home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 18

Освобождённое из клетки животное забралось Эммануилу на руки. Они с Зиной его погладили, и оно их поблагодарило. Они чувствовали его благодарность.

— Это же козлёнок, — сказала Зина, взглянув на изящные копытца. — Совсем ещё маленький.

— Как хорошо вы сделали, — сказал им козлёнок. — Я так долго ждал, чтобы меня выпустили из клетки, из клетки, куда поместила меня ты, Зина Паллас.

— Так ты меня знаешь? — удивилась Зина.

— Конечно же, я тебя знаю, — сказал козлёнок, прижимаясь к её груди. — Я знаю вас обоих, хотя в действительности вы суть одно. Вы воссоединили свои половинки, но битва ещё не кончена, битва ещё только начинается.

— Я знаю это существо, — сказал Эммануил.

— Я Велиал, — сказал козлёнок, глядя на Зину. — Тот, кого ты заточила и кому ты теперь вернула свободу.

— Велиал, — сказал Эммануил. — Мой противник.

— Добро пожаловать в мой мир, — сказал Велиал.

— Это мой мир. — Возразила Зина.

— Был твоим. — Козлиный голос крепчал. — В своём нетерпении освободить всех узников вы освободили главного из них. Я сражусь с тобой, божество света. Я заведу тебя в пещеры, где никакого света нет. От твоего сияния ничего не останется, свет померк или скоро померкнет. До этого момента твоя игра была притворной, ты играл сам против себя. Бог света никак не мог проиграть, потому что с обеих сторон играл он сам. Теперь ты столкнулся с настоящим противником, ты, извлёкший порядок из хаоса, а из этого порядка — меня. Я подвергну твою власть испытанию. Ты уже допустил ошибку, освободил меня, не зная, кто я такой. Мне пришлось сообщить тебе это. Твоё знание несовершенно, тебя можно застать врасплох. Разве я не застал тебя врасплох?

Зина и Эммануил молчали.

— Ты сделал меня беспомощным, — продолжил Велиал, — ты заточил меня в клетку, а затем ты меня пожалел. Ты очень сентиментален, бог света, и это станет причиной твоего краха. Я обвиняю тебя в слабости, в неспособности быть сильным. Я есть тот, кто обвиняет своего создателя. Чтобы править, нужно быть сильным. Правят сильные, они правят слабыми. А ты вместо этого защищал слабых, ты предложил свою помощь мне, своему врагу. Посмотрим, было ли это разумно.

— Сильный должен защищать слабого, — возразила Зина. — Так говорит Тора. Это главная идея Торы, главный Божий закон. А как Бог защищает человека, так и человек должен защищать слабейших, вплоть до животных и растений.

— Это противно природе жизни, — сказал Велиал. — Законам её развития, тобою же и установленным. Я обвиняю тебя в нарушении твоих собственных биологических первооснов, в нарушении мирового порядка. Ну да, конечно же, освободи всех узников, выпусти в мир орды убийц. Ты уже начал — с меня. Прими мою благодарность, но теперь я должен уйти; у меня много дел, да и у тебя, пожалуй, не меньше. Отпусти меня.

Козлёнок спрыгнул на землю и убежал, Зина и Эммануил смотрели ему вслед. С каждым прыжком он становился крупнее.

— Он погубит наш мир, — сказала Зина.

— Да мы его прежде убьём, — сказал Эммануил. Он вскинул руку, и козёл исчез.

— Он не погиб, — вздохнула Зина. — Он спрятался в мире, замаскировался. Теперь мы не сможем его найти. Ты же знаешь, что Велиал не умрёт, подобно нам он бессмертен.

Обитатели прочих клеток шумно просились на свободу. Не обращая на них внимания, Зина с Эммануилом высматривали отпущенного ими козла — козла, получившего свободу делать всё, что ему захочется.

— Я ощущаю его присутствие, — сказала Зина.

