home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


IX

Дни и берега проплывали мимо. Пока я драил кастрюли, мыл миски, резал хлеб, раздавал обеды, заваривал завтраки, мы миновали Трафальгарский мыс, где адмирал Нельсон одержал свою великую победу над франко-испанским флотом, прокатились мимо отраженного в облаках зарева Лиссабона и вышли в Бискайский залив.

Я проходил его в четвертый раз, и всегда — ни облачка, ни гребня. Я готов был решить, что приписываемые ему страсти — обычная морская «травля». Но тут налетел шторм.

Судно сразу потеряло ход. Мы, конечно, знали, что наша коробочка нас не подведет, и все же, когда палуба вставала крутой, под сорок градусов, горой и бросала тебя на переборку, как на лежак, где-то в глубине души мелькало опасение, что в этот раз судно вряд ли выйдет из крена.

К ночи над палубой вместе с пеной залетали по воздуху какие-то фосфоресцирующие твари, круглые, как глаза, посланные морем поглядеть, держатся ли еще.

Мы держались.

Каждый шаг превратился в проблему. Навыки, приобретенные на основе всех действительных на суше физических законов, оказались непригодными. Вот тут-то я понял, что значит быть богом.

Струйка кипятка из крана моталась, словно маятник, то норовя полить живот, то прячась под днище кипятильника. Безуспешно гонялось за ней повешенное на кран ведро. Чтоб достать картошку — она хранилась у нас в рундуке на ботдеке, — приходилось обвязываться веревкой и, как альпинисту, лезть по вздымающейся и проваливающейся, окатываемой валами палубе с ведром в руке. Откроешь рундук — картошка летит оттуда, как шрапнель в лицо, за борт, в грудь, только не в ведро.

А очистить ее — бог ты мой, что это за головокружительный номер! До сих пор никто еще не научился чистить картошку одной рукой. Но попробуй отпуститься — и начнет швырять из угла в угол, как боксера на ринге, избиваемого невидимкой.

Надо вжаться в угол, упершись ногами в палубу, да так, чтоб они не скользили. Затем намертво стиснуть между ступнями кастрюлю, предварительно привязав за обе ручки к переборке корзину с картофелем. Только после этого можно начинать. Если обладаешь баскетбольной меткостью, очищенный картофель попадет в кастрюлю, очистки — в корзину и ты при этом не напорешься на нож. Но стоит ошибиться, что-нибудь одно упустить — и все труды насмарку. Картошка вперемежку с очистками понеслась по палубе, а кастрюля, корзина и ты сам — три предмета, которыми жонглирует море.

На камбуз заглянул Виктор Масюкевич. Посмотрел, пропел восхищенно:

— Дикие соки! Два камбузных акробата два!

— Чем зубоскалить, взял бы да помог.

Виктор — парень компанейский. Посидел полчасика, начистил с десяток картофелин. Умаялся.

И правда, к обеду все тело болит, как побитое. Мышцы напряжены, и не те что обычно, нетренированные.

Котлы на плите у Володи закреплены наглухо. И залиты до половины. И то бывает, выплескивает щи. Не зря волна, дающая крен больше 35 градусов, называется на флоте «прощай, компот». Приходится еще привязывать крышки. Передвинуть же котлы на плите — смерти подобно. Оступишься и вывернешь на себя кипящий суп.

В обед я расстилаю на столах мокрые полотенца, чтоб не скользила посуда. Не помогает. Так, бывает, ударит, что и самого едока вышибет из стула, точно из катапульты.

Шторм не утихает ни на вторые сутки, ни на третьи. Добро бы аппетит у команды пропал, так нет. Еда исчезает с устрашающей быстротой.

— Укачались, звери, — ворчит Володя. — За пятнадцать минут три буханки умолачивают в ритме румбы. Избаловались в тропиках, отвыкли от качки.

Зверский аппетит и беспробудный сон говорили о том, что команда действительно начала укачиваться. У наших морских грузчиков это обычная реакция на затяжной шторм.

