home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава пятнадцатая

Солнечный рай

На следующий день, по странной удаче, дождевые облака выдвинулись между Керансом и солнцем, а воздух стал заметно прохладнее — температура упала до тридцати пяти градусов в полдень. Черные массы кучевых облаков, в каких-то полутора сотнях метров от земли, почти затмили солнце — и Керанс ожил достаточно, чтобы запустить подвесной мотор и поднять скорость до десяти миль в час. Кружа среди островов, он неуклонно двигался на юг, следуя за солнцем, что стучало у него в голове. Позднее тем же вечером, когда ливневые шторма наконец обрушились, Керанс почувствовал себя настолько хорошо, что встал одной ногой у мачты, позволяя сплошному потоку воды сбегать по груди и срывать и без того разорванную ткань куртки. Когда первый из ливневых поясов прошел, видимость улучшилась и Керанс смог увидеть южный край моря — линию колоссальных ильных наносов более ста метров в вышину. В спазматическом солнечном свете они сверкали вдоль горизонта подобно полям червонного золота, а за ними высился верхний край джунглей.

В полумиле от берега резервный бак подвесного мотора иссяк. Керанс отвинтил мотор и сбросил его в воду, наблюдая, как он тонет под бурой поверхностью в скудном окаймлении пузырьков. Затем он убрал парус и медленно погреб против ветра. К тому времени, как он добрался до берега, спустились сумерки, и тени стремительно носились по массивным серым склонам. Хромая в этих тенях, Керанс затащил свое судно на берег, затем сел спиной к одному из барабанов. Взирая на безмерное одиночество этого мертвого последнего берега, он вскоре забылся усталым сном.

На следующее утро Керанс разобрал судно и одну за другой переправил секции вверх по громадным, покрытым склизкой грязью склонам, надеясь на продолжение водного пути. Вокруг него громадные берега тянулись на многие мили, а покатые дюны были изрыты каракатицами и наутилусами. Моря дальше не было видно, и Керанс остался наедине с этими немногими безжизненными объектами, подобными фрагментам некого исчезнувшего континуума — одна дюна освобождала дорогу другой, пока Керанс волок пятидесятигаллонные барабаны от гребня к гребню. Небо над головой было тусклым и безоблачным, бесстрастно-голубым, скорее напоминая внутренний потолок какого-то глубокого и необратимого психоза, нежели полную бурь небесную сферу, которую он узнал в предыдущие дни. Временами, бросая одну ношу, Керанс проваливался в полость ложной дюны, обнаруживал, что ковыляет по безмолвному основанию, где твердь растрескивалась на шестиугольные плиты, — будто сновидец, лихорадочно ищущий выход из своего кошмара.

Наконец Керанс бросил свое судно и поковылял дальше с небольшим пакетом припасов, то и дело оглядываясь, пока пятидесятигаллонные барабаны медленно скрывались под поверхностью. Аккуратно избегая зыбучих песков меж дюнами, он двигался к видневшимся на отдалении джунглям, где зеленые шпили гигантских хвощей и древовидных папоротников тянулись на тридцать метров в вышину.


Керанс в очередной раз отдыхал под деревом на опушке, аккуратно чистя свой пистолет. Впереди было слышно, как верещат летучие мыши, ныряя средь темных стволов в бесконечном сумеречном мире подлеска, как рычат и прыгают игуаны. Лодыжка начала болезненно опухать; протяжение поврежденной мышцы распространяло первоначальную инфекцию. Отрезав ветку одного из деревьев, Керанс заковылял во мрак.

К вечеру начался ливень, обрушиваясь на громадные зонтики в тридцати метрах над головой. Мрак рассеивался только в те моменты, когда фосфоресцирующие реки воды пробивались внутрь и обрушивались на Керанса. Страшась ночного отдыха, он жал дальше, отстреливаясь от атакующих игуан, перебегая от одного укрытия к другому. Тут и там в плотном навесе над головой оказывался узкий пролом — и бледный свет озарял небольшую поляну, где сквозь листву пробивался верхний этаж затонувшего здания, а ливень яростно по нему колотил. Впрочем, свидетельства о творениях человеческих рук становились все более скудными — города и селения на юге давно поглотили поднимающийся ил и растительность.

Трое суток Керанс бессонно пробивался сквозь лес, питаясь гигантскими ягодами, чем-то напоминавшими грозди яблок, срезав прочную ветвь в качестве костыля. Время от времени слева от себя он замечал серебристую спину реки джунглей, чья поверхность плясала под ударами ливней, но по берегам ее плотной стеной росли массивные мангры, и Керанс не мог до нее добраться.


