home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Кэ линда эс Куба!

Еще лучше кальмары, запеченные в тесте, особенно с этой подливкой, — попадет на язык капля — будто рощу имбиря проглотил. Но мы наслаждаемся не столько едой, сколько прохладой.

Впервые за много дней рубаха не липнет к телу, пот не ест глаза, не капает в тарелку. Бесшумно работают установки искусственного климата, температура градусов двадцать, — блаженство!

Мягкий, рассеянный свет льется из оплетенных сетями разноцветных рыбацких кухтылей под низким потолком из циновок. Тихо играют скрипки. На стенах — полинезийские маски, по углам — огромные, метровые раковины «морское ухо». Мы отдыхаем в «Полинезии» — одном из баров двадцатичетырехэтажной гостиницы, построенной в центре Гаваны американской компанией «Хилтон». Компания имеет свои отели в Нью-Йорке и в Чикаго, в Калифорнии и в Далласе, в Стамбуле и в Мадриде, в Мехико-сити и в Афинах, на Тринидаде и в Сантьяго, на Виргинских островах и в Каире, в Панаме, в Монреале и в Пуэрто-Рико. А вот на Кубе компании не повезло, — едва успели закончить отель и оборудовать его по последнему слову сервиса, рассчитанного на миллионеров, как грянула революция. Гостиница перешла в собственность народа и была названа «Свободной Гаваной» — «Хабана либре».

Как всякое народное достояние, отель тщательно охраняется. День и ночь дежурят на углах и у подъездов «милисиано» в зеленой чешской форме. Фоторепортеры иностранных газет охотно снимают перетянутых ремнями черноволосых девушек с многозарядными винтовками в руках. Но «милисиано» — это милиция всего народа, а не только хорошеньких девушек.

Сегодня у входа в «Полинезию», оглядывая текущую по тротуару разноязыкую толпу, сидит на раскладном стульчике весьма пожилая по кубинским понятиям матрона, лет тридцати, с пышным бюстом и необъятными бедрами, в зеленых армейских штанах. На коленях у нее автомат, на голове — бигуди. Очевидно, прямо с поста собирается на какое-нибудь торжество. Карнавалы в Гаване бывают чуть не каждую неделю. У любого района города свой католический святой, отчего не потанцевать в его честь. А собраний, вечеров и того больше…

Две огромные дубовые бочки, поставленные на попа, отгорожены от зала зеркальными стеклами. Под бочками в кирпичных очагах полыхает пламя. Малаец в поварском колпаке вынимает из бочек насаженные на шомпола утиные тушки, закладывает новые.

Пока мы наблюдали за его манипуляциями, перед нами появились широкие, как пиалы, чаши с горкой мелко колотого кашицеобразного льда.

Для кубинцев, не покидавших родины, лед — чудо современной цивилизации. Превратить воду в твердые кристаллы, охлаждающие еду и питье, — ведь ничего подобного в природе они не видали. Когда мы рассказывали матросу Артуро, что снег лежит у нас зимой по колено, а моря замерзают, он недоверчиво покачивал головой. Ему трудно было представить, что простой смертный может ходить по воде, как Иисус Христос. А представив себе это, он весь сжался от ужаса — холодина-то какая!

— Коктейль «скорпион»! — поясняет Родриго, жестом приглашая нас угощаться.

Лед в тропиках и в самом деле одно из высших благ современной цивилизации!..

Родриго — репортер из «Радио-релох». «Радио-релох», то есть «Радио-часы», — одна из программ гаванского радио. По ней круглые сутки передают новости и объявляют время. Кроме того, есть еще программа общеполитическая, танцевальной музыки, классической музыки, специальная для Латинской Америки — всего, по словам Родриго, около тридцати каналов. И по всем этим каналам каждые десять минут торжественно звучат раскатистые слова:

«Говорит Куба, свободная территория Америки!»

Здесь любят эффектную фразу, впечатляющую ораторскую фигуру, чеканный лозунг.

Революция все осмысливает заново. Старые слова вдруг обретают иной смысл, вступают в новые сочетания. Девятый вал народного воодушевления возносит некоторые из них на высоту символа, они приобретают силу пароля, открывающего все двери, становятся универсальными, как «здравствуйте» и «прощайте».