Хуже всех приходилось, однако, Рексе. Она лежала не на койке, в коридоре. И, скользя когтями по линолеуму, перекатывалась от переборки к переборке и тихонько поскуливала.

К вечеру третьего дня появились первые жертвы. За ужином электрик, добрая душа, решил мне помочь, сам взять суп из раздачи. Придерживаясь одной рукой за край стола и неся в другой миску, он отошел от окошка. В этот миг ударило в корму. Тралмастера вышибло из стула, электрик, заваливаясь на спину, успел схватить его за рубаху. Но тут судно резко положило на борт, и электрик упал не назад, а вперед, на тралмастера, опрокинув суп, как нарочно, за его оттянутый ворот, прямо на голую грудь. Все это произошло так быстро и неожиданно, что команда не могла сдержать смеха. Будь, однако, суп погорячей, смешного было бы мало.

По расчетам штурмана мы должны были уже войти в Ла-Манш. А шторм все не унимался.

Второй жертвой оказался боцман. Собственно, настоящий боцман остался лежать в гаванской больнице, а этот, Володя Беспрозванный, был временным. Матросы окрестили его «Ламанческим» — слишком уж нескладная, длинная была у него фигура. Но характер у него был совсем не донкихотский.

Работяга он был двужильный, вникал в каждую мелочь. Но требовал, чтоб все делалось по его — скребок для ошкурки палубы надевался на правую ногу, а не на левую, кисть для черни держали так, как он, не иначе. Словом, вел себя как злая свекровь, когда в доме появляется красивая молодая невестка. Видно, чувствовал, что временный, и хотел показать свою незаменимость.

Ламанческий явился на камбуз, когда я драил кастрюли. Поглядел критически на мои лоснящиеся от жира руки. И скомандовал:

— Давай к капитану, надо прибрать в каюте. Живо!

Евгений Наумович всегда убирал у себя сам. Но сейчас шторм, входим в Ла-Манш. Очевидно, не может отлучиться из рубки.

— Сейчас кончу драить и приду. Что там стряслось?

— Разбило графин, разметало шмотки по каюте. Пошевеливайся!

Боцман повернулся и вышел. Что-то в его тоне показалось мне подозрительным. Мог бы и сам убрать, видит, что я занят. Но формально он был прав, прибирать у капитана положено камбузнику.

Покончив с кастрюлями, я поднялся наверх. Постучался. Никто не ответил. Я открыл дверь.

Койка аккуратно заправлена. На палубе ни стеклышка. Заглянул в умывальню — чисто. Все в полном порядке.

Я вышел в ходовую рубку. Валы один за другим обрушивали на рабочую палубу свои многотонные гребни. Припадая то на один борт, то на другой, мы медленно ковыляли в серой водяной пыли. Когда нас выбрасывало на гребень, справа показывалось другое судно. Оно заваливалось так, что мачты едва не касались волн. Упрямо поднималось, как боксер в нокдауне, и тут же валилось в противоположную сторону. Издали мы, наверное, выглядели не лучше.

Капитан стоял у иллюминатора, вцепившись в медные барашки.

— Что там у вас убрать, Евгений Наумович?

Он удивленно глянул мне в лицо.

— Тебя кто прислал? Боцман?

Я кивнул. Капитан усмехнулся:

— Ну и Ламанческий!

— Так что там убрать?

Капитан рассердился:

— Неужто, думаешь, я тебя звал? Одурел, что ли?

— Почему бы нет, раз надо…

Он постучал себя пальцем по лбу.

— Ты что, Ламанческого не знаешь? Видит наши отношения, вот и приревновал, решил поссорить. Баба, а не боцман.

— Не понимаю.

— То-то и оно, что не понимаешь. Ступай на камбуз, подумай…

Долго соображал я: что же произошло? Видно, шторм лишил меня остатков сообразительности.

Наконец вспомнил — в тоне боцмана мне послышалось злорадство. Он решил, очевидно, что я сочту себя униженным, если капитан прикажет мне убрать в его каюте… Эх, Ламанческий, не к лицу боцману интриги!


предыдущая глава | Да здравствуют медведи! | cледующая глава



Loading...