— И я тоже, — мрачно согласился Эммануил. — Наша работа уже погублена.

— Но битва не кончена, — сказала Зина. — Как сказал он сам, битва ещё только начинается.

— Да будет так, — сказал Эммануил. — Мы с тобою будем сражаться вместе, бок о бок. Как то было в начале, до падения.

Зина наклонилась и поцеловала его.

Он ощущал её страх, её оглушительный ужас. Тот же ужас был и в нём самом.

А что же станется с ними? — спрашивал он себя. С людьми, которых я хотел освободить? Какую тюрьму построит для них Велиал с его безграничной способностью строить тюрьмы? Тюрьмы грубые и тюрьмы утончённые, тюрьмы внутри тюрем; тюрьмы для тела и, что много хуже, тюрьмы для разума.

Пещера Сокровищ, что под Садом: тёмная и тесная, без воздуха и без света, без настоящего пространства и настоящего времени — ловушка, которая сжимается и душит попавшийся в неё разум. И мы допустили это, я и Зина, мы стали соучастниками мерзкой козлотвари. Её освобождение — это их порабощение; печальный парадокс: мы дали свободу поработителю. В своём стремлении к безбрежной свободе мы сдавили и смяли души всех живущих.

И это коснётся всех их, от высших до низших. Так будет, пока мы не сможем загнать козлоногого вновь в его клетку, пока он не будет сидеть за решёткой. А теперь он повсюду, никем и ничем не сдержанный. Его обиталище в каждом атоме, он вдыхается как воздух. И каждое дышащее им существо умирает. Не полностью и не физически, но всё равно смерть неизбежна. Мы освободили смерть, смерть духа. Смерть каждого, кто ныне живёт и желает жить. Это наш дар им, сделанный с самыми добрыми намерениями.

— Кому какое дело до наших намерений, — заметила Зина, знавшая его мысли.

— Дорога в ад, — сказал Эммануил. Причём, думал он, в самом буквальном смысле.

Только эту дверь мы и открыли, дверь в могилу.

А больше всего мне жалко мелких существ, тех, что почти не обижали всех прочих. Они не заслужили такой участи. А этот козломорф подвергнет их наибольшим страданиям, он будет мучить их в меру их невинности — это его способ нарушить великое равновесие, сорвать и погубить План. Он будет преследовать слабых и уничтожать беспомощных, он обрушит всю свою мощь на наименее способных себя защитить.

И тут мы обязаны вмешаться, сказал он себе. Встать на защиту малых сих. Это наша первая задача, наша первая линия обороны.

Радостно взмыв в вашингтонское небо, Херб Ашер взял курс на Калифорнию, к Линде Фокс. Это будет самое счастливое время в моей жизни, сказал он себе. На заднем сиденье лежали чемоданы с одеждой и всем самым необходимым — он не планировал вернуться в Вашингтон, к Райбис, в ближайшее время, а может, и никогда. Новая жизнь, думал он, направляя машину по ярко обозначенному трансконтинентальному маршруту. Это как сон, думал он, сон, ставший явью.

А затем он вдруг заметил, что в машине звучит слащавая струнная музыка. Изумлённый и потрясенный, он перестал думать и вслушался. Ну да, конечно, «Саут Пасифик», песня «Я выкину его из головы». Оркестр о восьмистах девяти струнах, если считать их по отдельности. Может, колонки дуром включились? Нет, индикатор не горит.

Я в криогенном анабиозе! — подумал он. А рядом шарашит мощный УКВ-передатчик. На всех беспомощных узников «Крио-Лаб Инкорпорейтед» льются пятьдесят киловатт звуковой дребедени. Сучьи они дети!

