home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 5

— У тебя есть настоящий кофе? — спросил Элиас Тейт, с размаху рухнув на кучу райбисовой грязной одежды. — Настоящий, а не эта гадость, которую втюхивает вам базовый корабль, — добавил он, брезгливо поморщившись.

— Есть немного, — сказала Райбис, — только я не помню где.

— Тебя часто тошнит? — спросил Элиас, всматриваясь в её лицо. — Ежедневно и даже по несколько раз?

— Да, — кивнула Райбис и покосилась на Ашера; на её лице было крайнее изумление.

— Ты беременна, — констатировал Элиас Тейт.

— Да я же сижу на химии! — возмутилась Райбис. — Меня выворачивает наизнанку из-за этих проклятых нейротоксита и предноферика.

— А ты спроси у компьютера, — посоветовал Элиас.

Райбис молчала.

— Кто ты такой? — спросил Херб Ашер.

— Бродячий дикарь, — ухмыльнулся Элиас.

— Откуда ты столько про меня знаешь? — спросила его Райбис.

— Я пришёл, чтобы быть рядом с тобой, — сказал Элиас. — И теперь я всё время буду с тобой. Так ты поговори с компьютером.

Райбис села к терминалу и вложила руку в паз медицинского анализатора.

— Мне не слишком-то хочется говорить тут с вами на эту тему, — сказала она, не поворачиваясь, — но только я ещё девушка.

— Хватит, — сказал Херб Ашер, с ненавистью глядя на старика. — Убирайся отсюда.

— А может, сперва подождём, что скажет MED? — благодушно предложил Элиас.

Глаза Райбис наполнились слезами.

— Ужас какой-то, — всхлипнула она. — Сперва склероз, а теперь ещё и это. Будто одной радости мало.

— Ей нужно вернуться на Землю, — сказал Элиас, повернувшись к Хербу Ашеру. — Власти не станут препятствовать. По закону эта болезнь является достаточной причиной.

— Я беременна? — убито спросила Райбис у компьютера, переключённого теперь на линию MED.

Молчание. А потом компьютер бесстрастно произнёс:

— Мисс Ромми, вы на четвёртом месяце беременности.

Райбис встала, подошла к иллюминатору и устремила взгляд в занесённую метановым снегом даль. Все молчали.

— Это Ях, да? — спросила она в конце концов.

— Да, — подтвердил Элиас.

— И так было задумано испокон веку? — спросила Райбис.

— Да, — подтвердил Элиас.

— А мой рассеянный склероз не более чем юридический повод, позволяющий мне вернуться на Землю.

— И благополучно пройти иммиграционный контроль, — добавил Элиас.

— И вы, — сказала Райбис, — знаете про это всё до последней мелочи. А он, — продолжила она, указав на Ашера, — скажет, что это его ребёнок.

— Так и будет, — кивнул Элиас, — и он полетит вместе с тобой. И я тоже с вами полечу. Тебя доставят в Чеви-Чейс, в Бетесдинский военно-морской госпиталь. Из-за крайней серьёзности твоего состояния мы полетим прямым экстренным рейсом. И стартуем как можно скорее. У тебя уже есть все документы, нужные, чтобы подать запрос на возвращение домой.

— Это Ях подстроил мне эту болезнь? — спросила Райбис.

Элиас замялся, но в конце концов всё же кивнул.

— Так что же это всё такое? — взвилась Райбис. — Диверсия? Тайная операция? Вы задумали протащить контрабандой…

— Десятый римский легион. — В голосе Элиаса звенели горечь и злоба.

— Масада, — кивнула Райбис. — Семьдесят третий год по Рождеству Христову, верно? Так я и думала. Я начала подозревать, как только услышала от клема про это горное божество на пятой станции.

— Он проиграл, — сказал Элиас. — В десятом легионе было пятнадцать тысяч закалённых солдат. И всё равно Масада продержалась почти два года. А ведь там, за её стенами, было меньше тысячи евреев, считая женщин и детей.

— Масада — это еврейская крепость, — пояснила Райбис ничего не понимавшему Ашеру. — Она пала, и только семеро женщин и детей пережили её падение. Они спрятались в подземном водоводе. А потом Яхве, — добавила она, — был изгнан с Земли.

— Да, — кивнул Элиас, — и у людей пропала надежда.

