда Генке знать, что этот «сеньор» только форма вежливости, присущая испанскому языку! Ответить просто «да» — невоспитанно.

Но сердится Геннадий не зря. Никак еще не привыкнет Лазаро держаться со всеми на равной товарищеской ноге. Нет-нет да промелькнет в его вежливости какая-то приниженно-ласковая нота. А поручи ему за что-нибудь отвечать — сорвется на крикливый фельдфебельский тон.

Слишком уж разное у нас с ним время. Да что там время? Эпохи…

Рене, улыбаясь, хлопает Генку по плечу:

— Будет завтра черепаха, будет, компаньеро!

Первым заметил в трале крутой темный бугор Педро Доминиго, наш третий штурман:

— Тортуга!

От его обычной сонноватой мечтательности не осталось и следа. Он весь напрягся, высунулся из рубки до пояса, лысина засверкала на солнце. В глазах — диковатый охотничий блеск.

— Тортуга!

На правой руке у Педро рваный овальный шрам от акульих зубов. Тоже память. О мальчишеской неосторожности.

Педро — потомственный рыбак. Для его отца, который и сейчас ходит в море на своей лодчонке где-то около Матанзаса, морская черепаха — богатая и редкая добыча.

С превеликим трудом вытаскивая треугольную голову из-под навалившейся на нее рыбы, черепаха тяжело и громко вздыхает: «Уф! Уф! Уф!»

Трал медленно поднимается к фальшборту, черепаха перекатывается в сетке вместе с рыбой и наконец с грохотом вываливается на палубу.

Лазаро Мачадо бросается к ней, садится верхом на панцирь. Черепаха перебирает ногами, но с места сдвинуться не может, — видно, замучилась в трале.

Лазаро хватает ее за передние лапы. Она поворачивает голову, чтобы укусить его руку. Но Лазаро вместе с молодым мулатом Армандо ловко переворачивает ее на спину и заносит над горлом длинный сверкающий нож.

— Погоди! Погоди! — орет Генка.

Нам хочется рассмотреть это невиданное морское чудище. Капитан нацеливается из рубки фотоаппаратом. Лазаро с занесенным ножом застывает верхом на черепахе, оскалившись в улыбке.

На роговых пластинах, покрывающих панцирь, прилепились моллюски в белых цветкообразных раковинах — морские желуди.

— Сколько раковин, столько и лет черепахе, — утверждает Армандо.

Желудей восемь, что-то маловато. По крайней мере, нам она кажется старше: огромная, килограммов на пятьдесят, панцирь не обхватить, шея морщинистая, старушечья.

Долго разглядывать добычу не приходится. Трал уже вытрясли, рыба расплескалась по палубе, нужно поскорей убрать ее в трюм, пока не закисла: в воздухе ни ветерка, солнце, покачиваясь над головой, ходит по голым плечам, как горячий утюг. Да и Лазаро не терпится.

Он опускает нож. Палуба окрашивается густой и темной черепашьей кровью. Армандо что-то вырезает под панцирем и отскакивает в сторону. Лазаро с воплем бросается за ним. Вырывает из рук окровавленный шмот мяса и, ругаясь, убегает с палубы. Кубинцы хохочут.

Черепаха оказалась самцом. По местному поверью черепашье мясо, а особенно детородный член, обладает магическим свойством увеличивать мужскую силу. Его высушивают, растирают в порошок, который ценится на вес золота.

Отхохотавшись, боцман кубинцев Осмундо, Рене и Вильфредо устанавливают на ящиках сортировочный лоток. Мы выстраиваемся вдоль него по обе стороны. И под руками снова течет колющаяся, трепещущая бесконечная рыбья река…

Звезды у меня над головой мерцают, расплываются в небе. Рыбы мешаются со звездами, звезды — с рыбами. Мачта поскрипывает, как сверчок. Кажется, я засыпаю.

Какая ночь в Мексиканском заливе!..


Лешкина любовь | Да здравствуют медведи! | «Его темное величество»



Loading...