home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


VII

Когда на судно наваливается плотная тропическая ночь, на палубе собираются посиделки. Усядутся на крыше задраенного трюмного люка, покуривают, наслаждаются прохладой после бешеного дневного зноя. Разговор то затухнет, как сигарета, то снова вспыхнет. Приходит на посиделки и второй механик.

Плавает он давно. И чем дольше плавает, тем сильней одолевает его мечта бросить море. Судите сами, что это за жизнь: одна восьмиметровая комната в городе, сын скоро в школу пойдет, а ночи, проведенные с женой в одной постели, можно по пальцам пересчитать. Вот поднакопит деньжат, купит дом где-нибудь в селе. Механику теперь везде работа найдется — и в райцентре, и в колхозе ее хоть отбавляй… Оттрубил свои семь часов, ни тебе ночной вахты, ни штормов, ни авралов, сел на мотоцикл — и домой. Подзаправился и езжай на рыбалку. А нет — в огороде копайся. И деньжата идут, и у жены под боком…

Рассуждает Кусков напористо, словно хочет нас переспорить. Но мы и не спорим. Слушаем равномерный шум двигателей, шипение отваливающей от борта волны, глядим, как она, точно гальку, перекатывает звезды на своей спине, и согласно киваем головами.

До берега, куда ни кинь, неделя ходу, и такими желанными посреди черной, чуждой человеку стихии кажутся запахи скошенной травы, вскопанного поля, печного дымка, серебро извилистой реки и горизонт, не плоский, как блин, — глазу не за что зацепиться, — а широкий, привольный, но ограниченный зубчатым синим лесом.

Полагая, что ему недодают, Кусков хочет ограничить свою отдачу. А потом, мол, свобода. Но свобода — это не возможность вытащить номер, указанный в списке стандартов: мотоцикл, домик, рыбалка, огород.

Сам по себе труд — процесс нейтральный. Трудится и раб на галере и вольный рыбак-помор. Но каждым гребком раб утверждает свое рабство, а вольный рыбак укрепляет свою свободу.

Пусть, слушая Кускова, мы только киваем головами. Он спорит не зря. Мы знаем где-то в глубине души, что осуществи он свою мечту — и через полгода, через год забор его дома покажется ему колючей проволокой концлагеря. И он увидит нас вечером посреди океана, отдавших все силы судну, равномерно и неуклонно режущему черную воду, нас, сидящих с ним вместе на задраенном трюмном люке, и поймет, что это были счастливейшие минуты в его жизни.

Не с нами он спорит. С самим собой. У нас все время такое чувство, что вот-вот нащупает он заветный ключик. Повернет его в замке. И отопрутся каменные стены материальных ценностей, скрывающие от него богатства, которые нельзя уже будет у него отнять.

Когда он приближается к этому ключику, мы говорим ему: «Горячо! Горячо!» Большего мы сделать не в силах. Ключ не отмычка. Он открывает лишь одну дверь. Для каждого — свою.


предыдущая глава | Да здравствуют медведи! | cледующая глава



Loading...