— Что это вы тут такое обсуждаете? — удивлённо спросил Херб Ашер.

— Мы обсуждаем фиаско, — бросил Элиас Тейт.

— А теперь он, Ях, насылает на меня тошноту, чтобы потом… — Райбис на мгновение задумалась. — А он что, происходит из этой звёздной системы? Или его сюда изгнали?

— Его сюда изгнали, — подтвердил Элиас. — На Землю пала чёрная тень, тень зла. Она не даёт ему вернуться.

— Господу? — поразилась Райбис. — Господа сделали изгнанником? И Он не в силах вернуться на Землю?

— Люди Земли про это не знают, — сказал Элиас Тейт.

— Но вы-то знаете, верно? — вмешался Херб Ашер. — Откуда вы всё это знаете? Почему вы так много знаете? Кто вы такой?

— Меня звать Илия, — сказал Элиас Тейт.

Они сидели за столом и молчали. Райбис даже не пыталась скрыть своё бешенство и практически не участвовала в разговоре.

— А что беспокоит тебя больше всего? — обратился к ней Элиас Тейт. — Тот факт, что Ях был изгнан с Земли, что враг нанёс ему поражение, или то, что тебе нужно будет вернуться на Землю, пронося его внутри себя?

— Меня беспокоит необходимость оставить эту станцию, — рассмеялась Райбис.

— Тебе оказана высокая честь, — наставительно промолвил Элиас.

— Честь, от которой меня выворачивает наизнанку, — горько заметила Райбис. Её рука, подносившая чашку к губам, мелко подрагивала.

— Но ты понимаешь, кто кроется в твоём чреве? — не отступал Элиас.

— Да что же я, совсем дура?

— Ты не очень-то впечатлялась, — заметил Элиас.

— У меня были собственные планы на свою жизнь.

— Мне кажется, вы как-то узко к этому подходите, — сказал Херб Ашер. Элиас и Райбис вздрогнули и вскинули на него глаза как на постороннего, без спросу вмешавшегося в важную беседу. — Но может, я не всё тут понимаю, — закончил он упавшим голосом.

— Ничего. — Райбис похлопала Ашера по руке. — Я и сама тут мало что понимаю. Почему именно я? Я задала этот вопрос, когда свалилась со склерозом. Почему я? Почему ты? Ведь тебе тоже придётся оставить свой купол, а заодно с ним и записи Линды Фокс. И возможность круглыми сутками валяться в койке, не делая ровно ничего, поставив аппаратуру на автоматику. Боже милосердный. В книге Иова всё это ясно описано — кого Господь больше любит, над тем он и больше измывается.

— Мы отправимся втроём на Землю, — сказал Элиас, — и там ты дашь рождение сыну, Эммануилу. Ях спланировал это ещё до начала времён, до падения Масады и до разрушения Храма. Он предвидел своё поражение и сделал всё, чтобы выправить ситуацию. Бога можно победить, но лишь на время. Божье лекарство всегда сильнее недуга.

— «Felix culpa», — сказала Райбис.

— Да, — согласился Элиас. — Это значит «счастливая оплошность», в смысле падения, первородного греха, — объяснил он Ашеру. — Не будь падения, не было бы, надо думать, и Воплощения, не родился бы Христос.

— Католическая доктрина, — задумчиво проговорила Райбис. — Вот уж никогда не думала, что она будет иметь ко мне самое прямое отношение.

— Но разве Христос не победил силы зла? — удивился Херб Ашер. — Он же сказал: «Я победил мир».

— Видимо, он ошибался, — криво усмехнулась Райбис.

— С падением Масады, — сказал Элиас, — всё пропало. Напрасно считается, что в первом веке по Рождеству Христову Бог вошёл в историю — он покинул историю. Миссия Христа оказалась провальной.

— Вы же совершенно невероятный старец, — сказала Райбис. — Скажите, Элиас, сколько вам лет? Думаю, около четырёх тысяч. Вы можете смотреть на вещи в очень далёкой перспективе, а я на это не способна. Так получается, вы всё время знали про неудачу Первого Пришествия? Знали две тысячи лет?

— Как Господь предвидел первоначальное падение, ровно так же он предвидел, что Иисус будет отвергнут. Господу всё известно заранее.

— Ну а что ему известно теперь? — прищурилась Райбис. — Он знает, что будет с нами?