Так продолжалось его нисхождение в фантасмагорический лес, и ливень неустанно хлестал его по лицу и плечам. Порой ливень вдруг прекращался, и тогда облака пара заполняли промежутки между деревьями, вися над заболоченной почвой подобно прозрачным «барашкам» и рассеиваясь, когда ливень возобновлялся.

Именно во время одного из таких перерывов Керанс взобрался по крутому склону в центре широкой поляны, надеясь избегнуть промозглых туманов, и оказался в узкой лощине меж лесистых склонов. Сплошь покрытые растительностью холмы раскатывались вокруг лощины подобно дюнам, которые Керанс одолевал ранее, окружая его зеленым, обтекающим влагой миром. Время от времени, когда туманы кружились и поднимались, он различал где-то в полумиле оттуда реку джунглей. Влажное небо было запятнано закатным солнцем, а бледно-малиновые туманы обрисовывали гребни холмов на отдалении. Отрывая ступни от влажной глиноподобной почвы, Керанс забрел в какое-то место, которое сперва показалось ему развалинами небольшого храма. Наклонные столбики ворот вели к полукругу неглубоких ступенек, где пять полуразрушенных колонн образовывали неказистый вход. Крыша давно рухнула, и только пара метров боковых стен все еще стояла. В дальнем конце нефа разбитый алтарь открывал вид на лощину, где, совсем исчезая из виду, медленно тонуло солнце, его гигантский оранжевый диск затягивало туманом.

Надеясь найти здесь пристанище на ночь, Керанс проковылял по проходу, апатично помедлив, когда дождь возобновился. Потянувшись к алтарю, он положил ладони на мраморный столик высотой по грудь и принялся наблюдать за сокращающимся диском солнца, чья поверхность ритмично шевелилась, будто шлак на чаше с расплавленным металлом.

— А-а-а! — слабый, почти нечеловеческий крик тонко прозвенел во влажном воздухе, будто стон раненого животного. Керанс быстро огляделся, соображая, не последовала ли за ним в руины игуана. Однако джунгли, лощина и все каменное окружение были безмолвны и неподвижны, а дождь все струился по трещинам в рушащихся стенах.

— А-а-а! — На сей раз звук отчетливо донесся спереди — откуда-то со стороны пропадающего солнца. Диск снова запульсировал, как бы обращая внимание на этот сдавленный отклик — то ли от возмущения, то ли из благодарности.

Вытирая влагу со лба, Керанс обошел алтарь — и с дрожью отпрянул, едва не наступив на прикрытые лохмотьями останки человека. Человек этот сидел спиной к алтарю, откинув на камень голову. Звуки явно исходили от этой истощенной фигуры, но она была столь инертной и почерневшей, что Керансу и в голову не пришло посчитать ее живой.

Длинные ноги человека, подобные двум обугленным жердям, бесполезно торчали перед ним, прикрытые изношенными черными лохмотьями вперемешку с кусками коры. Руки и впалая грудь были прикрыты схожим образом, куски одеяния стягивали вместе короткие обрывки ползучего растения. Некогда роскошная, но теперь редеющая черная борода покрывала большую часть лица, и дождь обильно стекал по этому иссохшему, но волевому подбородку, приподнятому к пропадающему свету. Солнце прерывисто сияло на открытой коже лица и рук. Одна костлявая зеленая клешня, подобно руке из могилы, приподнялась и указала на солнце, словно опознавая его, затем бессильно упала на землю. Когда диск снова запульсировал, лицо на это слегка отреагировало. Глубокие впадины вокруг рта и носа, впалые щеки, которые, казалось, так глубоко втянулись над широким подбородком, что не оставили места для полости рта внутри, ненадолго разгладились — как если бы единственное дыхание жизни мгновенно пронизало тело этого человека.

Неспособный двинуться дальше, Керанс наблюдал за этой лежащей у его ног массивной истощенной фигурой. Человек этот казался не более чем воскрешенным трупом, без пищи и снаряжения, прислоненным к алтарю, будто призрак, вырванный из могилы и брошенный ожидать Судного Дня.