Таким паролем в кубинской революции стали слова: «Патриа о муэрте! Венсеремос!» — «Родина или смерть! Мы победим!» Они глядят на нас со стен домов и газетных полос, звучат в речах ораторов и в радиопередачах.

Каждый вечер двадцать четвертый этаж отеля «Хабана либре» до отказа заполняет молодежь, танцующая, веселая, бесцеремонная, победно взирающая сверху на свою столицу. Отсюда очень хорошо видны огни американского крейсера. Он стоит ровно в трех милях, за пределами территориальных вод, нацелив на город жерла своих орудий. А из крепости Моро, из капониров на океанской набережной Малекон глядят на крейсер такие же орудийные дула. Что бы ни делала Гавана — танцует она или спит, митингует или работает, она все время ощущает нацеленные на нее пушки.

И все же нам как-то неловко читать слова о родине и смерти на каждом автобусном билете, на договоре с поваром о найме на работу, на торговых счетах, вслед за перечнем ящиков и бутылок, или на объявлении: «Столовая закрыта на обед с трех до пяти. Родина или смерть. Мы победим!»

Быть может, тому причиной различие характеров. Мы, чем глубже и сильнее чувство, тем осторожней и реже называем его словами. Слова, как вещи, от частого употребления изнашиваются, обесцениваются. Ведь мы давно не слышим в слове «здравствуй» — здоровья, а в слове «прощай» — прощения.

Если мысль освоена, стала частью твоего собственного мира, она требует и твоего собственного выражения в слове. Не потому ли вчера комсомолец Педроса, ведающий снабжением наших судов, добавил в стандартную формулу на товарной накладной свое слово. И у него вышло: «Ловя рыбу, мы тоже победим!»

Вероятно, дело все-таки не в разном национальном характере, а в различном опыте. Впрочем, что такое национальный характер, как не результат исторического опыта народа?..

С Родриго из радио мы познакомились несколько часов назад на вечере дружбы, который профсоюз моряков и докеров устроил в пустом портовом пакгаузе.

Дверные проемы — сюда принимают грузы прямо с палубы пароходов — были распахнуты в потную темную ночь. Тихо шлепала о причал вода, напротив светил огнями «Юрий Гагарин».

В одном конце пакгауза соорудили буфет, в другом — помост с микрофоном. Между бетонными столбами расставили стулья. Вот вам и зал.

После публичных признаний во взаимной любви — хозяева произнесли их по всем правилам ораторского искусства, а первый помощник с «Гагарина» по бумажке — нам вручили значок профсоюза: два портрета его основателей, две сплетенные в пожатье руки. Под громкие выкрики: «Патриа о муэрте!», «Вива Куба е ла Унион Совьетика!»[11] — саксофон, тромбон, аккордеон и ударник сыграли «Интернационал». Матросы с «Гагарина» спели «Подмосковные вечера». Затем ансамбль грузчиков показал ритуальный танец выбора невесты.

Жених, сопровождаемый музыкантами, вышел на помост и запел. Резкий, высокий голос, похожий на птичий клекот, возникал у него где-то глубоко в горле, заполняя собой весь пакгауз. Под это пение и грохот «маракас» — наполненных дробью тыквочек — перед ним, вращая бедрами и расставив руки, как крылья, прошли все «свободные женщины деревни», от семидесяти до семи. Сперва все вместе, потом каждая в отдельности. Чем моложе была претендентка, тем быстрей делался ритм, певец, впадая в экстаз, закрывал глаза и закидывал голову, словно тетерев на току.

Тут к нам и подошел Родриго. То ли заскучал — ему эти танцы были не внове, то ли репортерским чутьем угадал в нас с Альгисом Чекуолисом коллег по перу.

Я бы на его месте, во всяком случае, об этом не догадался. Родриго, несмотря на духоту, был в темной пиджачной паре. А на нас были чешские хлопчатые брюки — рабочая одежда кубинских рыбаков — и влажные, мятые рубахи, где уж их утюжить на судне! Носы у нас лупились, как молодая картошка, руки красные, распухшие, изъеденные солью. А у Альгиса на правой руке вместо среднего пальца култышка из бинтов. Ему только что вскрыли нарыв, образовавшийся от укола ядовитого рыбьего плавника.