Элиас молчал.

— Нет, Он не знает, — сама себе ответила Райбис.

— Это… — Элиас замялся и смолк.

— Последняя битва, — закончила за него Райбис. — И в ней всё может склониться как в ту, так и в другую сторону, верно?

— Но в конечном итоге Бог непременно победит, — возразил Элиас. — Ему всё известно наперёд, и с абсолютной точностью.

— Из того, что он всё знает, совсем не следует, что он всё может, — упрямо качнула головою Райбис. — Послушайте, я ведь правда очень плохо себя чувствую. Сейчас глубокая ночь, а я так ни минутки не поспала, и это при том, что за день я вымоталась, и меня тошнит, и вообще… — Она безнадёжно махнула рукой. — А что касается отъезда, не кажется ли вам, что беременная девушка вызовет у иммиграционных врачей, мягко говоря, недоумение.

— Я думаю, — заговорил Херб Ашер, — это и есть основная проблема. Именно поэтому я должен жениться на тебе и отправиться вместе с тобою на Землю.

— А вот я совсем не собираюсь выходить за тебя замуж. Да и с какой бы стати, если мы практически не знакомы, — вскинулась Райбис. — Выйти за тебя замуж? Ты это шутишь или всерьёз? Сперва у меня рассеянный склероз, потом эта беременность… Чёрт вы вас побрал, вас обоих! Убирайтесь отсюда и оставьте меня в покое. Я говорю вполне серьёзно. Ну почему я не заглотила все эти таблетки секонакса, пока была такая возможность? А впрочем, у меня ведь и не было такой возможности, за мной следил Ях. Без Его ведома не упадёт на землю ни один воробей, ни один волос с наших голов. Извините, что забыла.

— А нет ли у тебя виски? — спросил Херб Ашер.

— Ну просто прелесть! — возмутилась Райбис. — Вы-то, конечно, можете тут нажраться, а вот смогу ли я? С моим рассеянным склерозом и каким-то там ребёнком в животе? Я вот тут принимала ваши… — она бросила на Элиаса Тейта полный ненависти взгляд, — принимала ваши мысли на свой телевизор и по глупости считала, что это какой-то ужастиковый сериал, выковырянный из носа фомальгаутскими писаками, то есть чистейший вымысел. Пауки намыливались оторвать вам голову. Это что же, вот такие-то у вас подсознательные фантазии? И вы говорите от имени Яхве? — От её лица отхлынула вся краска. — Я произнесла Священное Имя. Простите.

— Ничего, — успокоил её Элиас, — христиане всё время его произносят.

— Но я-то еврейка. Потому-то я и вляпалась в эту историю, что тут непременно нужна была еврейка. Будь я язычницей, Ях ни за что бы меня не выбрал. Успей я с кем-нибудь хоть раз переспать… — Райбис на секунду смолкла. — Божественный промысел отличается какой-то изощренной жестокостью, — закончила она. — В нём нет ни капли романтики, одна жестокость.

— Тут не до романтики, — вздохнул Элиас. — Слишком уж многое стоит на кону.

— Многое? — переспросила Райбис. — А что именно?

— Мир существует лишь потому, что Ях его помнит.

Херб Ашер и Райбис недоуменно молчали.

— Если Ях забудет, мир исчезнет, — пояснил Элиас.

— А он что, может забыть? — поинтересовалась Райбис.

— Ему ещё предстоит забыть, — отвёл глаза Элиас.

— Иначе говоря, он всё-таки может забыть, — подытожила Райбис. — Тогда понятно, для чего вся эта суматоха. Вы объяснили это достаточно ясно.

Понятно. Ну что ж, если так… — Она пожала плечами и с задумчивым видом отпила из чашки. — Значит, всё держится на Яхе. Если бы не он, меня бы не было. Да и вообще ничего бы не было.

— Его имя означает «Тот, кто даёт существование всему сущему», — пояснил Элиас.

— Всему, не исключая и зла? — спросил Херб Ашер.

— По этому вопросу в Писании сказано:

Дабы узнали от восхода солнца и от запада, что нет кроме Меня;

Я Господь, и нет иного.

Я образую свет и творю тьму.

Делаю мир и произвожу бедствия;

Я, Господь, делаю всё это.

— А где это сказано? — спросила Райбис.

— Исайя, глава сорок пятая.

