home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 12

— Ты пляшешь и поёшь всю ночь, — сказал Эммануил. (И это прекрасно, подумал он.) — Покажи мне.

— Тогда начнём, — сказала Зина.

Эммануил сидел в пальмовой роще, и он знал, что это уже Сад, но это был сад, разбитый им самим в начале творения, она не привела его в своё царство. Это было его собственное царство, возрождённое.

Здания и машины, но люди никуда не спешат. Они просто сидят, нежась на солнце. Жарко. Молодая женщина расстегнула кофточку, на тяжёлых грудях поблескивают бисеринки пота.

— Нет, — сказал он, — это не Страна.

— Я привела тебя не туда, — призналась Зина, — но какая разница? Разве с этим местом что-нибудь не так? Разве здесь чего-нибудь не хватает? Ты знаешь, что здесь всего в достатке, это Рай.

— Таким его сделал я, — сказал Эммануил.

— Хорошо, — сказала Зина, — это сотворенный тобою Рай, а я покажу тебе нечто получше. Пошли. — Она взяла его за руку. — Дверь этой сберегательной конторы — чистейший Золотой Прямоугольник. Мы можем воспользоваться этим входом, он не хуже любого другого. — Она довела его до перекрёстка, подождала, пока загорится зелёный, а затем они пересекли улицу и подошли к сберегательной конторе.

— Я… — начал Эммануил, нерешительно остановившись.

— Вот эта дверь, — сказала Зина, ведя его вверх по ступенькам. — Здесь твоё царство кончается и начинается моё. Дальше будут действовать мои законы. — Пальцы девочки ещё крепче сомкнулись на его руке.

— Да будет так, — согласился Эммануил, и они вошли в дверь.

— Миссис Паллас, у вас есть при себе ваша заборная книжка? — спросил робокассир.

— Была тут где-то. — Молодая женщина, стоявшая рядом с Эммануилом, открыла вместительную кожаную сумку и начала копаться в ворохе ключей, косметики, писем и прочих драгоценностей. Это продолжалось, пока её ловкие пальцы не выудили помятую заборную книжку. — Я хотела бы снять… Послушайте, а сколько там у меня осталось?

— Ваш итоговый баланс означен в вашей заборной книжке, — бесстрастно ответствовал робокассир.

— Да, — согласилась женщина, — я совсем забыла.

Открыв заборную книжку, она немного поизучала напечатанные в ней цифры, а затем оторвала и заполнила чек.

— Вы закрываете свой счёт? — удивился робокассир, посмотрев сперва в книжку, а потом на чек.

— Совершенно верно.

— Разве наше обслуживание вас…

— Не твоё собачье дело, зачем и почему я закрываю свой счёт, — отрезала Зина.

В ожидании денег она опёрлась острыми локотками о конторку и чуть-чуть раскачивалась взад — вперёд. Лишь сейчас Эммануил заметил, что её кроссовки превратились в туфли на шпильках. И она стала заметно старше. Она была в яркой футболке и джинсах, зачёсанные назад волосы скрепляла воткнутая в них гребёнка. А ещё на ней были тёмные очки. Она поймала его взгляд и улыбнулась.

Она уже стала другой, подумал он. Через несколько минут они были на крыше сберегательной конторы, на отведённой для клиентов посадочной площадке; Зина искала в сумке ключи от машины.

— Хороший день, — сказала она. — Залезай, я сейчас открою тебе дверцу.

Она села на водительское место и открыла дверцу с пассажирской стороны.

— Симпатичная у тебя машина, — сказал Эммануил.

Она раскрывает своё царство постепенно, думал он. Сперва она привела меня в мой собственный сад, а теперь, ступенька за ступенькой, вводит в своё царство. Мы будем проникать в него всё глубже и глубже, и все внешние наслоения будут отпадать. А вот это, что сейчас, это только поверхность. Это околдовывание, думал он. Берегись!

— Так тебе понравилась моя машина? Я летаю на ней на работу и…

Но он её грубо оборвал:

— Ты врёшь, Зина!

— Про что это ты?

Машина взмыла в жаркое полуденное небо и влилась в поток воздушного движения. Зина задала вопрос довольно спокойно, но её улыбка погасла.

— Это только начало, — сказала она. — Я не хочу обрушивать на тебя всё сразу.