Потрясённый и испуганный, он замедлил машину. Ничего не понимаю, думал он. Я же помню, как меня освободили из анабиоза; я лежал в заморозке десять лет, а затем они подобрали нужные органы и вернули меня к жизни. Так ведь всё и было, верно? А может быть, это криогенная фантазия моего омертвелого мозга? И это, и то, что сейчас… Ох, Господи, стоит ли удивляться, что это так походило на сон — это и был сон, и есть сон.

И Линда Фокс, она тоже сон. Мой собственный сон. Я придумал её, лёжа в анабиозе, и продолжаю придумывать сейчас. А мой единственный ключ — эта тошнотная музыка, сочащаяся из каждой щели. Без неё, без этой музыки, мне бы никогда не догадаться.

Какая дьявольская подлость, думал он, так издеваться над человеком, над его надеждами и ожиданиями.

На приборной доске вспыхнула красная лампочка, и в тот же момент запиликал зуммер. В добавление ко всем прочим радостям им заинтересовался полицейский патруль.

Патрульная машина вынырнула откуда-то сбоку и ловко пристыковалась, переходная дверь отъехала вбок.

— Предъявите ваши права, — сказал, входя, полицейский. Его лицо скрывалось за пластиковым щитком, он походил на форт времён Мировой войны, на нечто, воздвигнутое под Верденом.

— Пожалуйста, — сказал Ашер, передавая полицейскому права. Две машины, сцепленные воедино, медленно летели прежним курсом.

— Мистер Ашер, вы находитесь в розыске? — спросил полицейский, что-то выстукивая на клавиатуре.

— Нет, — покачал головою Херб Ашер.

— Вы ошибаетесь. — Дисплей переносного компьютера высветил несколько строчек. — По нашим данным, ваше пребывание на Земле незаконно. Вы это знали?

— Это какая-то ошибка.

— Это старый ордер, вас давно уже разыскивают. Я должен поместить вас под арест.

— Это невозможно, — сказал Херб Ашер. — Я нахожусь в криогенном анабиозе. Вот смотрите, моя рука пройдёт сквозь вас. — Он протянул руку, и она упёрлась в бронированный бок полицейского. — Очень странно, — сказал Херб Ашер и нажал посильнее, а затем вдруг заметил направленный на него бластер.

— Желаете поспорить? — спросил полицейский. — Насчёт криогенного анабиоза.

— Нет, — сказал Ашер.

— Вот и правильно. Если будете дурить, я вас живо пристрелю. Ведь вы — преступник в розыске, я могу делать с вами всё что угодно. А для начала снимите с меня вашу руку. Уберите её к чёртовой матери.

Херб Ашер убрал руку. Но слащавая музыка так и продолжала терзать ему уши.

— Если бы ваша рука могла пройти через меня, вы бы должны были провалиться через днище этой машины, — рассудительно заметил полицейский. — Подумайте логически. Вопрос не в том, реален я или нет, а в том, реально или нет всё окружающее. Реально ли оно для вас. Это ваша проблема. Или это кажется вам вашей проблемой. Вам пришлось побывать в криогенном анабиозе?

— Да.

— У вас ретроспекция. Довольно обычный случай, в условиях стресса ваш мозг защищается абреакцией. Криогенный анабиоз создаёт ощущение безопасности, родственное ощущениям эмбриона в утробе матери; ваш мозг его запоминает, а позднее, при нужде, проигрывает наново. Эта ретроспекция, она у вас впервые? Мне встречались побывавшие в анабиозе люди, которых никакие доводы не могли убедить, что они из него вышли.

— Перед вами один из них, — сказал Херб Ашер.

— Что заставляет вас думать, что вы в анабиозе?

— Слащавая музыка со всех сторон.

— Я что-то не…

— Ну конечно же вы не слышите, в том-то всё и дело.

— У вас галлюцинации.

— Верно, — кивнул Херб Ашер, — именно об этом я и говорю. А если хотите стрелять — стреляйте, это мне ничуть не повредит. Луч пройдёт через меня, и я даже не почувствую.

— Мне кажется, ваше место не в тюрьме, а в психиатрической лечебнице.

