home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


V

Войдя в салон, Николай привычным движением взял чайник, подставил кружку. Черная, как смола, струйка кофе озадачила его. Очнувшимся взглядом он посмотрел на меня. Пригубил кружку, склонив голову набок. Прислушался.

Кофе пахнул берегом. Я думал, он выплеснет его в иллюминатор. Но нет, он прошел на свое место, огладил большим пальцем усы и принялся отхлебывать его маленькими глотками. Потом снова впал в прострацию.

Тут я заметил, что стою, прислонившись к косяку, в той самой позе, что и наш кок. Во время обеда он всегда выходил из камбуза и становился вот так в дверях. Нет, он не ждал одобрения. Молча, без улыбки смотрел, как мы едим.

Теперь я понимаю, что в этом внимательном, хмуром взгляде была любовь. Она не нуждалась в каком-либо ином проявлении, кроме той работы, которую он делал для нас изо дня в день.

Не знаю, замечали вы или нет, что профессиональные повара бывают или худыми, раздражительными, словно пышущие плиты вместе с жиром вытопили из них доброту, или же, наоборот, благодушными, расплывшимися, точно няньки или кормилицы. Исключения редки.

Где-нибудь в большом городе все люди должны казаться повару бездельниками и обжорами: когда они работают, если целый день едят и едят? Разделение труда отчуждает повара от всех человеческих связей, кроме одной-единственной — желудка. И нужно, наверное, обладать неисчерпаемой добротой, чтобы изо дня в день готовить на жующие и насыщающиеся толпы и не сделаться человеконенавистником.

Работать в море коком несравненно тяжелей. Но профессиональная вредность меньше. Судно хоть малый, но зато цельный мир. Разделение труда здесь, конечно, есть, но отчуждения нету.

Володя принадлежал к первой категории поваров. Ел мало, неохотно, с разбором. Был худ, — глаза запали, руки нервные, костистые. Но он знал не только всю подноготную про каждого из нас. Он знал, что и как мы работаем.

Солдатская поговорка гласит, что в обороне и в наступлении главное — это харч. Убежденный в абсолютной справедливости этого изречения, Володя постоянно ощущал свое высокое предназначение. И это помогало одолевать самого себя и коварство океана.

Матросы к кофею остались равнодушны. Большинство из них выросло в деревнях Белоруссии, городках Орловщины и Смоленщины, а там черный кофе не в обыкновении. Не в пример Кубе или Германии, черный кофе у нас напиток городской, интеллигентский. И запахом дома он согрел душу лишь капитану да нашим «научникам», как именовал боцман помощника капитана по научной части Васю Копытова, ихтиолога Лавунова да краснощекого, точно девица, инженера-гидролога Игоря.

Иное дело — какао. Его и в городе не пьют каждый день. Но за общее происхождение с шоколадом, что ли, считают не напитком, а скорее лакомством. Мое какао в то утро, говоря откровенно, не отличалось вкусовыми качествами. Сахару я туда ухнул много, но что за какао на воде? А сгущенка у нас давно вышла. Тем не менее оно пользовалось успехом.

— Дикие соки! — объявил Виктор Масюкевич, опорожнив поллитровую кружку. — Да тебя с самого начала надо было поставить богом!

Виктор, как обычно, подначивал: с таким размахом в начале рейса мы к концу и без чая остались бы. Но в общем команда приняла меня в новой роли благосклонно.

Исключение составил Дима Кусков, второй механик.


предыдущая глава | Да здравствуют медведи! | cледующая глава



Loading...