Родриго захотелось представить нас председателю профсоюза докеров, но это оказалось не так-то просто.

В Доме профсоюзов — он помещается кварталах в трех от порта — старый «милисиано», дежуривший на лестнице, сказал, что председатель ушел на склады. Пока мы по темным улочкам возвращались назад, пока бродили по торговому порту, сопровождавшая нас толпа все редела, и под конец нас осталось четверо — Родриго, Альгис, рефмеханик Саня Кузнецов и я.

По освещенным прожекторами дворам сновали каретки с ящиками. В пакгаузах голые до пояса грузчики перетаскивали мешки с цементом, кофе и сахаром. Могучий мулат оглянулся на голос Родриго, скинул с плеча мешок, подошел, оглядел нас умудренным, печальным взглядом. Курчавые волосы его были припудрены не то цементной пылью, не то сединой. На голой груди поблескивали капли пота. Он вытер ладони о штаны и протянул руку.

— Русские товарищи, — представил нас Родриго. — Работают рыбаками. Хотят написать о Кубе.

Председатель чуть заметно улыбнулся.

— Я знал одного писателя, который неплохо писал о Кубе. Его звали Хемингуэй!

Грузчики оставили работу и, вытерев ладони, по очереди жмут нам руки. Один оказывается капитаном, другой — начальником отдела, третий — бухгалтером.

— Бригада интеллигенции и функционеров, — поясняет председатель.

— У вас не хватает грузчиков? — спрашивает Альгис.

Председатель отрицательно качает головой.

— Тогда почему вы здесь?

— В целях политического воспитания. Функционеры должны понимать рабочих. А рабочие должны знать, что администрация не только сидит в кабинетах, но знает их труд, их нужды…

— Неглупо, — замечает Саня.

Худенький, щуплый юноша, тыча себя в грудь, на которой болтается позолоченный крестик, принимается что-то объяснять. Но так при этом торопится, что мы его не понимаем.

— Это старпом с «Сьерра-Маэстра», — растолковывает Родриго. — У нас сейчас всего четыре больших парохода — «Сьерра-Маэстра», «Гонзалес Лопес», «Камильо Сьенфуэгос» и «Арасельо Иглесиа». На берегу командный состав тоже работает грузчиками…

— Каждую неделю, — говорит старпом, — мы выходим грузить на всю ночь. Бесплатно. И соревнуемся с восьмой бригадой — там настоящие грузчики.

— И кто из вас впереди?

Председатель подымает ладони на уровень груди и покачивает ими, изображая колеблющиеся чашки весов.

— Какая же премия ждет победителя?

Председатель хитро прищуривает глаза:

— Есть договор: проигравшие ставят обед с выпивкой и обслуживают победителей за столом…

Все снова жмут нам по очереди руки и разбегаются по местам. За разговорами недолго проиграть торжественный обед, — «класс, он тоже выпить не дурак».

Поглядев на часы, Родриго приглашает нас где-нибудь посидеть, у него еще есть время до передачи.

Вырвавшись из темноты Старой Гаваны, автобус несется мимо Капитолия, кинотеатров, открытых кафе, танцплощадок на скверах, баров, витрин и реклам.

Кубинцы любят лихую езду. Но для того, чтобы вести с такой скоростью старенький переполненный дизель по узким и людным улочкам, лишь слегка притормаживая на крутых, под прямым углом, поворотах, нужно действительно быть асом.

Кондуктор, протискиваясь между пассажирами, во всю мощь своих легких объявляет остановки, острит, делает замечания, благодарит и каждые три минуты дергает рычажок автомата, который с оглушительным треском и звоном отсчитывает число проданных билетов. Счетчик на шоферской кабине показывает номер последнего.

В Гаване вообще тишины не экономят — не тот темперамент! Машины сигналят, музыка гремит, разговоры ведутся во весь голос, продавцы, развозящие на тележках прохладительные напитки, звонят в колокола и колокольцы, торговцы лотерейными билетами, держа над головой огромные плакаты со списком счастливых номеров, зазывают покупателей…

Перед нами, прижатые спинами друг к другу, стоят темнолицый солдат в форме и полный, флегматичный отец семейства. Невзирая на давку и духоту, оба дымят сигарами.