— «Делаю мир и произвожу бедствия», — задумчиво повторила Райбис. — «Творяй мир и зиждай злая».

— Значит, вы знаете этот стих. — Элиас взглянул на неё с чем-то вроде интереса.

— В такое трудно поверить, — сказала Райбис.

— Не забывайте про единобожие, — резко бросил Элиас.

— Да, — кивнула Райбис. — В этом суть единобожия. И всё равно это жестоко. Жестоко то, что происходит со мною сейчас, а сколько ещё впереди. Я хотела бы выйти из этой игры, но не имею такой возможности. Никто не спрашивал меня в начале, никто не спрашивает и сейчас. Ях знает наперёд всё грядущее, а я знаю лишь то, что там меня ждут новые и новые порции жестокости, страданий и рвоты. Для меня служение Господу оборачивается тошнотой и необходимостью ежедневно делать себя уколы. Я кажусь себе чем-то вроде больной крысы, запертой в клетку. И это сделал со мною Он. У меня нет ни веры, ни надежда, а у него нет любви, одна только сила. Бог — это синоним силы, никак не больше. Ну и ладно, я сдаюсь. Мне уже всё равно. Я сделаю всё, к чему меня принуждают, хотя и знаю, что это меня убьёт. Ну как, договорились?

Мужчины молчали и отводили глаза.

— Сегодня он спас тебе жизнь, — сказал в конце концов Херб Ашер. — Это он прислал меня сюда.

— Добавь к этому пять центов, и как раз наберётся на чашку каффа, — невесело откликнулась Райбис. — Кому, как не ему, обязана я этой болезнью?

— Но теперь-то он тебе помогает.

— Знать бы вот только зачем.

— Чтобы освободить бессчётное множество живых существ, — вмешался Элиас.

— Египет, — безнадёжно вздохнула Райбис. — Египет и работа на лепке кирпичей. Каждый раз одно и то же. Ну почему освобождение опять и опять оборачивается новым рабством? Есть ли у нас хоть какая надежда на полное, окончательное освобождение?

— Вот это как раз и будет окончательным освобождением, — сказал Элиас.

— Только меня вот оно не коснётся, — саркастически усмехнулась Райбис. — Я пала в борьбе.

— Пока ещё нет, — качнул головою Элиас.

— Ну так вскоре паду.

— Возможно. — По суровому лицу Элиаса Тейта невозможно было понять, что он думает.

И вдруг неизвестно откуда позвучал низкий рокочущий голос:

— Райбис, Райбис.

Райбис вскрикнула и беспомощно огляделась по сторонам.

— Не бойся, — сказал голос. — Ты пребудешь в своём сыне. Теперь ты не умрёшь никогда, даже по скончании века.

Райбис уронила лицо в ладони и тихо, почти беззвучно заплакала.

Позднее, когда в школе кончились уроки, Эммануил решил ещё раз опробовать Герметическое преображение, чтобы лучше познакомиться с окружающим миром.

Для начала он ускорил свои внутренние биологические часы, так что мысли его побежали всё быстрее и быстрее; он словно несся по туннелю линейного времени, всё ускоряясь, пока скорость не достигла огромной величины. После этого он сперва увидел плывущие в пространстве цветовые пятна, а затем неожиданно встретил Стража, иначе говоря Григона, преграждавшего путь между Нижним и Верхним Пределами. Григон предстал ему в виде оголённого женского торса, находившегося так близко, что до него можно было дотронуться. Далее он стал двигаться со скоростью Верхнего Предела, так что Нижний Предел перестал быть сущностью и превратился в процесс. Он развивался нарастающими слоями в отношении 31,5 миллиона к одному, считая по временной шкале Верхнего Предела.

Так что теперь он наблюдал Нижний Предел не как некое место, но как прозрачные картины, сменявшие друг друга с огромной, головокружительной частотой. Это были внепространственные формы, вводившиеся в Нижний Предел, чтобы стать там реальностью. Теперь он был всего лишь в одном шаге от Герметического преображения. Последняя картина замерла, и время для него исчезло. Даже с закрытыми глазами он видел комнату, в которой сидел; бегство закончилось, он ускользнул от того, что его преследовало. Это означало, что его нейронная балансировка безупречна и что его эпифиз воспринимает при посредстве одного из ответвлений глазного нерва свет и содержащуюся в нём информацию.