— Может, и так.

— А куда вы направлялись? — «спросил полицейский.

— В Калифорнию, меня там ждёт Фокс.

— Киностудия «XХ век Фокс»?

— Величайшая звезда певческого искусства изо всех ныне живущих.

— Что-то я о таком не слышал.

— О такой, — поправил Херб Ашер. — Этот мир её плохо знает, в нем она только ещё начинает карьеру. Я помогу ей обрести всегалактическую известность, я ей это обещал.

— А что это за другой мир, отличный от нашего?

— Другой — это реальный, — объяснил Херб Ашер. — Господь подвиг меня вспомнить реальный мир, я один из немногих, кто его помнит. Господь явился мне в бамбуковых кустах, там горели красным огнём слова, возвещавшие мне истину и возвращавшие память.

— Вы очень больны. Вам кажется, что вы лежите в анабиозе и что вы помните другой мир. Страшно подумать, что могло бы случиться с вами, если бы я к вам не прицепился.

— Я бы долетел до Западного побережья и прекрасно провёл бы там время. Куда веселее, чем сейчас вот, с вами.

— А что ещё рассказывал вам Бог?

— Разное.

— А Бог, он часто с вами разговаривает?

— Редко. А ведь я его формальный отец.

— Что? — изумился полицейский.

— Я — формальный отец Бога. Не настоящий, конечно же, а только формальный. А вот моя жена — его настоящая мать.

Полицейский немо взирал на Ашера, его рука, державшая бластер, постепенно опускалась.

— Бог велел мне жениться на его матери, чтобы…

— Протяните руки вперёд.

Херб Ашер повиновался; в тот же момент на его запястьях защёлкнулись наручники.

— Продолжайте, — сказал полицейский. — Но я должен предупредить вас, что всё, сказанное вами, может быть использовано против вас в суде.

— План состоял в том, чтобы тайно вернуть Бога на Землю, — объяснил Херб Ашер. — В утробе моей жены. И этот план осуществился. Потому-то меня и разыскивают. Моё преступление состоит в том, что я тайно провёз Бога на Землю, где правит дьявол. Дьявол тайно контролирует здесь всё и вся. К примеру, вы ведь тоже работаете на дьявола.

— Я…

— Но вы, конечно же, об этом не догадываетесь. Можно ручаться, что вы и не слышали про Велиала.

— Не слышал, — согласился полицейский.

— Что лишний раз доказывает правоту моих слов.

— Всё, сказанное вами с того момента, как я сюда вошёл, было записано, — сказал полицейский. — Записи будут изучены. Итак, вы — отец Бога.

— Формальный отец.

— И поэтому был выписан ордер на ваш арест. Как-то не соображу, по какой статье. За всю свою практику я ни разу не встречался с обвинением «объявлял себя отцом Бога». — Формальным отцом.

— А кто его реальный отец?

— Он сам, — сказал Херб Ашер. — Он оплодотворил свою мать.

— Это отвратительно.

— Это правда. Он оплодотворил её самим собой, чтобы реплицировать себя в микроформе, в результате чего он смог…

— Вам обязательно всё это рассказывать?

— Битва завершилась. Господь победил. Власть Велиала разрушена.

— Так почему же тогда вы сидите здесь в наручниках, а я тычу в вас бластером?

— Не знаю, это всё ещё ставит меня в тупик. Это и «Саут Пасифик». В головоломке осталось несколько элементов, которые никак не встают на место. Но я стараюсь разобраться. И я абсолютно уверен, что Ях победил.

— «Ях». Надо думать, это Бог.

— Да, это его настоящее имя. Его первоначальное имя. Имя, под которым он жил на вершине горы.