Курят в Гаване всюду: в автобусах и в «ланчах» — пароходиках, курсирующих между Старой Гаваной и рабочей Реглой, в кино и на собраниях, в театрах и на танцах. Но пепельницы не в ходу.

Как-то наши ребята отправились в Реглу — посмотреть на танцы. При входе два парня «милисиано» ощупывали у всех карманы, нет ли в них оружия: разгорятся страсти — недолго и до беды… В танцзале дым стоял коромыслом. После очередного «ча-ча-ча» танцоры, обливаясь потом, отходили в сторонку освежиться пивом. Стоило, однако, заиграть музыке, как они снова кидались в круг, побросав бутылки и бумажные стаканчики-фунтики прямо на пол.

Народ, недавно обретший свою свободу, ничем не желает ее стеснять. В конце концов, есть уборщики, подметут…

Солдат изо всех сил подтягивается за поручни и пропускает на сиденье пожилую даму. В гаванских автобусах, если есть на то хоть малейшая физическая возможность, женщинам, независимо от их возраста, всегда уступают место.

Дама внимательно к нам приглядывается, что-то спрашивает у Родриго и вдруг, просияв, протягивает к нам руки.

Оказывается, ее внук вот уже год учится в России, в Калининградском рыбном техникуме. А Саня Кузнецов был в делегации рыбаков, которая встречала кубинских юношей в Калининградском порту.

— Никогда не думал, что меня будут встречать их бабушки! — усмехается он.

А бабушка счастлива. Она, конечно, знает по письмам, что ее внук жив-здоров и скоро приедет в отпуск. Но одно дело — знать, другое — видеть. Мы — очевидцы непонятной жизни ее внука, которого революция занесла бог знает в какие дали и холода. Она приглашает нас в гости — непременно, непременно! И на прощание вручает свою визитную карточку с адресом.

Родриго собирался показать нам «Балалайку». Это издавна существующий в Гаване русский ресторан. В «Балалайке» подают русские национальные блюда — «боро» и «бики по-касаки», то есть борщ и биточки по-казацки. Можно заказать и самовар. Официанты наряжены в сафьяновые сапожки, красные шелковые косоворотки, подпоясанные белым шелковым шнуром — точь-в-точь как балетные крестьяне в Большом театре. С той лишь разницей, что все они негры. Но эту экзотику мы уже видели и предпочли гаванской «Балалайке» кубинскую «Полинезию».

Услышав русскую речь, к нам подсаживается полный веселый человек — доктор Роландо Анисето, дантист, как гласит его визитная карточка.

Интеллигенции на Кубе микроскопически мало. Технические специалисты были, главным образом, иностранцы. Высшее образование могли получить только богатые люди. Почти все они сбежали от революции. Архитекторы, учителя, дантисты и фармацевты — вот самые многочисленные отряды интеллигенции, оставшиеся в распоряжении республики.

Сеньор Анисето тоже колебался — уехать ему или остаться. Но вот остался и очень доволен. Революция относится к интеллигентам с уважением. Зарабатывает он хорошо. А главное — чувствуешь, что нужен людям.

Сеньор Анисето знакомит нас со своей приятельницей. Ей лет двадцать пять, лицо тонкое, словно выписанное акварелью, вся она окутана облаком аромата, терпкого, как запах оранжерей. Доктор — старый холостяк, но, видно, отнюдь не женоненавистник.

Они договорились встретиться в «Полинезии», чтобы отправиться в клуб. Здесь слишком парадно и многолюдно, а в клубе, знаете ли, такая интимная, приятная атмосфера. Там собираются их друзья, с которыми мы обязательно должны познакомиться. Доктор ни за что нас так не отпустит, тем более что клуб недалеко — в Ведадо, на углу улицы С и Девятой авеню. В Ведадо проспекты, на американский манер, обозначены буквами, а поперечные стриты — цифрами.

Родриго прощается, ему нужно спешить на передачу. Вместе с ним уходит и Альгис — палец все-таки болит. Но мы с Саней уже не можем остановиться, пошла раскручиваться туго затянутая пружина.

У главного входа в «Хабану либру», где машины, обогнув гигантские, подсвеченные прожекторами кактусы, уходят по пандусу в подземный гараж, нам удается поймать такси. Выбравшись из толпы, мы летим по темным улицам, где нет пешеходов, а только машины, мимо ровных рядов пальм, мимо особняков, укутанных черной тенью тропических растений.

