home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


2

После ужина, выходя из столовой, мы чуть задержались и отозвали майора Юру в сторону.

– Земляк, – начал Жора, – ты нас на проверке не ищи, мы тут чуток задержимся. – Надо сказать, что два дня после общего «секретного соглашения» все вели себя образцово и ежевечерне строились на проверки (хотя, казалось бы, куда мы отсюда денемся?).

– Это почему это так? – насторожился Юра.

– Да мы тут договорились… – я кивнул в сторону протирающих столики поварих.

– Мужики мы, или кто? – напористо задал Жора риторический вопрос.

– А-а, – заулыбался Юра (у нас уже начали входить в обиход смачные эротические воспоминания и шуточки после отбоя), – это дело святое. Жалко, двое их, я бы и сам с вами остался, – он игриво подкрутил усы. – Ладно, ни пуха вам, хлопцы, ни пера. Расскажите после.

Оставшись одни, мы немного отступили в коридор, чтобы женщины не увидели нас раньше времени. Через пару минут они – румяная дородная, лет тридцати пяти Наташа (Жора при виде нее каждый раз мурлыкал: «Я свою Наталию узнаю по талии: там, где ширше талия, там моя Наталия») и сухопарая лошадь Варвара, покрикивая друг на друга, вошли в подсобку. Мы выждали еще немного, а услышав лязг железных тарелок, пробежали в ту же дверь и свернули в посудомойку.

– Вот что, бабаньки, – сказал Жора, – кхе-кхе, короче, это… раздевайтесь.

– Вы чего это, дураки, удумали? – всей своей талией грозно двинулась на нас Наталия. Жора растерянно попятился к двери. И все дело было бы загублено на корню, если бы я, убоявшись провала, не выхватил из умывальника огромный хлебный нож и не заорал, вспоминая на ходу все виденные когда-либо детективы:

– Стоять, шампунь блатная! Век воли не видать, порешу, как котят! – На том мой запас уголовных выражений иссяк, и «шампунь»-то непонятно как тут оказался. Тогда я добавил последнее известное мне «блатное» слово: – В натуре!

Но Наташе этого вполне хватило. Она остановилась и, торопливо расстегивая ворот блузки, нерешительно, с какой-то полувопросительной интонацией крикнула:

– Ой?..

А потом еще, с тем же выражением:

– Насилуют?!

– Размечталась, – буркнул осмелевший Жора, помогая ей стянуть блузку.

Я даже удивился, какими некрасивыми могут быть женские тела. Одно – жирное, бесформенное, другое – костлявое, угловатое, с обвисшими худыми грудями. Я стал смотреть в сторону и попытался представить мою стройную загорелую Эльку, но не смог. Однако, Жора, кажется, моих чувств не разделял. Собрав одежду в охапку, он потоптался нерешительно на месте и спросил меня:

– А может того… задержимся, а?

– Иди, иди, ядерщик ядреный, – подтолкнул я его к двери.

– Эх, – с нескрываемым сожалением вздохнул он, – вы уж нас, женщины, извините. – А за что извиняется – за грабеж или за раннее отбытие, одному Богу известно.

– Дураки, они и есть дураки, – сварливо крикнула нам вслед Варвара, а мы ножкой стула заперли дверь снаружи и принялись переоблачаться в женское.

В костюмах беглого Керенского мы без приключений добрались до КПП. Часовой, прохаживающийся неподалеку, даже не взглянул на нас. От волнения у меня образовалась очень неудобная слабость в коленках. Войдя в дверь, мы увидели вертушку и окошечко дежурного против нее. Я сунул туда найденный в кармане сарафана пропуск, заключенный в мутно-прозрачный пластиковый футляр. То же сделал и Жора. Пропуска были тут же возвращены нам, я толкнул вертушку, но она не поддалась. Спрашивать, в чем дело, я не смел, голос-то у меня отнюдь не женский. Но все разъяснилось само собой:

– Чего долбишься? – просипел вахтер. – Руки сюда давайте.

Я испуганно покосился на Жору. Тот выпучил глаза и пожал плечами. Так как я стоял первым, руку в окошко протянул я. И почувствовал, как к ладони прикасается что-то плоское и холодное.

– Э-э, кто ты? – спросил вахтер озадаченно. А потом удовлетворенно сообщил: – Тревога, значит.