Затем Керанс понял, почему человек не смог его увидеть. Грязь и сырая, опаленная солнцем кожа вокруг глубоких глазниц превратила их в почерневшие воронки, у основания которых тусклый отблеск слабо отражал далекое солнце. Оба глаза были почти полностью закупорены роговичными опухолями, и Керанс догадался, что вряд ли эти глаза способны видеть что-то помимо умирающего солнца. Когда диск утонул по ту сторону джунглей, а сумерки подобно пелене пронизали серый дождь, голова человека мучительно приподнялась, словно пытаясь удержать образ, что так разрушительно впечатался в его сетчатку, затем свалилась набок, на каменную подушку. Роившиеся над землей мухи зажужжали вокруг обтекающих дождем щек.

Керанс нагнулся, пытаясь заговорить с человеком — и тот, похоже, почувствовал его движение. Слепые запавшие глаза искали перед собой тусклый нимб.

— Эй, приятель. — Голос был слабым хрипом. — Ты, там, солдат, подойди. Откуда ты пришел? — Левая рука завозилась во влажной каменистой глине, как клешня краба, будто бы что-то выискивая. Затем человек повернулся к исчезнувшему солнцу, не обращая внимания на садящихся на лицо и бороду мух. — Оно опять ушло! А-а-а! Оно от меня уходит! Помоги мне, солдат. Мы пойдем за ним. Сейчас, пока оно совсем не ушло.

Будто умирающий нищий, он вцепился клешней в Керанса. Затем голова запрокинулась, и дождь заструился по черному черепу.

Керанс опустился на колени. Несмотря на дружные усилия солнца и дождя, остатки форменных брюк показывали, что это офицер. Правая рука человека, остававшаяся сжатой в кулак, теперь слабо раскрылась. На ладони лежал небольшой серебристый цилиндрик с круглым циферблатом — карманный компас из аварийного набора летного состава.

— Эй, солдат! — Человек внезапно ожил, безглазая голова повернулась к Керансу. — Я приказываю, не бросай меня! Теперь можешь отдохнуть, пока я буду на вахте. Завтра двинемся.

Керанс сел рядом, развернул свой сверточек и принялся вытирать дождь заодно с дохлыми мухами с лица мужчины. Затем, прижав ладони ко впалым щекам, будто обращаясь с ребенком, осторожно сказал:

— Хардмен, это Керанс — доктор Керанс. Я пойду с тобой, но постарайся отдохнуть. — Хардмен никак не откликнулся на свою фамилию, однако его брови слегка изогнулись в удивлении.

Пока Хардмен лежал спиной к алтарю, Керанс при помощи складного ножа принялся выкапывать некоторые из растрескавшихся каменных плит прохода. Когда набралось достаточно, он соорудил вокруг лежащей навзничь фигуры грубое каменное убежище, прикрывая трещины сорванными со стен ползучими побегами. Хотя и защищенный от дождя, Хардмен поначалу беспокойно заворочался в темном алькове, но вскоре погрузился в неглубокий сон, то и дело переходя на хриплое, затрудненное дыхание. Керанс ушел во тьму к краю джунглей, набрал там с деревьев пригоршню съедобных ягод, затем вернулся к убежищу и сидел с Хардменом, пока над холмами позади них не забрезжил рассвет.


Керанс оставался с Хардменом последующие трое суток, подкармливая его ягодами и поливая его глаза остатками пенициллина. Он укрепил хижину еще несколькими каменными плитами, а также набил листьями грубый тюфяк, чтобы они могли на нем спать. В течение дня и вечера Хардмен сидел в открытом проходе, сквозь туман наблюдая за отдаленным солнцем. В промежутках между бурями промытые дождем лучи придавали слегка зеленоватой коже лейтенанта странное, интенсивное сияние. Он не смог вспомнить Керанса и обращался к нему просто как к «солдату», порой выходя из своей апатии, чтобы отдать целый ряд бессвязных приказов касательно завтрашнего дня. Керанс все больше чувствовал, что подлинная личность Хардмена теперь глубоко погружена в его сознание и что внешнее поведение и отклики лейтенанта представляют собой просто-напросто бледное отражение этого состояния, на что накладываются симптомы его делирия[8] и радиоактивного заражения. Керанс догадывался, что зрение лейтенант потерял примерно месяц назад, а затем чисто инстинктивно полз на более возвышенную землю, что поддерживала развалины храма. Отсюда он мог лучше воспринимать солнце — единственную сущность, сильную настолько, чтобы еще вбивать свой образ в его почти утраченную сетчатку.

