home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


В поиске

Да здравствуют медведи!

Да здравствуют медведи!

Днем с обоих бортов проплывают сорванные «Флорой» сады — апельсиновые рощи, банановые деревья, пальмы. Из-под обломков распластанных на воде ветвей выпархивают стаи летучих рыб.

По судну скачут три серые птицы. Залетают в ходовую рубку. Садятся на машинный телеграф, на компас.

Ночью звезды рассыпаны в небе, как галька в прозрачной воде.

Мы идем Большим Багамским проливом. В эфире — радиостанции Пуэрто-Рико и Санто-Доминго. Первая именуется «Голосом Атлантики», вторая — «Голосом свободы». Тираны любят поголосить о свободе.

На рассвете мы оказываемся между Кубой, Гаити и Большим Инагуа. Здесь решено поставить первый ярус.

Мы выходим на палубу затемно. Мастер устанавливает у борта ярусовыборочную машину. Боцман с Виктором Масюкевичем лезет в трюм за мелкой ставридой для наживки.

Представьте себе прочный капроновый шнур в четырнадцать километров длиной. Это основа яруса — хребтина. Она укладывается в два высоких ящика. Через равные промежутки к хребтине подвязаны стопы прямоугольных пластин из пенопласта — буи. Два крайних буя снабжены красными флажками на бамбуковых шестах — вехами.

Через каждые сорок метров на хребтине карабинчик-клевант. К нему крепится двухметровый поводец, заканчивающийся витой стальной проволокой и крючком. Вот вам и весь ярус.

Наш четырнадцатикилометровый — экспериментальный. Промысловые ярусы бывают в сто — сто двадцать километров длиной.

Пока мы возимся со снастью, звезды на небе бледнеют. Я оглядываюсь и застываю, обомлев. Между розово-лиловым небом и темно-синей водой вспыхивает ослепительно зеленая точка. Вспыхивает и гаснет.

Из-за горизонта медленно лезет светило.

— Давай! — кричит мастер по добыче.

Эдик Бойковский, размахнувшись, кидает в море, как пику, первый буй с вехой. Пошел ярус.

Мое дело — вынуть из ящика свернутый кольцом поводец. Открутить тонкую проволочку, которая не дает кольцу развернуться, и подать крючком вперед Масюкевичу. Виктор наживляет крючок и передает Ивану Чернобривому. А тот уже цепляет поводец на хребтину.

Нагнулся. Достал поводец из ящика. Прижал поплотней у крючка. Иначе, как только снимешь проволочку, стальная витая нитка вырвется из рук, норовя цапнуть жалом крючка за палец, за рубаху, за штаны.

Открутил проволочку. Перехватил поводец в левую руку. Подал Масюкевичу. Нагибайся за новым.

Летит за борт хребтина. Мелькают руки, наживка, крючки. Ворчит ярусовыборочная машина. И все жарче припекает солнце.

Работа нетрудная, но требующая внимания и утомительно однообразная. Триста раз нагнись, триста раз размотай проволочку, триста раз подай поводец. Ровно столько, сколько крючков на ярусе.

Рекса видит ярус впервые. Она становится передними лапами на стол, — интересно, что там делают с рыбами? Носится по палубе вокруг ярусной машины, охотится за хребтиной, выползающей из ящика как змея. Ребята отгоняют собаку, но она не слушается. Того и гляди нацепится на крючок, пойдет за борт вместе с ярусом. Коку приходится запереть ее в коридоре.

В восемь тридцать Эдик выкидывает последнюю веху. Судно разворачивается и ложится на обратный курс, к началу яруса.

Мы идем завтракать. Выборка через час.


Рыбы, попадающие на ярус, не чета неповоротливым, сплющенным и пузатым, что день-деньской копаются в грунте в поисках рачков и прочей мелкой живности и потому легко захватываются тралом. На ярус берут рыбы быстрые, мощные, ловкие. Хозяева моря, а не его трудяги.