— Я не хочу издеваться над вашей бедой, — сказал полицейский, — но вы — самый свихнутый тип, какого я только видел. А ведь я насмотрелся всякого. В анабиозе с вашей головой что-то случилось. Скорее всего, врачи не успели вовремя оказать вам помощь. Я бы сказал, что изо всех ваших извилин работает только одна, да и та — сикось-накось. Я отвезу вас в место много лучшее, чем все те, где вы прежде бывали, там вам будут созданы условия, каких вы и представить себе не можете. По моему убеждённому мнению…

— И ещё, — сказал Херб Ашер, — вы знаете, кто у меня в деловых партнёрах? Пророк Илия.

— Канзас, триста пятьдесят шестой, — сказал полицейский в микрофон. — У меня тут некий индивидуум, нуждающийся в психиатрическом обследовании. Мужчина, белый, возраст примерно… Я вернул вам ваши права? — повернулся он к Хербу Ашеру.

Ашер покачал головой, полицейский засунул бластер в кобуру и принялся искать запропавшие куда-то права.

Херб Ашер выхватил бластер из кобуры и направил на полицейского; наручники заставляли его действовать двумя руками вместе, но он справился с этой трудностью.

— У него мой бластер, — сказал полицейский.

— Так вы там что, допустили, чтобы псих завладел вашим бластером? — возмутился голос из динамика.

— Понимаете, он тут меня задурил всяким бредом про Бога, поэтому я думал, что он… — Полицейский виновато смолк.

— А как его имя? — пролаял динамик.

— Ашер. Херберт Ашер.

— Мистер Ашер, — продребезжал динамик, — верните, пожалуйста, офицеру его оружие.

— Рад бы, да не могу, — сказал Херб Ашер. — Я нахожусь в низкотемпературном анабиозе. А где-то совсем рядом пятидесятикиловаттный УКВ-передатчик гоняет «Саут Пасифик». Это сводит меня с ума.

— А что, если мы попросим станцию выключить передатчик? — предложил динамик. — Тогда вы вернёте офицеру оружие?

— Я не способен двигаться, — сказал Херб Ашер. — Я фактически покойник.

— В таком случае, — рассудил динамик, — вам и бластер ни к чему. Если вы покойник, как же вы будете стрелять из бластера? Вы же сами сказали, что лежите в заморозке. Замороженные люди не могут двигаться, они просто лежат, как колоды.

— Тогда скажите своему офицеру, чтобы он забрал у меня бластер, — предложил Херб Ашер.

— Заберите бластер у… — начал дежурный далёкой полицейской станции.

— Бластер вполне реален, — заторопился полицейский, — и этот Ашер вполне реален. Он просто свихнулся. И ни в какой он не в заморозке. Неужели я стал бы арестовывать покойника? Вы можете представить себе покойника, летящего развлекаться в Калифорнию? На этого человека был выписан ордер, он находится в розыске.

— А в чём вас обвиняют? — спросил динамик. — Я говорю с вами, мистер Ашер. Я говорю с человеком, замороженным до нуля по Кельвину.

— Тут не ноль, а куда холоднее, — сказал Херб Ашер. — Попросите их поставить Вторую симфонию Малера. Но только авторский вариант, а не в переложении для струнных. Струнная музыка меня уже достала. Считается, что её легко слушать, но для меня это тяжкое испытание. Однажды я был вынужден месяц за месяцем слушать «Скрипача на крыше». Песня «Сваха, сваха» повторялась несколько дней кряду. И это был весьма критический период моей жизни, я тогда…

— Ну, хорошо, — прервал его динамик. — А что вы скажете на такое предложение? Мы попросим эту станцию прокрутить Вторую симфонию Малера, а вы за это вернете офицеру его оружие. Только надо сперва выяснить… Подождите секунду. — Динамик смолк.

— Это утрата всякой логики, — вмешался полицейский. — Вы поддаётесь его idee fixe. Вы знаете, что я тут слышу? Я слышу folie deux. С этим нужно завязывать. Нет тут никакого передатчика, гоняющего «Саут Пасифик». Если бы был, я бы слышал. И нету смысла звонить на станцию — на какую бы то ни было станцию — с просьбой поставить «Вторую» Малера, ничего из этого не получится.