— Здесь, в этом мире, — сказал Эммануил, — ты отнюдь не маленькая девочка. Это была лишь форма, принятая тобою, твоя личина.

— А вот это уже моя настоящая форма. Честно.

— Зина, у тебя нет никакой настоящей формы, я же тебя знаю. Для тебя возможна любая форма. Ты принимаешь ту форму, которая устраивает тебя в данный конкретный момент. Ты перелетаешь от одной формы к другой легко, как мыльный пузырь.

Повернувшись к нему, но не переставая следить за движением, Зина сказала:

— Теперь ты в моём мире, Ях. Веди себя осмотрительнее.

— Я могу лопнуть твой мир, как тот самый мыльный пузырь.

— А он тут же и вернётся. Он всегда здесь. Мы же ничуть не удалились от того места, где были — там, в нескольких милях отсюда, стоит школа, куда мы с тобою ходим, а совсем рядом, в доме Элиаса, они с Хербом Ашером обсуждают сейчас, что же им делать. Пространственно это совсем не какое-то другое место, и ты это знаешь.

— Однако, — заметил Эммануил, — здесь всё живёт по твоим законам.

— Здесь нет Велиала, — сказала Зина.

Это привело его в замешательство. Он не предвидел этого, а значит, и не предвидел ситуацию во всей её полноте. Ошибиться в отдельной частности — это ошибиться во всём.

— Он никогда не проникал в моё царство, — сказала Зина, ловко прокладывая путь в кишащем машинами небе Вашингтона, округ Колумбия. — Он даже не знает о нём. Давай-ка слетаем в центр и посмотрим на японские вишни. Они как раз цветут.

— Цветут? — удивился Эммануил. — Как-то ещё рано.

— Цветут, — заверила его Зина, резко меняя курс.

— В твоём мире, — догадался он, — сейчас весна.

Из окошка он уже видел внизу россыпи нежно-розовых цветов и молодые ярко-зелёные листья. Обширные пространства сплошной зелени.

— Опусти стекло, — сказала Зина, — сейчас же не холодно.

— Тепло Пальмового Сада… — начал Эммануил.

— Сухая, испепеляющая жара, — оборвала его Зина. — Обжигающая мир и превращающая его в пустыню. Ты всегда был неравнодушен к пустыням. Послушай меня, Яхве, я покажу тебе вещи, о которых ты не имеешь ни малейшего представления. Ты переселился из своей пустыни в другую, засыпанную метановым снегом, где всей-то и жизни, что горстка слабоумных аборигенов да натыканные кое-где купола. Ты не знаешь ровно ничего! — Её глаза сверкали. — Ты сиднем сидел в гиблых местах и обещал своему народу убежище, которого люди так никогда и не обрели. Все твои обещания пошли прахом, и это ещё хорошо, ведь то, что ты обещал им, стало бы их проклятьем, стёрло бы их с лица земли. А теперь заткнись. Пришло моё время и моё царство; это мой мир, и в нём сейчас весна, его воздух не иссушает растения, и тебе этого тоже никто не позволит. В моём царстве ты и пальцем никого не тронешь, тебе это понятно?

— Кто ты? — спросил Эммануил.

— Меня звать Зина. Волшебница, — рассмеялась Зина.

— Я думаю… ты… — Эммануил смущённо смолк.

— Яхве, — сказала женщина, — ты не знаешь, кто я такая, и не знаешь, где мы находимся. Как ты думаешь, это и есть Тайная Страна? Или я опять тебя обманула?

— Ты меня обманула.

— Я — твой поводырь, — сказала женщина. — Как говорится в «Сефер Иецире»:

«Вникай в эту великую премудрость, постигай это знание, — вопрошай его и думай о нём, делай его очевидным и вновь возводи Творца на Его трон».

И это, — закончила она, — как раз то, что я собираюсь делать. Но я пойду путём, в который ты не поверишь. Это путь, которого ты не знаешь. Тебе придётся довериться мне, ты доверишься мне, как доверялся своему поводырю Данте во всех его странствиях вверх и вниз.

— Ты — Противник, — сказал Эммануил.

— Да, — кивнула Зина. — Угадал.

Но, думал он, это ведь не всё. Тут всё не так просто. Ты, ведущая сейчас эту машину, ты очень сложна. Противоречия и парадоксы и, в первую руку, твоя страсть к играм. Твоё желание поиграть. Именно так я и должен это воспринимать, как игру.