Первыми на крючках подходят желтоперые тунцы. Вес у них небольшой — килограммов десять — двенадцать, но сопротивление яростное. Матросы по двое с трудом вытаскивают их баграми, и они долго пляшут на палубе свой стремительный предсмертный танец.

Тела у тунцов цвета вороненой стали, гладкие, утяжеленные спереди, как торпеды. И только под брюхом яркие желтые перышки — плавники. У полосатых тунцов этих желтых перышек нет. Зато вдоль боков пунктирные полосы из синих ромбов.

— Внимание, марлин! — возвещает мастер.

Марлин на крючке огромный — метра три с половиной. Тело такое же, как у тунца, вороненое, торпедообразное, только более изысканное по форме. Мощный хвостовой плавник сидит, как весло на тонком черенке. Но главное — голова. Меж узко посаженных круглых глаз — метровый, острый, как шило, нос. Нос — главное оружие марлина. И опасное. Пользуется он им как шампуром при насадке шашлыка.

Перетащить марлина баграми через фальшборт не удается, — в нем не меньше восьмидесяти кило. Вода окрашивается кровью.

Приходится снимать часть фальшборта. На палубе рыба сопротивляется недолго. Обессилела от борьбы и потери крови. И быстро застывает с удивленно разинутым ртом.

Перед смертью марлин успел тем не менее нанести последний удар по врагу. Капитан, снимая добычу на кинопленку, подошел к нему слишком близко, и марлин, изловчившись, зацепил его носом за ногу. Длинная и ровная, будто ножевая, рана, к счастью, оказалась неглубокой.

Вслед за марлином на палубе появляются пять акул разных видов и размеров. А за ними — королевская макрель, рыба аристократической красы.

Кажется, настил осветило еще одно солнце — такая у макрели яркая золотая окраска. Затылок и спина украшены такой же ослепительной гривой. И тело не торпедообразное, а легкое, приплюснутое с боков.

Не сразу замечаешь злые, далеко расставленные глаза, маленькую скошенную нижнюю челюсть с редкими зубами и тяжелый, набалдашником лоб. Но то, что у аристократов служит верной приметой вырождения, у макрели, напротив, признак высокой организации. Утяжеленная лобовая часть — это специальное гидродинамическое устройство. Без единого дополнительного движения, как только макрель трогается с места по горизонтали, это устройство дает рыбе подъемную силу. Приспособление, характерное для всех высокоскоростных рыб, а те, что попадаются на ярус, могут развивать скорость большую, чем наш траулер.

Сильными, мощными прыжками скачет макрель по палубе. И с каждым прыжком блекнет ее краса, вянет, тускнеет позолота. И, наконец, гаснет совсем — смерть.

Через два часа вся палуба усеивается застывшими, подрагивающими и скачущими телами. Когда ловишь тралом, нужно специальное усилие, чтобы выделить из массы отдельную рыбу, — таким мощным и бесконечным потоком течет она в камеры и трюмы; траулер даже не бойня, скорее рыбий Освенцим. На ярусе же каждый экземпляр успеваешь разглядеть и потом узнаешь в лицо. И палуба похожа больше на арену битвы.

Среди рыбьих тел прислужниками смерти бродят кок и ихтиолог. Первый отбирает добычу на камбуз, второй — на анатомический стол.

Наш помощник капитана по научной части Копытов и ихтиолог Николай Дмитриевич — сейчас главные фигуры на судне. По сути дела, и ярусы и тралы мы ставим для них. Мы ведем промысловую разведку новых районов, и только наука может нам ответить на вопрос: стоит ли здесь ловить?

Из каждого улова Николай Дмитриевич отбирает нужное число особей. Раскладывает рыб на палубе, препарирует, отделяет ланцетом чешуйки, измеряет рост, вес, зрелость, жирность. И диктует Игорю, который заносит в разграфленную тетрадку:

— Самка два, жирность два. Самка три, жирность два… Самец два, жирность два… Самка два, жирность два…

Целыми днями работаем мы под эту монотонную диктовку. Бывает, и солнце сядет, а они все еще препарируют. Игорь выносит лампу, и работа продолжается.