Какое-то время он просто сидел, хотя выражение «какое-то время» ничего уже больше не означало. А затем, шаг за шагом, произошло преображение. Он увидел вне себя структуру, оттиск своего мозга, он был внутри мира, сотворенного из его мозга, то тут, то здесь струились потоки информации, подобные живым красносияющим ручейкам. Теперь он мог протянуть руку и потрогать свои мысли в их изначальном виде, до того как они стали мыслями. Комната была наполнена их огнём, во все стороны расстилалось необъятное пространство — объём его собственного мозга, ставший для него внешним.

Затем он интроецировал внешний мир, так что теперь вселенная пребывала внутри него, а его мозг — вне. Его мозг заполнил пространство неизмеримо большее, чем то, в котором пребывала прежде вселенная. Он знал теперь предел и меру всего сущего и мог управлять миром, который стал его частью. Он успокоил себя и расслабился и тогда увидел очертания комнаты, кофейный столик, кресла, стены и картины на них — призрак внешнего мира, пребывавшего вне него. Он взял со столика книгу и открыл её. В книге он нашёл свои собственные мысли, обретшие печатную форму. Напечатанные мысли были упорядочены вдоль временной оси, которая стала теперь пространственной, единственной осью, вдоль которой было возможно движение. Он мог наблюдать, словно в голограмме, различные века своих мыслей; самые недавние выходили ближе всего к поверхности, древние же лежали в глубине под многослойными напластованиями.

Он созерцал внешний себе мир, который свёлся теперь к скупым геометрическим формам, преимущественно квадратам, с Золотым Прямоугольником в качестве двери. Ничто не двигалось, за исключением сцены за дверью, где его мать играла и веселилась среди старых, неухоженных зарослей роз на знакомой ей с младенчества ферме; она улыбалась, и глаза её сияли счастьем.

Теперь, думал Эммануил, я изменю мир, включённый мною внутрь меня. Он взглянул на геометрические формы и позволил им чуть-чуть наполниться материей. Пролёжанная синяя кушетка, предмет нежной любви Элиаса, медленно поднялась на дыбы, её очертания поплыли и начали меняться. Эммануил освободил её от причинно-следственных связей, и она прекратила быть пролёжанной, сплошь в пятнах от пролитого каффа кушеткой и стала вместо этого хепплуайтовским шкафчиком с полупрозрачными, костяного фарфора тарелками, чашками и блюдцами на темных, красного дерева полках.

Он восстановил — до некоторой степени — время и увидел, как Элиас Тейт бродит по комнате, то входит, то выходит; он увидел слои бытия, спрессованные в последовательность вдоль временной оси. Хепплуайтовский шкафчик присутствовал лишь в недолгой группе слоев. Сперва он сохранял пассивную — либо отсутствие, либо покой — моду существования, а затем был втянут в активную — либо присутствие, либо движение — моду и примкнул к перманентному миру филогонов на равных правах со всеми представителями этого класса, пришедшими прежде. Теперь в его вселенском мозге хепплуайтовский шкафчик, наполненный великолепной, костяного фарфора посудой, навечно стал неотъемлемой частью реальности. С ним никогда уже не произойдёт никаких изменений, и никто, кроме него, его больше не увидит. Для всех прочих он остался в прошлом.

Он завершил преображение заклинанием Гермеса Трисмегиста:

Verum est… quod inferius est sicut quod superius et quod superius est sicut quod inferius, ad perpe — tranda miracula rei unius.

Что означало:

«Истинно говорю, то, что внизу, подобно тому, что вверху, а то, что вверху, подобно тому, что внизу. И всё это только для того, чтобы совершить чудо одного-единственного».

Эти слова были когда-то начертаны на Изумрудной скрижали, вручённой Марии Пророчице, сестре Моисея, самим Техути, который был изгнан из Пальмового сада, но прежде успел дать всем тварям имена.

То, что внизу — его собственный мозг, микрокосм, — стало макрокосмом, и теперь он, микрокосм, содержал в себе макрокосм, иначе говоря, то, что вверху.

