home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Трабахадорес болунтариос

Крытый брезентом грузовичок летит по асфальту. Ровно гудит мотор. Фары на поворотах выхватывают из темноты толстые стволы деревьев, подсекают и валят назад. Воздух, тугой, влажный, забивается в кузов. Непривычная прохлада заставляет жаться друг к другу.

Нас в кузове человек пятнадцать. Лиц не видно. Лишь изредка вспыхивают огоньки сигарет.

Воскресенье. Пять часов утра. Но мы едем на работу. Капитан «девятки» Реваз Андреевич Манджгаладзе узнал, что сегодня служащие «офисины» отправляются помогать крестьянам, и вызвался поехать с ними. Реваз Андреевич тоже «капитан-лирик». Мало ему работы и в порту и на промысле. Но чем мы хуже кубинского персонала? И потом — разве не интересно поглядеть, как живут кубинские крестьяне?

Раз капитан вызвался ехать, команда от него не отстанет, особенно у Реваза Андреевича. Желающих поработать в воскресенье на «гранхе», как здесь зовут государственную ферму, оказалось больше, чем можно сойти с судна.

В одном грузовике с нами едут снабженцы: комсомолец Педроса, тот самый, что подписывает счета: «Ловя рыбу, мы тоже победим!», рабочие со складов и двое конторских служащих. Посередине кузова огромный бак воды со льдом. На поворотах вода плещет нам на колени, и делается просто холодно. Но холод мы готовы терпеть хотя бы из патриотизма.

Темнота вокруг неожиданно наливается розовым цветом. Заря занимается над Кубой сразу, без всяких переходов, сумерек и серости: вот была тьма, а вот розовый, малиновый, карминный, невозможный полыхающий свет встает над землей, и на фоне красно-оранжевого неба рисуются метелки пальм.

Мы выскакиваем на вершину холма. Перед нами открывается долина всех оттенков зелени — от почти черной до выцветшей, гимнастерочной. А далеко-далеко внизу среди зелени сверкают черепичные крыши маленького городка, такие же яркие, как небо.

Когда мы подъезжаем к городку, солнце уже начинает свою адскую работу. У въезда посреди дороги стоит огромная, закованная в кору-броню вековая пальма, совсем так же, как у въезда в украинские села столетние дубы. Улицы сонные, ни прохожих, ни машин. Тротуаров два. Один — открытый солнцу. Другой защищен от него выступами вторых этажей, поддерживаемых деревянными столбами. Мелькнул ослик, запряженный в тележку с молоком, старые, еще дореволюционные рекламы: «Пейте кока-колу!», обязательный кафедральный собор, телеграфные столбы из пальмовых стволов на главной улице — и вот мы уже выскочили с другой стороны городишка.

Дорога идет в сплошном коридоре крон. Деревья все незнакомые. Одни походят на ивы, только раз в десять плакучей — листья свисают серпантином. Другие напоминают платаны, только раскидистей, широколистней. Педроса называет их по-испански. Да что толку! Русских названий они вообще не имеют. Только один — «алгароба» — я нашел в словаре: «Рожковое дерево»… Впервые слышу. Но вот оно — серая шкура, в суставах ветвей большие цветы с лепестками, похожими на тонкие ломти арбуза, и перья.

Зато «канья» — знаменитый сахарный тростник — никакого впечатления не производит. Тростник как тростник — только высокий, выше человеческого роста, и густой, жирный. Но это и не его дело производить впечатление. Он, как наша рожь, кормилец. С него довольно.

Грузовик подкатывает к «сентрали» — сахарному заводу. Здесь небольшой деревенский бар, за стойкой можно выпить прохладительного, закусить булочкой и жаренной на кокосовом масле котлеткой.

У бара толпятся машины. Сегодня вся Гавана на воскреснике, сказали бы мы. Но кубинцы говорят иначе. На борту каждого грузовика красуется гордая надпись: «Трабахадорес болунтариос» — «Добровольно трудящиеся». Только теперь я вижу, что у нас на борту точно такой транспарант.

«Сентраль» на ремонте. Готовятся к «сафре» — кубинской страде, которая наступает в декабре. Сейчас октябрь. Что же будем делать мы?

— Маланга! — произносит Педроса и показывает руками, словно что-то рвет из земли. Корчевать? Вырывать? Пропалывать? И что такое маланга?

— Погоди, коза, торопиться, — острит боцман с «девятки», — все волки твои будут!..

От этих слов так пахнет свежим снегом, сырым, прохладным ельником, что мы вдруг заново чувствуем, как же далеко нас занесло — в другую половину мира, где вместо волков крокодилы, да и коз что-то не видать. Все здесь другое. И растения, и животные, и птицы. Вон они, вспугнутые шумом моторов, бегут на голенастых ногах вдоль дороги, а потом тяжело поднимаются в воздух, — цапля не цапля, выпь не выпь.