Наука, она блистательна — в своих выводах. Ее плодами охотно пользуется даже тот, кто и понятия не имеет, во что обходятся и где растут эти плоды. Но труд чернорабочих науки, на поте и крови которых построен любой, самый крохотный, вывод, — неказист. Его не съешь с кашей, не сунешь в телевизор. И часто мы не умеем его оценить.

Мы тоже, бывало, посмеивались над Николаем Дмитриевичем: чего, мол, там считать чешую да мерить жирность? И так видно, есть рыба или нет. Он не умел с нами спорить и, занятый своими выкладками, в ответ рассеянно улыбался. Но сейчас, когда я читаю об успешных прогнозах на путину, о новом способе лова или вновь открытых районах, я каждый раз вижу пятнистые, как шкура зубатки, руки Николая Дмитриевича — его кожа не выносила тропического солнца, — руки, перепачканные рыбьими внутренностями и кровью, его рассеянную улыбку и слышу: «Самка два, жирность три!»

Не генералы берут города. Они лишь приказывают их взять.

Шпиль венчает здание, но держит его зарытый в земле фундамент.

В Большом Багамском проливе на триста крючков мы брали в среднем триста три килограмма рыбы, не считая акул. Это уже промысловый улов.


Часто знакомые и друзья спрашивают: «Ну что тебя заставило чуть не в сорок лет пойти матросом?»

Как им объяснить? Это так же бессмысленно, как попытка при встрече с приятелем всерьез ответить на его вопрос: «Как жизнь?»

И я отвечаю: «Не сумел устроиться дворником, вот и пошел матросом». Кое-кто смеется, кое-кто обижается: «Не хочешь — не говори. Но что за глупые шутки!»

Конечно, шутки, но мне они не кажутся глупыми.

Хорошо помню, как ранним летним утром во двор дома шестнадцать по Малой Лубянке выходил дворник Леша, могучий, в синей майке, и катил перед собой катушку с черным резиновым шлангом. Присоединял его к крану. Шланг оживал, шипя и плюясь, извивался на асфальте. Мы, мальчишки, стерегли этот миг, чтоб хоть на минуту ощутить в руках упругую силу водяной струи, почувствовать себя хозяином двора. Но Леша быстро отбирал у нас брандспойт — он был человек строгий. Лишь изредка, в душный июньский день, когда тополиный пух летает по Москве, Леша внимал нашим мольбам и окатывал из шланга наши голые спины.

Зимой, заслышав шуршанье деревянных лопат, я нырял в валенки. Леша с женой сгребали снег. Как я был горд, когда, после долгих просьб, мне вручали такую же широкую лопату!

Поближе к весне во двор приезжала снеготопка. Мы подкладывали в огонь поленья и часами глядели, как проседает, исходит водой снег, предвещая конец зимы.

Теперь снеготопок нет и в помине. Убирают снег машинами. Машинами поливают улицы. Представляю, как радовался бы этому Леша, — тяжел и отупляюще однообразен был его труд. Но он погиб в тридцать девятом, во время польской кампании, где-то под Львовом.

Не стань я матросом, так и не потешиться бы мне вдоволь пожарным шлангом. Но в море у матросов есть сменная должность — «хозяин палубы». Каждый занимает ее в течение недели. Мой черед впервые пришелся на неделю работы с ярусом.

Пожарный шланг — главное орудие хозяина палубы. Не сразу он мне подчинился. Струя забортной воды то работала вполсилы, на излете, то, если я наставлял ее слишком близко, она окатывала меня с ног до головы и швыряла в лицо ошметки рыбьих кишок. Но мало-помалу я приспособился. Вода стала выполнять мои желания, экономно, шаг за шагом, превращала она окровавленную загаженную палубу в сверкающий, как паркет, настил и, обессилев, стекала за борт по чистым ватервейсам. И тогда приходила радость, та самая, мальчишеская, — радость повелителя стихий.

Многие мечты, которые стали забываться за суетой и беготней по проторенным дорожкам, осуществились, когда я стал матросом, — и дальние страны, и все виды рыб, и океан.