— Я поиграю, — согласился он. — С большой охотой.

— Вот и прекрасно, — кивнула Зина. — Ты не мог бы достать из моей сумки сигареты? Движение очень плотное, мне будет трудно найти место для посадки.

Эммануил обшарил её сумку. Тщетно.

— Неужели ты не можешь найти? Поищи лучше, они же там.

— В твоей сумке слишком уж много всякого. — Он нашёл наконец пачку «Сэйлема» и протянул её Зине.

— Бог выше того, чтобы раскурить женщине сигарету? — Она вдавила прикуриватель в приборную доску и стала ждать.

— Что понимает в этом десятилетний мальчишка? — пожал плечами Эммануил.

— Странно, — сказала Зина, — по возрасту я гожусь тебе в матери. И в то же время ты старше меня. Это парадокс; ты знал, что встретишься здесь с парадоксами. В моём царстве их хоть лопатой греби, о чем ты сейчас и думал. Ну как, Яхве, ты хотел бы вернуться? Вернуться в Пальмовый Сад? Он ирреален, и ты это знаешь. И он останется ирреальным, пока ты не нанесёшь своему Противнику решительного поражения. Этот мир исчез, теперь он лишь воспоминание.

— Ты — действительно Противник, — удивлённо сказал Эммануил. — Но ты — не Велиал.

— Велиал сидит в клетке вашингтонского зоопарка, — улыбнулась Зина. — В моём царстве. Как образчик внеземной жизни — жалкий и противный образчик. Некая тварь с Сириуса, вернее — с четвёртой планеты системы Сириуса. Люди стоят вокруг него и глазеют.

Эммануил рассмеялся.

— Ты думаешь, я шучу. А я отведу тебя в зоопарк, и ты сам увидишь.

— Я думаю, ты говоришь вполне серьёзно. — Он снова восхищённо рассмеялся. — Князь Зла в клетке зоопарка. И как там, для него поддерживается специальная температура, тяготение и атмосфера, завозится специальная пища? Экзотическая жизненная форма?

— Он от этого в полном бешенстве, — сказала Зина.

— Да уж не сомневаюсь. А скажи, Зина, что ты там для меня запланировала?

— Правду, Яхве. — Зина уже не улыбалась. — Прежде, чем мы вернёмся, я покажу тебе правду. Я не буду засовывать в клетку Господа нашего Бога. Ты можешь бродить по моей стране куда угодно; ты свободен здесь, Яхве, абсолютно свободен. Я даю тебе слово.

— Химеры, — сказал он. — Узы и козни зины. После некоторых затруднений Зина нашла место, куда втиснуть свою машину.

— О'кей, — сказала она, — давай погуляем и полюбуемся на сакуру в цвету. Ты знаешь, Яхве, они же моего цвета. Этот светло-розовый — мой отличительный признак. Если ты видишь его, значит, я где-то рядом.

— Мне знаком этот розовый, — сказал Эммануил. — Это цвет пятен, плывущих перед глазами после яркой вспышки белого света.

— Посмотри на людей, — сказала Зина, запирая машину.

Эммануил огляделся по сторонам. И никого не увидел, только деревья, густо усыпанные нежно — розовыми цветами. Масса припаркованных машин и — ни души.

— Значит, это обман, — сказал он.

— Ты для того здесь, Яхве, — сказала Зина, — чтобы я могла отложить твой великий и страшный день. Мне не хочется увидеть этот мир сожжённым. Я хочу, чтобы ты увидел то, чего ты не видишь. Нас здесь только двое, мы здесь одни. Мало-помалу я раскрою перед тобой свою страну, и когда я раскрою её окончательно, ты снимешь с мира своё проклятие. Я наблюдала за тобой многие годы. Я видела твою нелюбовь к роду человеческому, видела, что ты считаешь его никчемным. И я скажу тебе, он отнюдь не никчемен и достоин лучшей участи, чем смерть — выражаясь в твоей велеречивой манере. Мир прекрасен, и я прекрасна, и вишня в цвету тоже прекрасна. И даже робокассир в сберегательной конторе, даже он прекрасен. Вся власть Велиала — лишь призрачное помутнение, скрывающее реальный мир. Если ты обрушишься на этот мир, для чего ты, собственно, и явился на Землю, ты уничтожишь нежность, красоту и очарование. Ты помнишь раздавленного пса в придорожной канаве? Вспомни свои чувства к нему, вспомни, что ты узнал о нём. Вспомни эпитафию, сочинённую Элиасом на его смерть. Вспомни достоинство и благородство этого пса. И вспомни, что он был невиновен. Его смерть была вызвана жестокими, непреодолимыми силами. Неправильной и жестокой необходимостью. Этот пёс…

— Я знаю, — кивнул Эммануил.

