home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


По закону гадостей

Наутро иммиграционный офицер отбирает наши пропуска — просрочены, мол. И обещает привезти новые.

Видя наше недоумение, он отводит глаза и рисует на бумажке схему, которая должна показать, сколько инстанций он вынужден объездить, прежде чем решить самый малый вопрос, если это касается нас. Два кружка — из пяти на схеме — расположены где-то в стороне. Странно!

В двенадцать приходит катер, заказанный нами еще вчера, и капитан решает ехать на берег без пропусков. Воды становится все меньше, да и продукты подходят к концу. Надо повидать агента. По дороге сворачиваем в бар. На улице жара, а здесь «кондишен» — можно в холодке обдумать положение.

Мы пьем пиво. Капитан размышляет.

Бармен рассказывает мне о своем сыне — тот плавает матросом на английском судне и недавно побывал в каком-то русском порту, кажется, во Владивостоке.

На стойке — радиоприемник, передают репортаж с бегов, сегодня суббота. Полицейский, негр, уткнулся в программу, слушает затаив дыхание. Ипподром — рядом с портом, тут же, за углом, но там жарко, у тотализаторов толпа.

Только глядя на этого полицейского и слушая рев толпы — по радио и на улице, я начинаю понимать, почему на Кубе запрещены собачьи бега, почему в одной из речей Фидел, чем у нас на севере. Чтобы отвлечь их от политики, одного футбола мало.

Мы выходим на улицу. К тротуару подруливает машина. Из нее выскакивает иммиграционный офицер мистер Поллард и жестом приглашает нас на заднее сиденье. Молча едем обратно в порт. Останавливаемся у здания иммиграционной полиции. Офицер так же жестом приглашает следовать за ним.

Входим. Нам указывают на широкую деревянную скамью без спинки. Мистер Поллард садится за стол в дальнем от нас углу, крутит диск телефона. Чиновник за соседним столом встает и выходит.

Мы переглядываемся. Пропусков у нас нет… Может быть, не зря вчера волновалась команда, когда мы задержались в городе дотемна?

Офицер, отвернувшись и прикрыв трубку рукой, что-то говорит вполголоса по телефону. Что — нам не слышно.

Заметив в углу автомат с ледяной водой, встаю, чтоб напиться. Офицер оборачивается и делает мне ручкой — сидите, сидите! Возвращаюсь на место. Офицер продолжает говорить.

Наконец он вешает трубку. Встает. Оправляет рубаху. Опускает руку в карман… и с улыбкой вынимает сложенные вдвое бумажки.

— Вот ваши пропуска. Они действительны до двадцать восьмого. Нужно будет — еще продлим.

Странно!


Мистер Натаниэл занят — у его стола сидит гладко зачесанный мужчина лет пятидесяти. Лицо надменное и какое-то холодно-безличное, точно шестерня. Верно, капитан западногерманского судна, уж очень похож на недобитого эсэсовца. В западногерманском флоте много бывших гитлеровских офицеров…

Мистер Натаниэл просит меня подойти, спрашивает, кто из членов команды принадлежит к научной группе. Я показываю по лежащей на его столе судовой роли.

— Как вам понравился город? — вдруг спрашивает, осклабившись, его собеседник.

— Ничего, интересный.

«Эсэсовец» раскланивается и выходит, прямой, как палка. Капитан занимает его место.

— Ничего не изменилось, номер счета неизвестен, надо ждать.

Но мы не можем больше ждать.

Натаниэл разводит руками. Сегодня он снова замкнут и непроницаем.

— Что же, попробуйте подойти к вечеру…

— А кто был этот господин?

— Начальник иммиграционной полиции.

Мы были, оказывается, не так уж далеки от истины. Видно, есть профессии, накладывающие на лицо такой штамп, который стирает все национальные различия.

Снова бредем по городу. Здесь, кажется, мы еще не были — трехэтажные, многоквартирные дома. Из каждого окошка торчат по две-три курчавые детские головы. На пустыре мальчишки гоняют консервную банку. И, кроме нас, ни одного белого. Очевидно, новый негритянский квартал, о котором мы уже успели прочесть в газетах.

Капитан погружен в свои мысли. Ситуация в самом деле не из простых. Пока мы еще можем дойти до Джорджтауна или Паримарибо, — это в Британской и Нидерландской Гвиане, четверо суток ходу. А кончится вода — что будем делать? И где гарантия, что там мы быстро получим снабжение? Может, лучше подождать?

Через каменный забор свешиваются ветви деревьев. Одно, словно огромный куст, все усыпано красными цветами. В цветах поют невидимые птицы.

В широкие ворота виден двор. Патер в сутане, взявшись за дверцу автомашины, беседует с молодым человеком. Католический колледж.

Через несколько кварталов — богадельня «Армия спасения». У дверей сидит слепая негритянка. На Тринидаде много слепых — трахома.

Капитан идет, ничего не замечая. Чтоб отвлечь его от мрачных мыслей, предлагаю сходить в кино. Я где-то видел рекламу: «В главной роли Симона Синьоре!»

Сеанс начинается через час. Куда податься? Может, в самом деле купить рубашки, — за рейс мы успели пообноситься. В тропиках один раз надел рубаху, на второй — стирай.

Напротив у полуопущенной железной шторы стоит малаец. Да, уже закрыто, но если джентльмены хотят что-то купить — пожалуйста. Заворачивая рубахи в целлофан, он спрашивает:

— Вы, конечно, видели, что о вас написали?.. Не обращайте внимания, они всегда врут… Не читали? Возьмите с собой.