…Вечером в проливе Мона, разделяющем Пуэрто-Рико и Гаити, профсоюзное собрание под звездами. Мастер Лукашанец, он же председатель судкома, доложил: наша задача — сделать еще пять ярусов и сорок контрольных тралений на венесуэльском шельфе. Постановили: уложиться в десять дней, зайти за продуктами — и домой.

А Полярной звезды здесь не видно. Она поднимается всего на пятнадцать градусов над горизонтом и прячется в дымке. Медведица — та совсем не вылазит.


На востоке в сизой дымке горы Венесуэлы. Над ними кучевые облака. Облака грудятся и над островом Тринидад. А у нас над зеленой морской гладью — оглушительная жара. Это уже становится невыносимым — жара, жара, жара, и никаких перемен.

Народы, живущие в странах, где есть смена времен года, наверняка куда больше знают о жизни.

Когда выбирали трал, ржавая окалина с распорной доски попала в глаз Ивану Чернобривому. Старпом бросился в каюту за медицинским справочником: что делать?

В тралах вместе с рыбой приходит по сто — сто десять кило ноздреватых, рыхлых и скользких груш величиной с коровью голову — губки. Вытряхивая их из кутка, мы с Масюкевичем вдруг почувствовали страшный зуд на шее, на спине, на ногах. Губки, оказывается, твари стрекучие. Три раза бегали под душ, а зуд не проходит. Как же ими моются?

Николай Дмитриевич говорит, что прежде их высушивают, потом мнут, снова сушат и снова мнут, пока кашицеобразное тело не превратится в сухую труху и не отвеется. Остается гибкий мягкий скелет. Это и есть губка, которой наши деды и отцы терли себе спины, даже не подозревая, что ими можно обжечься.

Один кусок ржавчины старпому удалось вытащить. Но другой застрял у Ивана в самом зрачке.

— Подождем дня два, — решает капитан, — а там посмотрим. Порт — рядом.

До ближайшего порта, в самом деле, двадцать часов хода. А если б такое случилось в океане, где до берега — неделя в любую сторону?

Глаз у Ивана налился кровью, опух.


На следующий день из трала вываливается на палубу ромбовидный блин, толщиной сантиметров в двадцать и весом в четверть тонны. Блин шевелит крыльями, словно силится улететь, плещет ими по настилу и фыркает, как загнанная лошадь. Это гигантский скат-хвостокол.

Прежде чем вышвырнуть его за борт, матросы решают сняться с ним на память. Трое, во главе с Масюкевичем, становятся скату на спину, остальные располагаются вокруг.

Хвост у ската оригинальной формы — метра два длиной, гибкий, усеянный шипами. Кому-то приходит в голову отрубить его на память. Говорят, древние римляне употребляли хвосты скатов как бичи для рабов.

Сегодня Иван вышел на палубу работать. Каким-то чудом окалина выскочила сама собой. Глаз у Ивана еще красный, но не болит.

В день мы делаем, шесть-семь тралений. А между тралениями — наводим блеск на наш пароход. Спешим, как на пожар, — торопимся домой.

— Известно, — ворчит Иван, — важно не как лучше, а как скорее.

Иван неразговорчив. Но скажет — как припечатает.

Действительно, не успели отдать трал, хватай кисть, ведерко и несись на ботдек красить шлюпки. Только раскрасились — снизу орут:

— Всем на выборку!

Бросай кисть и, весь в краске, беги на рабочую палубу.

— Бригада — кому нести чего куда! — кладет свою резолюцию Иван.


Хорошо тебе толковать о радости физического труда. А попробуй поговори о ней с Иваном. Он вот как кончил семилетку, так и занимается этим самым физическим трудом.

Иван — один из лучших наших мастеров. Решительный и осторожный. Знающий всю судовую работу. И любящий ее. Общий азарт удачи захватывает, конечно, и его. Но спешка и гонка по системе «давай-давай», постоянное перенапряжение и усталость быстро съедают радость. Физический труд приносит радость тем, кто занимается им по своей воле, зная, что может сменить его на другой. Если же тебя подгоняют бичом из скатового хвоста, то труд вызывает не радость, а отвращение.