— Да что там ты знаешь? Что с этим псом плохо обошлись? Что он был рождён, чтобы страдать от несправедливо причинённой боли? Это не Велиал убил этого пса, а ты, Яхве, Господь Воинств. Велиал не принёс смерть в этот мир, потому что смерть была в нём всегда; смерть свирепствует на нашей планете миллиард с лишним лет, и то, что стало с этим псом, это участь каждой твари, тобой сотворенной. Ты же плакал над ним, не правда ли?

Я думаю, в тот момент тебе что-то стало понятно, но теперь ты опять забыл. Выбирая, что бы напомнить тебе, я бы выбрала этого пса и то, как ты переживал его смерть. Я бы хотела, чтобы ты вспомнил, как этот пёс показал тебе Путь. Это путь сострадания, самый достойный изо всех, и я не думаю, что ты горишь неподдельным состраданием, правда, не думаю. Ты пришёл сюда сокрушить Велиала, твоего врага, а не чтобы освободить человечество; ты пришёл сюда воевать. Подходит ли тебе такое занятие? Большой вопрос. Где тот мир, который ты обещал человеку? Ты пришёл с мечом, и миллионы умрут; это будет умирающий пёс, повторённый миллионы раз. Ты плакал по этому псу, ты плакал по своей матери и даже по Велиалу, но я скажу тебе, если ты хочешь отереть всякую слезу с очей их, как сказано в Писании, уходи и оставь этот мир в покое, потому что всё его зло, то, что ты именуешь «Велиалом» и своим «Противником», есть лишь некая иллюзия. Здешние люди совсем не плохи, и весь этот мир совсем не плох. Не иди на него войной, а поднеси ему цветы.

Зина сломала усыпанную цветами ветку и протянула её Эммануилу, после секундного колебания он её принял.

— Ты очень убедительна, — сказал Эммануил.

— Такая у меня работа, — пожала плечами Зина. — Я говорю все эти вещи, потому что я их знаю. В тебе нет обмана, и во мне нет обмана, но если ты проклинаешь, то я играю. Кто из нас нашёл Путь? Две тысячи лет ты выжидал момента, чтобы прокрасться в твердыню Велиала и свергнуть его. Я предлагаю, чтобы ты нашёл себе другое занятие. Погуляй со мной, посмотри на цветы. Это как-то лучше. И этот мир будет процветать так же, как и всегда. Сейчас весна. Сейчас расцветают цветы, а со мною будут и пляски, и звон колокольчиков. Ты слышал колокольчики и знаешь, что их очарование превыше силы зла. В некоторых отношениях их очарование превыше даже твоей собственной силы, силы Яхве, Господа Воинств. Или ты не согласен?

— Магия, — сказал Эммануил. — Волшебство.

— Красота это волшебство, а война это суровая действительность. Что ты предпочитаешь? Суровость войны или опьянение тем, что ты видишь сейчас и здесь, в моём мире? Сейчас мы одни, но потом появятся люди; я наново населю своё царство. Но мне нужен этот момент, чтобы поговорить с тобою прямо и откровенно. Знаешь ли ты, кто я такая? Ты этого не знаешь, но со временем, шаг за шагом, я вновь возведу тебя, Творца, на твой престол, и тогда ты меня узнаешь. Ты строил догадки, но все они неверны. И ты будешь строить новые догадка, ты, знающий всё. Я не Божественная Премудрость, и я не Диана, я не Зина, и я не Афина Паллада. Я есть нечто иное. Я царица весны, но лишь в каком-то отдалённом смысле, потому что они, как тебе известно, суть всего лишь химеры.

Они шли по дорожке между прудов и деревьев.

— Мы с тобою друзья, — сказал Эммануил, — и я склонен к тебе прислушиваться.