Теперь, осознал Эммануил, я занимаю весь мир, я везде, и везде в равной степени. А значит, я стал Адамом Кадмоном, Первочеловеком. Движение в трёх пространственных измерениях стало для него невозможным, ведь он и так уже был во всех местах, и двигаться ему было некуда. Единственная возможность движения, единственная возможность изменения реальности лежала вдоль временной оси; он сидел, созерцая мир филогонов, миллиарды филогонов, возникавших, взраставших и завершавшихся, движимых диалектикой, подлежащей всем преображениям. Это его радовало, вид многосложной сети филогонов был приятен для глаза. Это был Пифагоров космос, гармоничное соположение всех вещей, каждая на своём, единственно верном месте, каждая вечна и нерушима.

Теперь я вижу то, что видел Плотин. Более того, я воссоединил внутри себя разобщённые сферы, я вернул Эн — Софу Шехину. Но лишь ненадолго и лишь локально. Только в микроформе. Всё вернётся к тому, что было прежде, как только я сниму своё воздействие.

— Просто думаю, — сказал он вслух.

Это Элиас вошёл в комнату, спросив с порога:

— Чем это ты тут занимаешься?

Причинность обратилась; он сделал то, что умела Зина: заставил время бежать назад. Он расхохотался от радости и тут же услышал звон колокольчиков.

— Я видел Чинват, — сказал Эммануил. — Узенький мост. Я мог его пройти.

— Ты не должен этого делать, — предостерёг Элиас.

— А что означают колокольчики? — спросил Эммануил. — Колокольчики, звенящие вдали.

— Когда ты слышишь отдалённый звон колокольчиков, это значит, что близок Саошьянт.

— И ещё Спаситель, — сказал Эммануил. — Кто он, Спаситель?

— Это, наверное, ты, — сказал Элиас.

— Иногда мне просто не терпится вспомнить.

Он всё ещё слышал далёкий, очень размеренный звон колокольчиков и знал, что их раскачивает ветер пустыни. Пустыня с ним говорила. Пустыня пыталась ему напомнить голосом колокольчиков.

— Кто я такой? — спросил он у Элиаса.

— Я не могу сказать.

— Но ты ведь знаешь. Элиас кивнул.

— Если ты скажешь, — сказал Эммануил, — сразу исчезнет масса трудностей.

— Ты должен сказать это сам. Когда придёт время, ты узнаешь, и ты скажешь.

— Я начинаю догадываться, кто я такой, — неуверенно начал мальчик. — Я…

Элиас улыбнулся.

Она слышала голос, звучавший в её утробе. Какое-то время ей было страшно, а потом стало грустно, она часто плакала и почти всё время ощущала тошноту — эта мука её так и не отпустила. Что-то я не помню, думала она, чтобы об этом писалось в Библии. Чтобы Марию по утрам тошнило. А у меня, надо думать, скоро появятся отёки и пигментные пятна. И про это там тоже ни полслова.

Отличное вышло бы граффити, только где его написать, сказала она себе. У ДЕВЫ МАРИИ НЕ БЫЛО ПИГМЕНТНЫХ ПЯТЕН. Она состряпала себе обед из синтетической баранины и синтетического зелёного горошка. Сидя в одиночестве за столом, она бездумно смотрела в иллюминатор на унылую заснеженную равнину. Нужно прибраться в этом свинарнике, думала она, обязательно нужно. И не откладывая, пока Элиас с Хербом не вернулись. И вообще мне нужно составить список того, что мне нужно сделать.

А в первую очередь мне нужно понять ситуацию. Он уже внутри меня. Это уже случилось.

Мне нужен другой парик, решила она. Для возвращения. Какой-нибудь получше этого. Можно попробовать светлый, он подлиннее и попышнее. Чёрт бы побрал эту химию, подумала она. Если недуг тебя не доконает, так уж лечение — точно. Обычная история, болезнь хуже лекарства. Нет, что-то я здесь вроде перепутала. Господи, ну до чего же мне плохо.

Она с отвращением возила по тарелке холодную безвкусную синтетическую еду, и вдруг у неё возникла странная мысль. А что, подумала она, если всё это подстроили клемы? Мы вторглись на их планету, и теперь они сражаются против захватчиков. Они разобрались, что наша концепция бога связана с непорочным зачатием, и решили его симулировать!