На вторые сутки Хардмен принялся жадно есть, словно готовясь к очередному прорыву сквозь джунгли; к концу третьих суток он поглотил несколько связок гигантских ягод. Казалось, силы стремительно возвращаются в его громадный оборванный остов, и в течение дня лейтенанту удавалось держаться на ногах, опираясь на плиты прохода, пока солнце тонуло за лесистыми холмами. В том, узнавал он теперь Керанса или нет, последний не был уверен, однако монологи приказов и инструкций прекратились.

Керанс не сильно удивился, когда, проснувшись на следующее утро, обнаружил, что Хардмен ушел. Поднявшись в жидком рассветном свете, Керанс прохромал по лощине к опушке леса, где небольшой ручей раздваивался на своем пути к далекой реке. Там он поднял взгляд на темные сучья древовидных папоротников, покачивающиеся в темноте. Слабым голосом он позвал Хардмена по фамилии, прислушиваясь, как глухое эхо пропадает среди мрачных стволов, а затем вернулся в хижину. Он смирился с решением Хардмена двигаться дальше без всяких комментариев, предполагая, что теперь может увидеть, а может и не увидеть этого человека во время их общей одиссеи на юг. Пока его глаза достаточно сильны, чтобы чувствовать далекие сигналы, испускаемые солнцем, а также пока игуаны не могут его учуять, Хардмен будет двигаться вперед, ощупью находя путь через лес, с головой, поднятой к солнечному свету, пробивающемуся сквозь ветви.

Керанс переждал еще двое суток в хижине на случай, если Хардмен все же решит вернуться, а затем и сам тронулся в путь. Медицинские запасы теперь иссякли, и нес он только корзину ягод и кольт, где было всего два патрона. Часы по-прежнему шли, и Керанс пользовался ими как компасом, также поддерживая аккуратную регистрацию проходящих дней посредством зарубок на ремне каждое утро.

Проследовав по лощине, он забрел в неглубокий ручей, намереваясь достичь берегов далекой реки. Время от времени сильнейшие ливневые бури били по поверхности воды, но теперь они казались ограниченными несколькими часами дня и вечера.

Когда курс реки потребовал от него несколько миль двигаться в западном направлении, Керанс отказался от попытки и продолжал держаться южного курса, оставляя позади более глубокие джунгли холмистого региона и входя в более светлый лес, который в свою очередь сменился обширными болотистыми участками.

Пройдя вдоль границы болот, Керанс вдруг вышел на берега громадной лагуны, больше мили в диаметре, окольцованной пляжем белого песка, из которого торчали верхние этажи нескольких полуразрушенных многоквартирных домов, издалека похожих на пляжные туалеты. В одном из них он сутки отдыхал, пытаясь залечить лодыжку, которая почернела и распухла. Глядя из окна на водный диск, Керанс наблюдал, как дневной ливень в неустанной ярости молотит по водной глади; когда облака ушли и вода разгладилась в стеклянное полотно, ее краски, казалось, резюмировали все перемены, свидетелем которых он стал в своих сновидениях.

То, что он уже одолел более ста пятидесяти миль на юг, Керанс мог определить по отмеченному им подъему температуры. Жара вновь стала всепроникающей, температура поднималась до шестидесяти градусов, и он испытывал крайнюю неохоту покидать лагуну с ее пустыми берегами и тихим кольцом джунглей. По какой-то причине Керанс не сомневался, что Хардмен скоро умрет, да и его собственная жизнь не может сильно затянуться в бескрайних девственных джунглях.

В полусне он лежал на спине, раздумывая о событиях последних лет, имевших кульминацией прибытие отряда в центральные лагуны, что затем запустило его в нейроническую одиссею, а также о Странгмене с его безумными аллигаторами. Наконец, испытывая глубокие уколы сожаления, Керанс, сколько мог, задерживался на ясных воспоминаниях о Беатрисе и ее живительной улыбке.

Под конец он снова привязал к ноге костыль и стволом порожнего кольта нацарапал на стене под окном сообщение, нисколько не сомневаясь, что никто его не прочтет: «День 27-й. Отдохнул и двигаюсь на юг. Все хорошо. Керанс».


Так он покинул лагуну и снова вошел в джунгли, через считанные дни совершенно заблудившись, следуя к лагунам на юге сквозь хлещущие ливни и немыслимое пекло, атакуемый аллигаторами и гигантскими летучими мышами — второй Адам в поисках забытого рая возрожденного солнца.


Глава четырнадцатая Громкий хлопок дверью | Водный мир | Примечания



Loading...