— Идиот! — возмутился динамик. — Он-то подумает, что получилось.

— Вот вы про что, — смутился полицейский.

— Мистер Ашер, — заторопился динамик, — дайте мне несколько минут. Я постараюсь связаться…

— Нет, — твёрдо сказал Херб Ашер, — вы хотите меня обмануть. Я не отдам ему бластер. Освободите мою машину, — повернулся он к полицейскому.

— Не упирайтесь, освободите, — посоветовал динамик.

— И снимите с меня наручники, — добавил Херб Ашер.

— Так вы действительно любите «Вторую» Малера? — спросил полицейский. — В ней участвует хор.

— А вы знаете, для какого состава написана «Вторая» Малера? — спросил Херб Ашер. — Если не знаете, я могу перечислить. Четыре флейты, меняющиеся с флейтами-пикколо, четыре гобоя, третий и четвёртый меняются с английскими рожками, си-бемольный кларнет, четыре кларнета, третий меняется с басовым кларнетом, а четвёртый с ещё одним си-бемольным, четыре фагота, третий и четвёртый меняются с контрфаготами, десять горнов, десять труб, четыре тромбона…

— Четыре тромбона? — удивился полицейский.

— Господи спаси и помилуй, — сказал динамик.

— …и туба, — продолжил Херб Ашер. — А ещё орган, два комплекта литавр плюс дополнительный барабан за сценой, два басовых барабана, один из них за сценой, две пары тарелок, одна из них за сценой, два гонга, один из них высокого тона, другой низкого, два треугольника, один из них за сценой, малый барабан, а лучше несколько, глокеншпиль, колокольчики, руте…

— А что такое «руте»? — спросил полицейский.

— Буквальный перевод слова «руте» — прут, веник, — объяснил Херб Ашер. — Этот инструмент делается из прутиков ротанга и похож на маленькую метёлку. Его используют для игры на большом барабане. Уже Моцарт вводил руте в свои партитуры. А ещё две арфы с несколькими исполнителями для каждой. Кажется, все… Плюс, естественно, обычный симфонический оркестр, в том числе и полная струнная секция. Попросите, чтобы на их микшерном пульте придавили немного струнные, я наслушался струнных по самое это место. И постарайтесь, чтобы были хорошие солисты, и сопрано, и альт.

— Это всё? — спросил динамик.

— Вы становитесь жертвой его бреда, — вмешался полицейский.

— А вы знаете, — сказал динамик, — ведь он разговаривает довольно разумно. Вы уверены, что он завладел вашим бластером? Мистер Ашер, а как это вышло, что вы так много знаете про музыку? Вы тут это излагали как настоящий профессионал.

— Причин две, — сказал Херб Ашер. — Во-первых, моя жизнь на одной из планет звёздной системы CY30-CY30B. Там под моим попечением находилась целая батарея сложной электроники, как видео, так и аудио. Я принимал передачи базового корабля, записывал их, а потом передавал другим куполам своей планеты и нескольких соседних. А ещё на моей ответственности лежали связь с Фомальгаутом и все местные аварийные сигналы. А вторая причина состоит в том, что мы с пророком Илией держим в Вашингтоне, округ Колумбия, розничный магазин аудиопродукции.

— Плюс тот факт, — добавил полицейский, — что вы сейчас находитесь в анабиозе.

— И это тоже, — согласился Херб Ашер. — Конечно же.

— А ещё с вами беседует Бог, — не унимался полицейский.