Никто, конечно, не заставляет Ивана работать матросом. И он давно бы ушел учиться. Но кто будет кормить семью? У него в деревне в Белоруссии мать и трое братишек.

Может, нужно иметь по меньшей мере две профессии, чтоб сохранить незамутненной самую надежную радость в жизни — радость работы? Ведь и сочинение книг, если ты занимаешься им только для того, чтобы себя прокормить, может вызвать отвращение.


За борт у нас идут не одни акулы и скаты. Мы — судно поисковое, а не промысловое, плана добычи у нас нет, да будь и план, нам все равно негде хранить рыбу. Правда, рефмеханики выгородили в трюме что-то похожее на морозильную камеру. Но вмещает эта камера лишь продукты и показательные экземпляры рыб.

Когда «наука» отберет из улова свое, матросы выбрасывают всю остальную рыбу в море. Крепкая рыба — ставрида, пеламида, — если недолго пролежала на палубе, просыпается.

— Гляди-ка, гляди, во дает! — радуется Виктор. — Только ее и видели!

Но рыба помягче и глубинная погибает еще в трале. Вот и тянется за нами по морю длинный белый шлейф из рыбьих брюх.

А ведь можно оборудовать поисковые суда хотя бы мукомольными установками. Разведкой у нас занимается не один десяток траулеров.


Как назло, в последний день в куток набивается пять-шесть тонн. Чем поднимать их на палубу, а потом выбрасывать, лучше распустить мотню прямо в море. Но для этого нужно перелезть через борт, встать на мешок с рыбой, пройти по нему до конца, развязать гайтан и успеть добежать обратно к судну.

— Разрешите мне, разрешите, Евгений Наумович! — просит Масюкевич.

Еще щенком Рекса дважды падала за борт в океане. И дважды, не успевали мы оглянуться, за ней прыгал в море Масюкевич. С тех пор капитан побаивается за Виктора, — бог его знает, что он выкинет, если чувства не контролируются головой. Масюкевич знает себя. «Понимаешь, — сокрушался он, — не успел подумать, а уже сделал». Но совладать с собой ему трудно.

Капитан, подумав, говорит:

— Валяй!

Море сегодня тихое, в случае чего вытащим.

Виктор, чтоб не исколоться о рыбу, надевает куртку, рабочие брюки, сапоги. Скорчив рожу, он осеняет себя крестным знамением и лезет за борт. Осторожно становится на тугой, набитый рыбой куток, — держит! И не спеша идет к концу. Заметив, что капитан снимает его из рубки, Виктор не торопится распускать мешок — принимает гордые позы, машет руками и даже ложится спиной на рыбу, загорает: знай, мол, наших.

Наконец он рывком развязывает гайтан и со всех ног пускается к судну. Рыба быстро уходит из сети, мешок становится мягким, проседает. Виктор проваливается в рыбу сначала по колено, потом по пояс.

Но все обходится благополучно. Перегнувшись через борт, тралмастер ловит его за руку и вытягивает на палубу. Виктор отряхивается и на радостях пускается вприсядку.

Матросы смеются.

А от борта расползается по воде огромное белое пятно мертвой рыбы. Будет чем поживиться акулам.


Нам осталось всего два траления. Матросы измотаны.

После обеда с кружками компота в руках выходим на шкафут — в столовой нечем дышать.

На горизонте виден остров Тринидад и благодатные кучевые облака над ним.

Иван Чернобривый, облокотясь о планшир, потягивает компот, глядит на берег и говорит без улыбки:

— Хорошо быть губернатором Тринидада!


Перед сном поднимаюсь в рубку. На завтра назначен заход в Порт-оф-Спейн.

Все окрестные радиостанции взволнованы событием чрезвычайной важности: Перу, Уругвай и Коста-Рика восстановили дипломатические отношения с Аргентиной.

Европа отсюда кажется далеким и глухим захолустьем.


Прощание | Да здравствуют медведи! | 25 пиратских голов с Тринидада



Loading...