— Поглядите, как жили раньше мачетеро, — толкает меня в бок сосед, складской грузчик.

За рядами низкорослых пальм и проволочной изгородью виднеются крытые соломой длинные хижины, похожие на хлевы. Но солома не солома, а сухой тростник.

— Теперь там пусто, — поясняет сосед, — переселились в новые дома…

Грузовик сворачивает вправо и, пропрыгав минут пять по ухабистому проселку, останавливается.

— Приехали!

По обе стороны дороги, насколько хватает глаз, тянутся рядами широкие листья, похожие на лопухи, только не мягкие, бархатистые, а гладкие, лаковые. И высокие — по грудь.

— Маланга! — смеясь, показывает на них мой сосед.

Педроса объясняет, что нам нужно делать. Оказывается, пропалывать междурядье. Прошлый раз пропалывали недели три назад, но здесь все растет буйно, а сорняки тем более.

Цепочкой мы выходим по тропке на указанный нам участок. Становимся каждый у своей борозды. Слева от меня Реваз Андреевич, справа — его боцман, дальше — Педроса.

— Пошли!

Согнувшись, мы ныряем под листья. На них толстыми каплями еще лежит роса. Майки и рубахи промокают насквозь после первых же метров. Пот мешается с росой. Среди сорняков — мы рвем их обеими руками, справа и слева, — попадаются режущие, острые, как осока.

— Вот черт! — бранится боцман. — Перчаток, раззявы, не захватили!

Через полчаса один за другим мы выныриваем на свет божий с другой стороны участка, у заросшего травой ручья. Промокшие. Руки исцарапаны. У боцмана палец замотан разорванной майкой. Лица кирпичного цвета. От натуги и от грязи, — земля здесь красная, как черепица.

По краю плантации, где трава по пояс, движется крестьянин. В зубах у него сигара, на голове сомбреро. Левой рукой в толстой бейсбольной перчатке он скручивает траву в жгут, а правой подсекает его широким ножом — «мачете». Мы тяжело дышим, хотя прошли всего метров восемьсот. А ему хоть бы что — идет себе, подставив черную спину солнцу, попыхивает сигарой и время от времени оглядывается на нас, улыбаясь.

Отдышавшись, мы отправляемся в обратный путь.

Когда через полчаса мы снова вылезаем на тропинку, мимо нас, поддерживая под руки, проводят полного брюнета. Он тяжко стонет, с пальца капает кровь: порезался травой и обмяк. Впечатлительные люди попадаются среди гаванских служащих!

Часам к десяти жара становится нестерпимой. Росы будто не было. Под листьями — как в парилке на верхнем полке. Мы прошли всего три борозды, а силы на исходе. Особенно тяжело капитану, он уже немолодой, грузный человек, два раза тонул на Дальнем Востоке, одышка.

— Отдохните, Реваз Андреевич! — советует кто-то из ребят.

— Неудобно, люди работают! Ползти я еще могу, а вот траву рвать — едва ли. Лучше кто-нибудь из вас полез бы за мной.

На этот раз мы выползаем на тропинку на четвереньках. Растягиваемся прямо на земле, — бог с ними, со штанами, — прячем головы в тень листьев и дышим, как рыбы на палубе. Хоть какой-нибудь ветерок!

По тропинке приближаются две фигуры. Подходят к нам, останавливаются в недоумении. На ногах у них сапожки из сыромятной кожи, с завязками. На голове широкополые шляпы. Лица высушенные, морщинистые, прокаленные, цвета кубинской земли. Крестьяне-креолы.

Они долго разглядывают нас: чего, мол, разлеглись тут, как на пляже, эти толстые белотелые люди в разгар рабочего дня? Затем старший что-то говорит, указывая рукой на солнце: дескать, рано лежать, работать надо.

— Мучо калор! — виновато поясняет капитан. — Очень жарко!

Крестьяне недоверчиво покачивают головами. И снова показывают на солнце: какое там жарко, если солнце еще не высоко… Жаль, что с нами нет Володи Микулина, который считает, что кубинцы плохо работают в охлажденном трюме потому, что ленятся. Отлились бы тут медведю коровьи слезки!..

Нас выручает выползший из маланги Педроса. Узнав, что мы «совьетикос», крестьяне сменяют гнев на милость. Подходят, сосредоточенно жмут руки. Один бежит к дороге, вспрыгивает на лошадь и куда-то скачет.

— Они приглашают вас осмотреть поселок! — объясняет Педроса.