Я выдернул ладонь и кинулся к двери его комнатки. Толкнул. Естественно, заперто. Ко мне подскочил Жора, тоже попробовал дверь рукой, а потом принялся всей своей массой с размаху биться в нее. И с четвертой попытки мы вломились в прокуренную каморку. Уже вовсю ревела сирена. Старик тряс ладонями над головой, бормоча: «Сдаюсь, сдаюсь, в плен бери, давай…» Жора дернул какой-то рубильник, и сирена смолкла. Я нажал на педаль под столом и защелкнул ее специальным замком; вертушка теперь должна быть свободной. Мы ринулись к выходу, но на пороге нос к носу столкнулись с двумя бравыми охранничками.

– Стой! – рявкнул один из них.

Смелость тут ни при чем, наоборот, именно от страха у меня полностью атрофировался инстинкт самосохранения. Я бросился в дверь, прямо на автомат.

Но в меня не стреляли. Зато я получил оглушительный удар прикладом в висок и моментально провалился в темноту.


… Наверное, только после того, как тебя побьют, по-настоящему осознаешь, что ты – в тюрьме. Не в общежитии, не в казарме, а именно в тюрьме. Кажется, я понял это первым.

Шел второй день объявленной мной голодовки.

Вчера, когда я перед строем заявил о своем решении Зонову, он сделал вид, что ему наплевать. Но я видел: именно СДЕЛАЛ ВИД. Рассчитывал, что я, столкнувшись с безразличием, откажусь от своего намерения. На самом же деле он начал нервничать, я заметил это. А сегодня майор Юра рассказал, что утром Зонов как бы мимоходом справлялся о моем самочувствии.

Давным-давно в какой-то книжке я вычитал, что голодая, нужно лежать, меньше двигаться – сохранять энергию. Я же, наоборот, без нужды суетился, слонялся по спальне, слушал анекдоты, пил чай (почти каждый взял в командировку пачку чая и кипятильник), курил, ругался, ложился и снова вставал. Не то что истощенным, просто голодным я себя почувствовать еще не успел. Только башка трещала, но это, наверное, от удара.

В нашем углу Жора со смаком описывал сцену раздевания поварих. Рассказ этот «по просьбам трудящихся» он повторял уже в четвертый или в пятый раз, но вновь и вновь успех имел место значительный. И с каждым разом повествование его обрастало все более интимными подробностями, а убогие прелести несчастных женщин расцветали все пышнее и пышнее.

Вообще, женщины стали главной и едва ли не единственной темой наших разговоров. Но сейчас ее на время потеснило обсуждение нашей попытки бегства, благо, нашлись и точки соприкосновения этих двух тем. Большинство относилось к нам сочувственно. Майор Юра пожурил нас «за недисциплинированность», но не очень строго: посчитал, что мы свое уже получили. Но один человек был настроен крайне агрессивно. Сан-Саныч. Мол, из-за вас теперь наши тюремщики усилят бдительность, пискляво митинговал он, «закрутят гайки», и достанется всем. Нечего было лезть в бутылку, нужно было обсудить план побега коллективно. Возможно, он и прав, только все равно обидно.

– Если еще кто дернется без спроса, темную устроим, – закончил он угрозой очередную тираду. – А этих пидеров (это нас с Жорой) простим на первый раз.

Вся моя нервозность вылилась во вспышку лютой ненависти к этому мозгляку.

– Слушай ты, умный, – взял я его за грудки, – пойдем-ка выйдем, поговорим.

– Пойдем, пойдем, – пискнул он воинственно.

– Бросьте, – попытался урезонить нас Юра, – не хватало нам еще промеж себя собачиться.

Но неожиданно бесстрашный Сан-Саныч сам поволок меня за рукав к дверному проему, бросив мужикам:

– С нами не ходите, сами разберемся.

В коридоре он вдруг тихо спросил:

– Ручка есть?

Я опешил и ручку ему дал. Он вынул блокнот и стал писать:

«Уверен, среди нас есть осведомитель. После ужина зайди в лабораторию №1, есть дело. Если хочешь бежать, нечего переть напролом».

Он передал ручку мне.

«Что такое лаборатория № 1?»

Сан-Саныч вырвал из блокнота исписанный листок и сжег его, чиркнув зажигалкой.