Машина останавливается. На двухэтажном доме светится синеватая надпись: «Club im'agenes». Мы открываем дверь и застываем, ослепленные. Внутри прохладно и темно. Абсолютно. Вот уж поистине интимная обстановка!.. Через несколько секунд мы начинаем различать в глубине светлячки ночников на занятых столиках и слева подобие стойки. Взявшись за руки, как слепые, мы следуем за доктором.

— Компаньерос совьетикос! Компаньерос совьетикос![12] — кому-то представляет нас доктор.

Рукопожатья в темноте, радостные возгласы.

Мы продвигаемся куда-то вглубь. И за новой дверью снова останавливаемся, ослепленные. На этот раз — светом.

Хозяин с гордостью демонстрирует свою кухню, сверкающую никелем, маленькую подсобку. А затем с таинственным видом ведет по узкой лестнице вниз, в подвал. По стенам до самого потолка расставлены бутылки с экзотическими этикетками — ром, коньяк, джин, виски, французские, пуэрториканские, мексиканские, английские и, конечно, кубинские. «Остатки старых запасов!» — с торжественной грустью говорит хозяин. Он распечатывает бутылку «Баккарди», бог знает какой выдержки, и через пробку, похожую на пипетку, накапывает нам по рюмке.

Затем мы, опять взявшись за руки, пробираемся сквозь толпу и садимся за стойку. К нам подходят сначала знакомые доктора, затем и не знакомые ему посетители. Нам жмут руки, нас хлопают по плечу, представляются. Что-то говорят. Угощают ромом.

Мы уже не в силах запомнить лица, тем более что в темноте их черты едва различимы. Все, что мы можем, — это, по здешнему обыкновению, — на этот раз оно не очень отличается от нашего, — поставить ответную рюмку. Саня тянет меня за рукав: «Потише! У нас только десять песо».

Мне не дают ответить. Нас окружает новая компания. Ее возглавляет лейтенант кубинской армии Альваро Гарро. Он проходил стажировку в России. Обняв нас за плечи, Альваро пьет за дружбу, за верность! Мы подымаем ответные тосты, танцуем с его девушками, которые оказываются его сестрой и женой. Присаживаемся за какие-то столики. Мы явно пошли по рукам. Но пружина, раскрутившись с бешеной скоростью, уже на исходе, — наше время вышло.

Мы просим счет. Хозяин машет на нас руками:

— Заплачено! Заплачено!

Саня оставляет десятку на стойке. Но выбежавший вслед за нами на улицу лейтенант Альваро сует ее Сане в карман.

— Не обижайте нас!..

Терпкий запах колларио, тех самых, что цвели всегда и цветут теперь по всему Ведадо, мешается с запахом остывающего асфальта и бензиновым перегаром. Рядами стоят пальмы на толстых бутылкообразных ногах, обтянутых слоновой кожей. Мы идем по ночной пустынной Гаване — автобусы уже не ходят, такси не поймать, — идем в обнимку с Альваро, его сестрой и женой и поем:

— Сомос — сосиалистос! Паланте! Паланте! Киен ло не киеро, кэ томе пурген! (Мы — социалисты! Вперед! Вперед! А кому не нравится, пусть примет пурген!)

Мы поем, и плевать на прилипшие к телу рубахи, на суп пополам с потом, на распухшие, исколотые рыбой руки! Мы поем!..

Двое темнолицых юношей в канотье, темных, с иголочки костюмах и галстуках «кис-кис», разминувшись с нами, роняют какое-то замечание, и, кажется, по нашему адресу.

Альваро кидается к ним, но женщины успевают его поймать за руки. Пижончики испуганно убыстряют шаги.

Мы с трудом удерживаем разъяренного лейтенанта, и он еще долго кричит им вслед какие-то бешеные слова.

— Холуи американские, — поясняет он, несколько успокоившись, — не нравятся им наши песни…

— Оставь, Альваро, пусть принимают пурген!

— Как это оставить?! — вскидывается Альваро. — Надо было им надавать как следует!

Мы шагаем дальше. Но Альваро не может успокоиться. Он все мрачнеет и мрачнеет. Потом, покачиваясь, отходит в сторону и садится на какой-то парапет, уронив на колени голову. Плохо ему, что ли?

