home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 18

После ужина, в восемь часов вечера, Шиллинг повез её к закрытому магазину. Они погрузили краску в багажник «Доджа»; оба были взволнованы и даже немного напуганы.

— Ты так притихла, — заметил он.

— Я боюсь.

— А где теперь твой дружок, Пол Нитц? — Ему показалось, что это неплохая мысль. — Поехали, прихватим его.

Дружелюбный Нитц был рад оставить свои занятия и присоединиться к ним.

— Но не позже двенадцати мне нужно быть в «Корольке», — предупредил он. — Итон считает, что я должен показываться там хотя бы время от времени.

— Мы и сами дольше не задержимся, — сказал Шиллинг, — завтра же понедельник.

Уже втроем они перетащили наверх пожитки Мэри Энн, сложили их на кухне, обитой панелями красного дерева, и теперь трясли банки с краской и размягчали кисточки. Зажав во рту неприкуренную сигарету, Пол Нитц вылил в ведро каучуковую краску и стал размешивать её сломанной вешалкой.

Прохладный ночной ветерок овевал их, пока они работали; чтобы не дышать краской, они открыли все окна и двери. Они стояли на стульях и красили потолок каждый в своей комнате, лишь изредка переговариваясь. Время от времени по улице, сверкнув фарами, проезжала машина. Соседей снизу дома не было; там не было ни света, ни звука.

— У меня кончилась краска, — сказал, останавливаясь, Шиллинг.

— Пойди возьми ещё, — отвечала Мэри Энн из гостиной, — в ведре ещё полно.

Обтерев руки тряпкой, Шиллинг сошел со стула и двинулся на звук её голоса. Она стояла на цыпочках и обеими руками тянулась вверх. Короткие каштановые волосы повязаны банданой; на щеках, лбу и шее капельки желтой краски. Влажными следами от краски были покрыты и её руки, и одежда, и голые ступни. Она была в закатанных джинсах и футболке; и все. Она казалась уставшей, но веселой.

— Ну, как идет? — спросил он.

— Здесь я уже почти закончила. Посмотри, ничего не пропустила?

Она, конечно же, покрасила все, что нужно; работала она тщательно и скрупулезно.

— Мне не терпится распаковать коробки, — говорила она, энергично размахивая кисточкой, — мы успеем до ночи? Не хочу там ночевать… в любом случае и постельное белье, и вся одежда, все вещи уже здесь.

— Распакуемся, — пообещал Шиллинг, вернулся в свою комнату и принялся красить.

Пол Нитц работал в спальне. Шиллинг решил прерваться и навестить его.

— Хорошо, блин, ложится, — сказал Нитц, спрыгнув со стула на пол.

Он вытащил из кармана помятую пачку сигарет, предложил её Шиллингу и закурил сам. Когда Шиллинг доставал сигарету, его внезапно накрыло волной воспоминаний. Вот так же, только пять лет назад, он стоял в квартире Бет Кумбс и смотрел, как она красит кухонный стул. При жилете и галстуке, с портфелем под мышкой, он пришел к ней с официальным визитом; он представлял музыкальное издательство «Эллисон и Хирш», для которого она должна была написать несколько песен.

Он вспомнил, как она сидела на корточках посреди кухни — в шортах и майке на бретельках, с полосками краски на обнаженной коже. Он возжелал её бешено-здоровую блондинку, которая поболтала с ним, налила выпить и весьма недвусмысленно прижималась к нему, пока они смотрели черновики песен. Настойчивое прикосновение пылкого женского тела; эти груди, которые хотелось схватить и помять…

— Работает она на износ, — сказал Нитц, указывая на девушку.

— Да, — вздрогнул Шиллинг, возвращаясь в настоящее.

Он был в смятении: образы из прошлого смешивались с новыми. Бет, Мэри Энн, девушка с длинными рыжими волосами, с которой он жил в Балтиморе. Он так и не смог припомнить, как её звали. Барбара, а дальше… Она была похожа на поле пшеницы… вокруг него и под ним она танцевала, как самка орангутанга. Он вздохнул. Этого он не забыл.

— Что вы о ней думаете?

— Ну-у, — протянул Шиллинг. Несколько мгновений он не мог понять, кого Нитц имеет в виду. — Да, я много о ней думаю.

— Я тоже, — произнес Нитц с легким ударением, ускользнувшим от Шиллинга. — Она бешеная, но четкая.

— Что значит — бешеная? — спросил Шиллинг. Звучало это не слишком галантно, и он не был уверен, что готов согласиться.

— Мэри слишком серьезно ко всему относится. Вы хоть раз в жизни слышали, чтоб она смеялась?

Он попытался припомнить.

— Я видел, как она улыбается.

Он представил её всю, теперь очень ясно. И был этому рад.

— Молодежь больше не смеется, — сказал Нитц, — должно быть, настали такие времена. Они только беспокоятся.