– Пока вы с Жорой дурью маялись, – ехидно ответил он вслух на мой письменный вопрос, – мы подали Зонову заявки, и он их все выполнил. Лично я работаю уже третий день. Под лаборатории нам отдали пустые кладовки, вон, – он указал пальцем на три двери в конце коридора, в стороне противоположной столовой. – Ключ от первой – у меня. Все понял?

– Хорошо, – кивнул я.

Мы вернулись в спальню, демонстративно не глядя друг на друга, создавая видимость, что хоть до драки дело так и не дошло, но отныне мы – лютые враги.


На ужин я, естественно, не пошел. Уже начало сосать под ложечкой, и предательница-фантазия принялась подсказывать способы утолить голод так, чтобы никто об этом не узнал. Говорят, это особенность совести современного человека: она чиста, пока о твоем преступлении не узнают окружающие. Стоит преступлению открыться, как совесть начинает мучать тебя, не дает тебе спать… Вплоть до самоубийства. Но только если кто-то узнал.

Когда народ вернулся с ужина, я поднялся и на всякий случай подошел к койке Сан-Саныча. Пусто.

… Он открыл сразу, только я постучал.

– Заходи быстрее, – он запер за мной дверь. – Я тут один, и никто нас точно не подслушивает, я каждый миллиметр облазил.

Я огляделся. Небольшая комната была доверху забита колбами, ретортами и иными алхимическими принадлежностями. На верстаке в углу стоял компьютер и угнетающего вида приспособление в полуразобранном состоянии с несколькими, торчащими в разные стороны, металлическими прутьями впереди и змеевиком (пружиной? скрученным кабелем?) позади.

– Сколько вас тут занимается? – поинтересовался я.

– Пятеро. Но что другие делают, я не знаю, я и сам им не объясняю ничего. А тебе можно верить.

– Почему?

– Стукач бы первым в бега не подался. Да и разукрасили тебя больно хорошо. Своего бы так не стали.

Он подошел к столу и, внезапно смутившись, сказал:

– Вот, посмотри чего я здесь нахимичил… У меня давно уже эта мысль вертелась, но то времени не было, то препаратов нужных, то не везло просто, да и всегда что-нибудь поважнее находилось… – говоря это, он достал из-под стола кирпич и поставил на него две склянки – с прозрачной и мутно-зеленоватой жидкостями.

– Не самогон?

– Между прочим, я и сам удивляюсь, как Зонов такую возможность не учел: мы тут вполне можем наладить производство первача на широкую ногу, и хана бы всему ихнему эксперименту.

– А может, наоборот, это и был бы успех? Может, это как раз, и подтвердило бы какие-то его теоретические выкладки? Например, что в неволе интеллигенция спивается.

– Это-то мы и без него знаем. Вот, – Сан-Саныч открыл пробирку с прозрачной жидкостью и плеснул ее содержимым на кирпич. – Сейчас минутку подождем, и готово будет. Если хорошенько подумать, то куча перспектив. – Он разволновался. – Так, теперь дальше, – он открыл вторую пробирку и чуть-чуть капнул из нее. – Всё пока. Покурим.

Закурили. Я поглядывал на кирпич, но ничего сверхъестественного с ним не происходило. У меня появилось подозрение, что Сан-Саныч просто свихнулся от переживаний. Помешался. На кирпичах.

– Так, – он встал с табуретки, – ну-ка, потрогай.

– Не ядовито?

– Давай-давай.

– Я потрогал. Кирпич как кирпич.

– Посильней нажми.

Я нажал, но твердости не почувствовал. Пальцы вошли в рыжую субстанцию легко, как в мокрую глину.

– Ясно?

– Здорово! Только зачем?

– Трудно, наверное, быть глупым, – заявил Сан-Саныч. – Слушай сюда. Как основу я использовал самые обыкновенные бактерии гниения. Здесь, – он показал на пустую пробирку, – питательный раствор, он же и катализатор.

– Э-э, – я тщательно вытер руку о штаны, – а у меня пальцы не того?

– Не того, не бойся. И штаны – не того. Узкая специализация – строительные материалы – бетон, кирпич, кафель, шифер.

– А весь дом эти твои бактерии не сожрут?

– Даже не знаю, как тебе объяснить. Короче, они действуют строго там, где поверхности коснулся катализатор. Если я на стене толщиной в метр мазну пятнышко в сантиметр диаметром, они «выгрызут» отверстие длинной в метр, а диаметром – ровно сантиметр.