Хорошенькая симуляция, горько усмехнулась она. Но всё-таки подумаю, сказала она себе. Они читали наши мысли или наши книги — не важно, каким образом, — а затем решили нас обмануть. И то, что внутри меня, это просто компьютерный терминал или что уж там, навороченный радиоприёмник. Ну так и вижу, как меня встречают на иммиграционном контроле. «У вас есть что-нибудь, что следует занести в декларацию, мисс?» — «Только радиоприёмник». Но вот только, думала она, где же он, этот самый приёмник? «Я не вижу никакого приёмника». — «Его сразу не увидишь, нужно хорошенько присмотреться». Нет, подумала она, это скорее по части таможенников, а не иммиграционного контроля. «А какова заявленная стоимость этого приёмника, мисс?» — «Тут сразу и не скажешь, — ответила она сама себе. — Хотите верьте, хотите нет, но он совершенно уникален. Такие на каждом углу не валяются».

Наверное, решила она, мне нужно помолиться.

Ях, сказала она, я слаба, больна и перепугана, и мне очень не хотелось бы ввязываться в эту историю. Контрабанда, добавила она про себя, я влипла в историю с контрабандой. «Леди, пройдите, пожалуйста, в это помещение. Мы вынуждены провести полный личный досмотр. Наша сотрудница придёт с минуты на минуту, а пока вы можете посидеть и почитать журнал». Я скажу им, что это просто возмутительно, подумала она. «Как? Почему? На каком основании!» Деланное возмущение. «Что вы обнаружили внутри? Внутри меня? Вы, наверное, шутите. Нет, у меня нет ни малейшего представления, как оно там оказалось. Чудесам нет предела».

Она сидела за столом, силком заталкивая в себя пищу, и мало-помалу впала в полулетаргическое состояние, сходное с тем, какое бывает при обучении во сне. Вызревавший в её утробе зародыш начал разворачивать перед нею картину, увиденную чуждым, не таким, как у неё, разумом.

Вот так это видится им, поняла она. Властителям мира. То, что она видела их глазами, было чудовищно. Христианско-Исламская Церковь и Научная Легация — их страх был в корне отличен от её страха; её страх был связан с трудом и опасностью, с тем, что от неё требовалось непомерно много. В то время как они… Она увидела, как они советуются с Большим Болваном, компьютерной системой, обрабатывавшей всю информацию Земли, огромным искусственным интеллектом, без которого правительство не делало ни шага.

Проанализировав поступившую информацию. Большой Болван сообщил правительственным чиновникам, что, несмотря на строгий иммиграционный контроль, на Землю было провезено нечто чудовищное; Райбис явственно ощутила обуявший их ужас, ощутила их отвращение. Это просто невероятно, думала она. Смотреть на Господа, Вседержителя вселенной, глазами этих людей, видеть в нём нечто чуждое. Как может быть чуждым Бог, сотворивший всё сущее? Это они чуждые, осознала она, они — не его подобие, вот что хочет сказать мне Ях. Я всегда считала — нас всегда так учили, — что человек есть подобие Бога. Это нечто вроде залога взаимной приязни. А эти, они же действительно верят в себя. Они искренне не понимают. Чудовище из далёкого космоса, думала она. Мы не должны ни на секунду расслабляться, не должны терять бдительности, чтобы оно не просочилось через иммиграционный контроль. Какая чушь у них в головах, как далеки они от понимания. И они убьют моего ребёнка, думала она. Это немыслимо, но это так. И никто не сможет довести до их сознания, что же такое они сделали. Вот так же думали про Иисуса члены синедриона. Обычный зелот, ничем не лучше прочих. Она закрыла глаза.

Они живут в грошовом фильме ужасов, думала она. В страхе перед младенцами есть что-то нездоровое. В том, что они, любой из них, вызывают у тебя ужас и отвращение. Я не хочу больше этого видеть, сказала она себе. Увольте меня от этого зрелища, с меня достаточно.

Я уже всё поняла.

И я поняла, думала она, почему это было нужно. Потому, что они видят мир так, как они его видят. Они молятся, они принимают решения, они защищают свой мир, защищают его от враждебных вторжений. Для них это враждебное вторжение. Они не в своём уме, они хотят убить Бога, их создавшего, так не поступает ни одно разумное существо. И не потому Христос умер на кресте, что он хотел очистить людей, он был распят потому, что они были не в своём уме, они видели мир, как только что видела я. В кривом, издевательском зеркале бреда.

Они думают, что поступают правильно.


Глава 4 | Избранные произведения. II том | Глава 6



Loading...