— Только не про музыку, — возразил Херб Ашер. — Тут я и сам разбираюсь. Другое дело, что он стёр все мои записи Линды Фокс. И он химичил со входным…

— Существует другая вселенная, — объяснил полицейский своему далёкому коллеге, — где эта Линда Фокс жуть как знаменита. Мистер Ашер летит в Калифорнию, чтобы встретиться с ней. Слишком уж лихо для мёртвой колоды, лежащей в криостате, но таковы уж его планы, вернее — были его планы, пока в них не вмешался я.

— Я всё ещё собираюсь туда лететь, — сказал Херб Ашер и прикусил язык. Теперь они без труда его выследят, даже при удачном побеге. Это нужно же было так разболтаться!

— Похоже, блок самоконтроля уведомил мистера Ашера, что им допущено неосторожное высказывание, — сказал пристально смотревший на него полицейский.

— А я-то всё думал, когда же этот блок включится, — продребезжал динамик.

— Теперь я не могу лететь к Линде, — сказал Херб Ашер. — Не могу и не полечу. Я вернусь в систему CY30-CY30B, в свой купол. Эта система вне вашей юрисдикции. И Велиал там не правит, там правит Ях.

— Вы же вроде бы сказали, что Ях сюда вернулся, — заметил полицейский, — и что теперь правит он.

— В процессе этого разговора стало ясно, что он здесь ещё не правит, — сказал Херб Ашер. — Что-то пошло не по плану. Я начал догадываться об этом, когда услышал струнную музыку. А потом ещё вы прицепились ко мне и сказали, что я нахожусь в розыске. Может быть, всё провалилось и победил Велиал. Все вы тут прислужники Велиала. Снимите с меня наручники или я вас убью.

Полицейский медленно, с крайней неохотой, снял с него наручники.

— Мистер Ашер, — заговорил динамик, — мне кажется, что ваши высказывания полны противоречий. Вот задумайтесь над ними и быстро поймёте, почему вы производите впечатление психически ненормального человека. Сперва вы говорите одно, а потом совершенно другое. Было недолгое просветление, когда вы говорили о Второй симфонии Малера, да и то, скорее всего, потому, что вы торгуете аудиопродукцией. Это последний уцелевший клочок вашей, когда-то целостной, психики. Если вы сдадитесь офицеру, вам не грозит никакое наказание, к вам будут относиться как к больному, каковым вы, конечно, и являетесь. Ни один судья не осудит человека, говорящего то, что говорите вы.

— Верно, — поддержал коллегу патрульный. — Вы только расскажите судье, как Бог беседовал с вами из бамбукового куста, и он тут же отпустит вас на все четыре стороны. Особенно если вы признаетесь, что вы отец Бога…

— Формальный отец, — по десятому разу поправил Ашер.

— Даже и так, — сказал полицейский, — судья будет потрясён.

— Сейчас идёт великая война, — сказал Херб Ашер, — война между Богом и Велиалом. На кону стоит судьба вселенной, её физическое существование. Направляясь на Западное побережье, я считал — я имел основания считать, — что всё идёт хорошо. Теперь я в этом не уверен, теперь я думаю, что произошло нечто страшное и зловещее. Наилучшим тому доказательством являетесь вы, полиция. Если бы Ях уже победил, никто бы не стал меня перехватывать. Я не полечу в Калифорнию, потому что это поставило бы под удар Линду Фокс. Вы её, конечно же, найдёте, но она не знает ровно ничего; в этом мире она — не более чем молодая певица, которой я пытался помочь. Оставьте её в покое. Оставьте в покое меня, оставьте в покое нас всех. Вы не знаете, кому вы служите. Вам понятно, что я сказал? Вы состоите на службе у зла, хотя сами, конечно же, так не думаете. Вы механизмы, приведённые в действие старым ордером на арест. Вы не знаете, в чём я виновен или в чём меня обвиняют; для вас загадка то, что я говорю, потому что вы не понимаете ситуацию. Вы действуете по правилам, которые к ней не применимы. Сейчас небывалое время. Происходят небывалые события, небывалые силы вышли на бой друг с другом. Я не полечу к Линде Фокс, но, с другой стороны, я ещё не знаю, куда я направлюсь вместо этого. Обращусь, наверное, к Элиасу, может быть, он подскажет, что мне делать. Перехватив меня, вы сбили влёт мою мечту, а может быть, и её мечту, мечту Линды Фокс. Я обещал, что помогу ей стать звездой, а теперь неизвестно, смогу ли я исполнить это обещание. Время покажет. Всё определит конечный исход, исход великой битвы. А вас мне жаль при любом исходе, ваши души уже погублены.