– Лихо. И как же ты за два дня вывел новый вид бактерий? Я был бы дураком, если бы поверил.

– За минуту у них сменяется сотни поколений. Так что, научившись влиять на отбор, можно и за час новый вид вывести.

Я прикинул возможности его изобретения и предположил:

– А ведь это оружие.

Сан-Саныч пренебрежительно махнул рукой:

– Брось. Что угодно можно заставить работать на войну. Я же не бомбу сделал. У этой штуки масса мирных применений. Да хотя бы дом старый снести. За полчаса можно. И без больших затрат. А в геологии… Оружие-то это как раз неудобное: надо чтобы людей убивало, а ценности сохранялись, как при взрыве нейтронной бомба. А тут все наоборот.

– Ну и когда приступим? – спросил я.

– К чему? – удивился Сан-Саныч.

– Когда начнем НИИ уничтожать?

– Не надо суетиться, Слава. У нас в руках теперь крупный козырь, ни к чему вскрывать его раньше времени.


… Я никак не мог уснуть. Попытался считать слонов, но они не считались. Считались только пельмени. На двести шестнадцатом я понял, что спать мне от такого счета расхотелось и вовсе. А захотелось есть. Еще сильнее.

Кому она нужна, моя голодовка? Но нет, это уже «дело чести». А пользы-то никакой. Как было бы здорово все-таки, если бы я ел, а никто вокруг об этом не знал… И тут меня просто подкинуло. Да ведь все элементарно! Как репа! Только такой дебил, как я, мог столько времени потратить на эту детсадовскую задачку. Перед глазами стояла готовая схема: бери детали и паяй.

Я даже забыл на минутку, где я и решил срочно позвонить Эльке. Она ни черта, конечно, не поймет, но зато честно порадуется со мной на пару. И хотя она будет далеко, на том конце провода, я буду знать, как смешно она морщит от удовольствия свою кнопку-нос. Во всяком случае, я сумею втолковать ей, что изобрел способ, как сделать ее талию еще тоньше.

Но я не дома. Тут никому ничего лучше не рассказывать. И все же…

Я встал, достал ручку и общую тетрадь, вышел в коридор, уселся там прямо на пол и принялся рисовать. А схемка-то выходит вовсе не такая простая, как мне показалось сначала. Но выполнимая. Даже в нынешних ублюдочных условиях. Мысли мои ощутимо подгонял так и не сосчитанный пельмень, следовавший за двести шестнадцатым.

Меня немного трясло от возбуждения. И зрение стало каким-то особенным: далекие предметы кажутся ближе, а тетрадка, на которой я выводил свои каракули, казалось, была очень далеко. И рука моя с авторучкой, соответственно, стала невообразимо длинной. Я с трудом ворочал этой рукой-бревном, зато голова работала с предельной ясностью. Единственное, чего я боялся, что не успею перенести на бумагу все, что пока так четко стоит перед внутренним взором.

Но не успел. Посмотрел напоследок схему, кое-что поправил и, убедившись, что завтра сумею все разобрать, пошел к постели. Но не дошел. Вернулся и принялся составлять список Зонову. В нем оказалось, ни много ни мало, триста двадцать два наименования. Три первых: паяльник, олово, канифоль; остальное – блоки и отдельные детали.

Закончив список, вернулся в комнату, лег и мгновенно, не раздевшись, уснул. Снилось, как всегда.


Когда четверо солдатиков под предводительством Зонова в самом начале обеда втащили в коридор ящик с приборами, инструментами и деталями, я в гордом одиночестве возлежал на койке и продолжал на собственной шкуре постигать мудрость старых революционеров; оказывается, вовсе не так уж трудно не двигаться, экономя энергию, нужно просто дойти до определенной кондиции. Вот двигаться тогда – сложнее.

Зонов подошел к кровати и спросил с таким видом, будто ответ его ничуть не интересует:

– Долго еще будете дурака валять?

– А вы?

– Чего вы добиваетесь?

– Освобождения. Вы знаете.

– Срок вашей командировки еще не истек.

– Это не командировка, это тюрьма.

– Если вы такой специалист по тюрьмам, вы должны знать и что такое принудительное питание.