— Тогда отложи свой великий и страшный день. Нет ничего хорошего в огненной смерти, это самая страшная смерть изо всех. Ты подобен солнечному жару, сжигающему посевы. Четыре года мы были вместе, ты и я. Я наблюдала, как возвращается к тебе память, и сожалела о её возвращении. Ты причинял страдания этой несчастной женщине, ставшей твоей матерью; от тебя тошнило твою собственную мать, которую, если верить твоим словам, ты любишь, которую ты оплакивал. Вместо того чтобы идти войной на зло, исцели умирающего в канаве пса и тем осуши свои собственные слёзы. Мне очень не нравились твои слёзы. Ты плакал потому, что наново обретал свою природу и начинал её понимать. Ты плакал потому, что осознавал, кто ты такой. Эммануил молчал.

— От здешнего воздуха прямо голова кружится, — сказала Зина.

— Да, — кивнул Эммануил.

— Я начну возвращать людей, — сказала она. — Одного за другим, и все они будут проходить мимо нас. Смотри на них, а когда увидишь кого-нибудь, кого тебе захочется убить, скажи мне, и я его снова устраню. Но ты должен смотреть на человека, которого ты бы убил — ты должен видеть в нём раздавленного, умирающего пса. Только тогда ты получишь право его убить; только оплакав, получишь ты право уничтожить. Тебе это понятно?

— Хватит, — сказал Эммануил.

— Почему ты не плакал над псом до того, как его переехала машина? Почему ты медлил, пока не стало слишком поздно? Пёс принял то, что случилось, а ты не принял. Я даю тебе советы, я твой поводырь. Я говорю: это неправильно — то, что ты делаешь. Прислушайся ко мне. Остановись!

— Я пришёл, чтобы снять с них угнетение, — сказал Эммануил.

— В тебе есть ущерб. Я это знаю, я знаю, что случилось с Божественностью, знаю про изначальный кризис. Всё это для меня не секрет. И вот в этих условиях ты хочешь снять с них ярмо угнетения посредством великого и страшного дня. Ты считаешь это разумным? Ты считаешь, что это хороший способ дать свободу узникам?

— Я должен сокрушить силы…

— Да где они, эти силы? Правительство? Булковский и Хармс? Да это же просто идиоты, клоуны. Ты хочешь их убить? Ну да, конечно же, ты прекрасно усвоил закон возмездия, тобою же и преподанный: око за око, зуб, за зуб. Но я напомню тебе иное: «не противься злому».

Ты должен жить по своему завету, ты не должен противиться твоему врагу, Велиалу. В моём царстве нет его власти, нет и его самого. То, что у нас здесь, это некий выродок, сидящий в клетке зоопарка. Мы даём ему воду и пишу, обеспечиваем нужную температуру и атмосферу; мы стараемся устроить эту тварь со всеми возможными удобствами. В моём царстве мы не убиваем. Здесь, у нас, нет и никогда не будет великого и страшного дня. Останься в моём царстве или сделай его своим, но только пощади Велиала, пощади всех. Тогда тебе не придётся больше плакать, и всякие слёзы по тобою обещанному будут отёрты с очей.

— Ты — Христос, — сказал Эммануил.

— Нет, — расхохоталась Зина. — ни в коем случае.

— Но ты его цитируешь.

— «В нужде и чёрт Писание приводит». Вокруг них появлялись группки людей в лёгкой летней одежде — в рубашках с короткими рукавами, в хлопковых платьях. И всё это были дети.

— Царица фей, — сказал Эммануил, — ты меня околдовываешь. Уводишь с дороги вспышками света, плясками, пением и звоном колокольчиков, непременно звоном колокольчиков.

— Колокольчики раскачиваются на ветру, — сказала Зина, — а ветер говорит правду. Всегда. Ветер пустыни. Ты это знаешь; я видела, как ты слушаешь ветер. Колокольчики это музыка ветра, слушай их.

И он услышал, только теперь, волшебные колокольчики. Они звучали вдали — многие колокольчики, маленькие, не церковные колокола, но колокольчики волшебства.

И это был самый прекрасный звук, когда-либо им слышанный.

— Даже я не могу произвести такие звуки, — сказал он Зине. — Как это делается?

— Пробуждением, — сказала Зина. — Звуки колокольчиков пробуждают, освобождают от сна. Ты разбудил Херба Ашера грубым вмешательством, я пробуждаю красотой.

Ласковый весенний ветер приносил издалека пьянящие туманы её царства.


Глава 11 | Избранные произведения. II том | Глава 13



Loading...