Он протягивает нам пухлый номер местной «Тринидад Гардиан». На первой полосе заголовок: «Русский обанкротившийся пароход в Порт-оф-Спейне».

Медленно шагая по тротуару, перевожу капитану всю статью:

— «От нашего портового корреспондента. Русский исследовательский корабль, ощетинившись стрелами и антеннами, произвел вчера в порту настоящий переполох. Ни одному человеку не было разрешено сойти на берег. Портовые власти вместе с отделом безопасности министерства внутренних дел окутали судно завесой секретности. Однако я узнал из конфиденциальных источников, что судно обанкротилось и пытается получить деньги из Советского посольства в Лондоне. Это опровергает дикие слухи о том, что вся команда в двадцать пять человек просит политического убежища. Мне сказали, что команда нуждается в продовольствии и припасах, но не испытывает нужды в топливе. Никому не было разрешено ступить на борт судна, за исключением спешно назначенного агента, и судно было поставлено на якорь вблизи деловой части порта для облегчения наблюдения за ним. Судно пришло в Тринидад тайно. Неожиданная радиограмма была получена капитаном порта за несколько часов до прибытия…»

— Бред! — не выдерживает капитан. — Я дал радиограмму больше чем за сутки.

— «…Чины безопасности министерства внутренних дел немедленно были созваны на тайное совещание. Было решено разрешить судну заход на определенных условиях. Мистер Том Натаниэл, директор-распорядитель компании «Гендерсон», не мог мне сообщить, когда судно выйдет в море. Он заявил, что ждет телеграммы из Лондона, но отказался сообщить, о чем».

Заходим в бар обсудить прочитанное. Здесь шумно и весело. Стойка, бутылки и бармен отделены от посетителей — это одни негры — высокой сетчатой решеткой. Торгуют через окошечко, как в банке.

Хоть в газете многое переврано, спасибо и на этом. Во-первых, в тоне заметки явная ирония в адрес пугливых властей. Во-вторых, теперь город знает, кто мы, зачем пришли и как с нами обращаются. И, в-третьих, нам ясно — готовится какая-то пакость. Если нашего рыбацкого траулера так уж боятся и не хотят, чтоб мы общались с тринидадцами, то почему не снабжают, чтобы мы поскорей ушли?

У выхода нос к носу сталкиваемся со вчерашним мулатом в помятой шляпе.

— Не желаете развлечься, джентльмены?

Черт его знает, кто он такой — шпик или сутенер? Скорее, и то и другое…

Машинально направляемся в кинотеатр. Капитан мрачен, — вот она, свинцовая тяжесть ответственности.

Гаснет свет, на экране оккупированная Франция. Симона, хозяйка богатого дома, приводит на тайный сборный пункт Сопротивления сбитого американского летчика… (Капитану не сидится в кресле, он шарит по карманам, закуривает — здесь это разрешено.) Симону выслеживают. В поезде Париж — Бретань — оттуда летчика должны переправить через Ла-Манш — их опознает шпик, надевает наручники… (Капитан не смотрит. Закрыл глаза пальцами.) Шпик, американский летчик и Симона пробираются через толпу — вагон забит до отказа. Лица, лица, лица — каждое на весь экран. Старые, молодые, усталые от бессонницы. В вагоне так тесно, что сомкнись толпа — и от шпика осталось бы мокрое место. Но все молча, с ужасом расступаются…

— Пошли на судно, — шепчет капитан. — Сейчас же!

Видно, он принял решение.

Мы выходим на улицу и быстро шагаем вниз, к порту. Чем ближе, тем быстрее. Словно судно — огромный электромагнит, а мы — две стальные пылинки… Выскакиваем на причал у таможни. Но где же судно? Может, сменило стоянку, а быть может… Я забегаю за угол пакгауза.

Ох, вот оно! Стоит как ни в чем не бывало. Впопыхах мы перепутали причал.

Только перебравшись через родной борт, переводим дух. Капитан приказывает замерить питьевую воду в танках и поднимается к радисту, чтоб сообщить домой обстановку и запросить «добро» на заход в другой порт.

Нашего радиста, Николая Бурлина, знает вся Атлантика. Бывает, что эфир «заткнет», и суда кубинской и африканской экспедиций никак не выйдут на связь с берегом. Тогда все скопом наваливаются на Николая — выручай! Он по суткам не вылезает из рубки, но пробивается. Не подкачал он и на этот раз.


В сумерках палуба освещается прожекторами. По вечерам здесь всегда посиделки — обсуждают судьбы судна и родины.

Капитан рассказывает о нашем положении. Я перевожу заметку из газеты. Слухи о политическом убежище вызывают буйный приступ веселья. Масюкевич от восторга бьет себя по ляжкам.

— Чего ждать? — говорит боцман, когда я кончаю чтение. — Подняли якорь — и айда!

— Нельзя. Надо оформить отход.

— А вода?

— Дойдем. Сядем на режим, выдюжим.

Иван Чернобривый, стянув у кока кухонный нож, выскочил на палубу со зверским видом: «Ощетиниваться так ощетиниваться! Пусть сунутся, — дешево не дадимся». Кок начинает гоняться за Иваном — отдай нож. За коком Рекса. Матросы хохочут…

За ужином я слышу, как боцман отчитывает камбузника:

— Разве так хлеб режут? Кусок должен радовать рот!

И застываю с ложкой в руке, — какое счастье слышать родную речь, ходить по своей земле, пусть она всего тридцать два метра в длину и девять в ширину…


Мистер Натаниэл жарит поросенка | Да здравствуют медведи! | Длинное воскресенье



Loading...