Альваро не отвечает ни жене, ни нам. Только вздыхает и стонет.

— Спроси у них, — говорит Саня, — далеко ли им до дому.

— Говорят, не очень.

— Ну что ж, дотянем!..

Мы берем Альваро под руки. Он шатается, виснет. Пот льет с нас градом.

Неожиданно Альваро освобождается из наших рук, уверенно пробегает несколько шагов, останавливается и, улыбаясь, ждет нас.

Что такое? Он, оказывается, прекрасно себя чувствует.

— Конечно, — смеется Альваро. — Я просто хотел проверить, какие вы друзья!

По-детски довольный своей выходкой и ее результатами, лейтенант обнимает нас за плечи и запевает «Кэ линда эс Куба!» («Как прекрасна Куба!»).

Ответь мне: где небо синей, чем мое?

Где ярче на свете луна, чем моя?

Женщины, однако, выбились из сил, — шпильки на каблуках тонюсенькие, асфальт вязкий, а ночь все-таки душная. Да и до дому идти порядочно, только в другую сторону, чем нам.

Альваро целуется с нами, записывает свой адрес, телефон. Снова целуется.

Мы остаемся одни на темной, пустынной авеню.

Для начала надо хотя бы сообразить, далеко ли нам до порта. В самом конце длинной и прямой, как стрела, авеню виднеется полукруглый силуэт высотной гостиницы «Фокса». Где-то за ним должна быть «Хабана либре». От нее еще километров шесть — и мы на своем пароходе. Что ж, Саня, потопали…

Но Сани рядом нет. Как сквозь землю провалился, пока я ориентировался на местности.

Недоуменно оглядывая темный перекресток, я замечаю его белую рубаху на веранде второго этажа на той стороне улицы. Он яростно машет мне руками — давай, дескать, сюда!

Подбежав к дому, я наконец соображаю, в чем дело: опытный нос бывалого моряка учуял еще не закрытое питейное заведение. В самом деле, перед дальней дорогой неплохо выпить хотя бы кока-колы.

Прямо с улицы мы попадаем на морское дно. Вокруг плавают рыбы. Живые. Среди водорослей ползают морские звезды. Со дна, то бишь с пола, подымаются к потолку воздушные пузыри. Среди аквариумов — столики. Скатерти уже убраны, только под торшером, изображающим огромного кальмара, допевает последнюю песню какая-то пожилая компания, празднующая не то деревянную, не то серебряную свадьбу…

И снова душная ночь. Пальмы. Снова рубахи липнут к телу, асфальт — к подошвам. Шагай, брат, шагай!

Сзади приближается шум мотора. Мы оглядываемся и со всех ног бежим на середину мостовой.

Идет наш родной, советский «козел», — наверняка патрули с третьего маршрута. Ребята не знают названия ни одной улицы, но ездят по Гаване все равно как по Туле или Калуге. Не было еще случая, чтобы они нас не подвезли. У них с рыбаками дружба.

«Козел» останавливается. «Что угодно сеньорам?» За рулем поджарый кубинец лет тридцати пяти. Усики, нос с горбинкой.

— Пор фавор! (Прошу вас!)

Он, оказывается, медик. Но из Санта-Клары. Это километров триста пятьдесят от Гаваны. В столицу приехал по делам. Только что.

Ему с нами не по дороге, но он с удовольствием подвезет нас, — счастлив, что может оказать услугу русским рыбакам.

Мы выезжаем на набережную. Асфальт сверкает влагой. Океан разыгрался. Валы с грохотом ударяют о парапет. Из ночи вылетает на мостовую белая пена. Брызги окатывают брезентовый верх «козла». Красота!

Наш спаситель ведет машину на предельной скорости и, улыбаясь, поглядывает на нас, — видно, наша радость доставляет ему удовольствие.

Мы прощаемся у будки охраны при свете сторожевых прожекторов, — дальше без пропуска могут пройти только «совьетикос». «Милисиано», узнав нас, приветственно подымают кулаки. Мы спешим на свой причал. Эх, если б еще старпом нас не заметил!..


«Его темное величество» | Да здравствуют медведи! | Встречи в океане



Loading...