Молчание.

— Необычный вы человек, — сказал наконец полицейский. — Чтобы там ни творилось с вашей головой, вы — единственный в своём роде. — Он на несколько секунд погрузился в раздумья. — Это никак не похоже на обычное сумасшествие. Это вообще не похоже ни на что, из виденного мною или слышанного. Вы рассуждаете обо всей вселенной — более чем о вселенной, если такое возможно. Вы ошеломили меня и даже отчасти напугали. Теперь, послушав вас, я сожалею, что перехватил вашу машину. А стрелять в меня не надо. Я отпущу вашу машину на все четыре стороны и не буду вас преследовать. Мне бы очень хотелось забыть то, что я услышал за последние минуты. Все эти разговоры о Боге и противнике Бога, о страшной битве, которая, похоже, уже проиграна — в смысле, проиграна Богом. Это никак не вяжется с тем, что я знаю и понимаю. Летите куда хотите. Я постараюсь вас забыть, и вы можете смело забыть меня.

Полицейский усталым движением поправил защитную маску.

— Вы же не можете так вот взять и отпустить его, — заволновался динамик.

— Очень даже могу, — сказал полицейский. — Я могу отпустить его и забыть всё, что он тут говорил.

— Так всё же это записано, — напомнил динамик.

— Было записано, а теперь я стёр, — сказал полицейский, нажимая кнопку на поясе.

— Я думал, что битва закончена, — сказал Херб Ашер. — Я думал, что Бог победил. А Бог не победил. Я знаю это, несмотря даже на то что вы меня отпустили. Но может быть, это некий знак. Я вижу в вас отзывчивость, некоторую долю человеческого тепла.

— Я не машина, — сказал полицейский.

— Но долго ли так будет? — спросил Херб Ашер. — Не знаю. Что будет через неделю? Через месяц? Во что мы все превратимся? Во что и под воздействием какой силы?

— Мне просто хотелось бы быть подальше от вас, как можно дальше, — сказал полицейский.

— Прекрасно, — сказал Херб Ашер, — это очень легко устроить. Но кто-то должен сказать миру правду, — добавил он. — Правду, которую я вам сказал: Бог вышел на битву и терпит поражение. Кто может это сделать?

— Вы же и можете, — сказал полицейский.

— Нет, — покачал головою Херб Ашер и тут же понял, кому это по плечу. — А вот Илия — он может. Это как раз для него задача, он затем и пришёл, чтобы мир узнал.

— Так и скажите ему, чтобы занялся делом, — сказал полицейский.

— Непременно, — согласился Ашер. — Вот туда-то я сейчас и полечу — назад в Вашингтон, к своему партнёру.

Придётся забыть о Линде Фокс, сказал он себе; это потеря, с которой я должен смириться. Горечь обманутых надежд была почти невыносима, но увидеться с Линдой было никак невозможно, во всяком случае — сейчас и в ближайшее время.

До того момента, как битва будет выиграна.

Переходя в свою машину, полицейский сказал странную вещь. Он сказал:

— Молитесь за меня, мистер Ашер.

— Обязательно, — обещал Ашер. Он развернул освобождённую от захвата машину по широкой дуге и взял курс на Вашингтон, округ Колумбия. Патрульная машина его не преследовала, полицейский сдержал обещание.


Глава 17 | Избранные произведения. II том | Глава 19



Loading...