– Ну тут-то вы загнули, – попытался я усмехнуться понаглее, но ухмылочка, по-моему, вышла какая-то скорбная, – не может у вас быть таких полномочий.

Зонов наклонился, и я заметил, что лысина его покрыта большими блеклыми веснушками. Прямо мне в ухо негромко, но отчетливо он сказал:

– Есть у меня такие полномочия. И другие – тоже. Если понадобится, я вас и убить могу.

Он резко выпрямился и пошел к двери.

Я ему поверил.


… В лаборатории №2, где мы определились, было душно от плотной смеси табачного дыма и испарений канифоли. Жора чертыхался и ныл: «Хоть бы не темнил, сказал, чего делаем, а то ж ведь ни за грош здоровье гроблю…» Но я только подгонял его, как ленивого подмастерье, да повторял изредка: «Скорее соберем, скорее отсюда выберемся».

К четырем утра в общих чертах установка была готова. К этому моменту мы с Жорой остались одни. Ребята, возившиеся с синтезом шаровой молнии, ушли спать. Ушел и мрачный физиолог, ежечасно берущий у себя кровь из вены для каких-то мрачных анализов.

– Давай, посидим напоследок и начнем, – я сел на пол и, прислонившись спиной к стене, закрыл глаза. Под веками жгло, на щеки выкатилось по слезинке. Как я себя чувствовал? Так, как если бы я изобрел реактивный двигатель, наспех сляпал примитивную ракету, а затем без всяких испытаний, без Белок и Стрелок решил немедленно запустить себя на Луну.

Жора присел рядом на корточки и доверительно спросил:

– На дорожку сидим, да? Сразу домой или только через забор? – он явно решил, что мы соорудили, как минимум, средство нуль-транспортировки. Ох и разочаруется же он, бедолага.

Собрав остатки воли, я ремешками пристегнул клеммы к запястьям и к икрам, положил в рот пятак, припаянный в качестве электрода к концу изолированного провода, мысленно перекрестился и крутанул рукоятку реле времени.

Эти две с половиной минуты я и по сию пору вспоминаю, как одно из самых отвратительных событий моей жизни. Был бы я медиком, мне, возможно, было бы легче, ведь им со студенческой скамьи внушают, что нет на свете ничего благороднее, чем экспериментировать на собственном организме. Во имя и во славу. Но я-то – технарь. И чувство гордости не переполнило меня, когда я ощутил, что по всему моему телу растут зубы, и каждый из них изрядно ноет.

Гортань пересохла, в висках стучало, в ушах, пробиваясь через ватные пробки, гудел шмелиный рой… Я уже набрал в легкие воздуха, чтобы от души заорать, как все вдруг прекратилось, и я впал в эйфорию. Я был счастлив. И СЫТ.

Жора глядел на меня во все глаза. Глуповато хихикая, я привстал, потом снова сел. Потом опять встал и прошелся по лаборатории, боясь взлететь.

– Кажется, вышло, – сообщил я. – Все, Жора, конец войнам и революциям, я теперь, как Иисус, всех накормлю. Отныне человек сможет пополнять энергетический запас тела непосредственно из электрической сети.

– И как же нам это поможет выбраться отсюда? – подозрительно и даже чуть угрожающе спросил прагматик Жора, явно не просекая глобальности того, чему он стал свидетелем.

– Голодовка! – вскричал я, несколько переигрывая в убедительности. – Все та же голодовка! Мы устроим суперголодовку: мы не будем есть месяц, два, три, и рано или поздно нас отсюда выпустят.

– Тьфу ты! – рассердился Жора. – Знал бы, ни за что бы тебе не помогал. Вот уж точно, «сытый голодному не товарищ». Сдвинулся ты что ли на почве жратвы?

Я обиделся:

– Ты – очевидец рождения великого открытия. И в такую минуту болтаешь такую чушь.

– Ладно, Славик, – сказал он примирительно, почесав затылок. – Как-нибудь мы эту штуку приспособим. Слушай, – он озаренно уставился на меня, – а если частоту сменить или еще чего-нибудь, напряжение, например, может быть из электричества не только еда, но и питье может получиться? В смысле алкоголь. Вот тогда тебе благодарное человечество точно памятник поставит. Вернее, НАМ поставит.

Ну что ему – дураку – объяснишь?


предыдущая глава | Время покупать черные перстни (сборник) | cледующая глава



Loading...