Мы возвращаемся к грузовику — там бак с ледяной водой! Кружки, миски, бутылки, канистры переходят из рук в руки. А Педроса садится на корточки, открывает рот и отвертывает кран.

Мы пьем, пьем и не можем остановиться. Крестьянин-креол отрицательно качает головой и показывает на живот — скрутит, дескать… Бесполезно. Тогда он садится рядом с шофером. Тот трогает машину и, невзирая на наши негодующие вопли, не останавливается. Приходится влезать на ходу.

В поселке наш грузовик окружает толпа мальчишек. За ними подходят взрослые, во главе с директором «гранхи», человеком крестьянского вида, лет тридцати пяти. Мы находимся в «социальном центре», поясняет он Здесь помещение дирекции, лавка, клуб, школа. Школа четырехклассная. Каждый класс в отдельном зданьице.

От центра идут четыре улицы, застроенные ровными рядами ярких домиков-коттеджей, каждый на одну семью.

Крестьянин, ускакавший от нас на лошади, требует, чтоб «компаньерос совьетикос» осмотрели именно его дом, ибо он первым нас увидел.

Пока мы толпой идем по улице, директор продолжает рассказывать. Хозяйство большое. Сеют рис. Специалисты по рису обучались в Китае и в Узбекистане. Есть и другие культуры. Но главное — сахарный тростник. Зарабатывают люди в три раза больше, чем прежде…

— А что такое маланга?

— Да вы же на ней работали! — удивляется директор.

— Работать работали, а не видали.

Директор что-то говорит мальчишкам, они уносятся в клубах пыли и тут же возвращаются с длинным, похожим на турнепс клубнем в руках. Вот она, оказывается, какая, эта маланга! Растет четыре-пять месяцев. Значит, два урожая в год, — здесь ведь земля круглый год плодоносит.

В дом мы входим по трое — такой он маленький. Две комнатки — для молодых и для стариков. И кухонька. Чисто побелено. Уютно. Новая, современная мебель. На столике радиоприемник. На стене сусально раскрашенное гипсовое распятье. В дальней комнатке швейная машина, — невестка хозяина только что на ней работала, но, завидев нас, смутилась и выбежала во дворик. Смущен и сын хозяина и сама хозяйка — не успели подготовиться, не прибрали.

— Наш поселок построен после революции, — говорит хозяин. — Мы воевали вместе с Фиделем, и Фидель сказал: после победы для мачетеро все будет бесплатно — и дом, и электричество, и газ, и вода. Так и вышло. Поэтому мы — с Фиделем… Я — милисиано. И сын мой тоже.

— Если считать милисиано, — улыбается директор, — то придется перечислить всех мужчин деревни от десяти до шестидесяти…

Мальчишки не отстают от нас ни на шаг. Держат за руку. Заглядывают в глаза. Идут рядом. Серьезно, сосредоточенно. И молчат. Только один, лет восьми, — рука у него в лубке, — пытается объясняться с нами. Но тоже молчком, как с немыми. Показывает на дом и тычет себя в грудь. Затем подбегает к нам с большим, похожим на картошку клубнем. Делает вид, что ест, причмокивает и проводит рукой по животу. Потом протягивает нам — берите, мол. Его приятель постарше выдергивает из земли целое деревцо. На корнях деревца тоже клубни. Их тоже вручают нам…

Кто-то из крестьян пытается урезонить мальчишек: чего вы, дескать, лезете, не видали они, что ли, бониато и юкку? Но мальчишки порой куда смышленей благоразумных взрослых. Если мы маланги не видали, откуда нам знать, что такое юкка?

Разглядывая незнакомые клубни, я наконец впервые в жизни по-настоящему понимаю, что наша русская картошка родом из Америки, хотя узнал об этом еще в школе. Ведь все эти бониато, маланги и юкки — ее двоюродные сестры…

Наш смышленый знакомец подбегает к другому деревцу и, нащупав в листве, обрывает и подносит нам еще один плод — не то тыкву, не то огромную грушу.

— Фрута-бомба, — произносит он, осмелев.

Нагруженные драгоценными крестьянскими дарами, плодами кубинской земли, мы садимся в машину.

— Аста ла виста! — кричат нам хозяева. — До свидания!

Мальчишки сияют. На груди у них новенькие советские значки, — Реваз Андреевич и об этом не забыл. Они долго бегут за машиной, пока не скрываются за поворотом…


Весь следующий день команда «девятки» была неработоспособна. Валялись на койках с головной болью, мучались животами. Перегрелись все-таки на маланге.

— Трабахадорес! — ворчал старпом. — Натрабахались!


О капитанах | Да здравствуют медведи! | «Не один Монтень думал»



Loading...