— Да, — согласился он, — она всегда о чем-то беспокоится.

— Это вы обо мне, что ли? — послышался голос Мэри Энн. — Потому что если да, то заканчивайте.

— Она укажет вам, что делать. У неё своя голова на плечах. Но… — он вернулся к покраске, — в некоторых вещах она просто двухлетний младенец. Об этом легко позабыть. А ведь это малыш, который бродит потерянный и ждет, что его кто-нибудь найдет. Что добрый дядя — полицейский с блестящими пуговицами и значком придет и отведет её домой.

— А ну прекратите! — приказала Мэри Энн; она спрыгнула на пол и прямо с валиком, с которого капала краска, зашла в спальню. Потерев щеку запястьем, она напомнила им: — Это, между прочим, мой дом. Я могу вас обоих вышвырнуть.

— Маленькая всезнайка, — сказал Нитц.

— А ты закрой рот.

Передав Шиллингу сигарету, Нитц подпрыгнул, обхватил её за талию, подтащил к открытому окну и приподнял над подоконником.

— Вам на выход! — кричал он.

Мэри Энн вопила и яростно отбивалась, схватив его за шею и колотя голыми ногами по стене.

— Отпусти немедленно! Ты слышишь меня, Пол Нитц?

— Не слышу.

Ухмыляясь, он опустил её на пол. Запыхавшаяся, нетвердо стоящая на ногах, она мешком опустилась на пол и села, положив подбородок на колени и обхватив руками лодыжки.

— Отлично, — проворчала она, переводя дыхание, — ах, какой шутник; так смешно, дальше некуда.

Нитц наклонился, чтобы развязать ей бандану.

— Утереть нос хорошенечко, — сказал он возмущенной девице, — вот что тебе нужно. Слишком высоко ты его задираешь.

Мэри Энн презрительно усмехнулась в ответ и вскочила на ноги.

— Ну вот, — воскликнула она, — у меня тут теперь синяк будет!

— Переживешь, — ответил Нитц. Он поднял свой валик и забрался на стул.

Мэри Энн сердито на него посмотрела, а потом вдруг улыбнулась.

— А я кое-что про тебя знаю.

— Что?

— Ты красить не умеешь, — улыбка её стала шире, — тебе даже не разглядеть, где неровно.

— Твоя правда, — смиренно признал Нитц, — я чертовски близорук.

Развернувшись на голой пятке, Мэри Энн проследовала в гостиную и снова взялась за дело.

В десять тридцать Шиллинг спустился к припаркованной машине и достал из бардачка пол-литра «Глейва».[384] При виде бутылки лицо Нитца посерело от жадности и предвкушения.

— Боже правый, — проговорил он, — чего это у вас там, дядя? Это что — настоящий?

Порывшись в коробках с тарелками и кастрюлями, Шиллинг откопал три стакана, наполнил их до половины водой из-под крана, поставил на кафель раковины и открыл бутылку.

— Эй, стоп, — запротестовал Нитц, — мне этой дурацкой воды не надо.

— Это чтоб запить, — объяснил Шиллинг, передавая ему бутылку.

— Ух. — Тот хватал воздух, фыркая и покачивая головой. Утерев рот тыльной стороной ладони, он передал бутылку Шиллингу. — Да уж. Знаете, как я это называю? Писи ангелов, чисто и просто.

В дверном проеме показалась любопытная Мэри Энн.

— А мне?

— Тебе можно столовую ложку, — сказал Шиллинг.

Её глаза вспыхнули.

— Столовую ложку, как же! Ещё чего… — она схватила бутылку, — ты же давал мне то вино, тогда.

— Это совсем другое, — сказал он, но нашел пластиковый мерный стаканчик и налил ей с мизинец. — Только смотри не подавись, — предупредил он, — сразу не пей, а потягивай маленькими глоточками, как сироп от кашля.

Мэри Энн глянула на него и с интересом подняла край стаканчика. Сморщив носик, она сказала:

— Бензином пахнет.

— Ты уже пила скотч, — сказал Нитц. — Туини пьет скотч — у него ты и пробовала.

Мужчины, каждый глубоко погрузившись в свои мысли, смотрели, как девушка одним глотком осушила стаканчик. Мэри Энн скорчила рожицу, вздрогнула и потянулась за стаканом с водой.

— Видишь, — проворчал Шиллинг, — тебе это совсем ни к чему; тебе ведь даже не понравилось.

— Это нужно с чем-то смешивать, — уклончиво ответила она, — может, с фруктовым соком.

Нитц покачал головой:

— Какое-то время тебе лучше держаться от меня подальше.

— Ничего, это у тебя пройдет.

Мэри Энн исчезла в гостиной; забравшись обратно на стул, она вернулась к работе.

Мужчины сделали ещё по глотку скотча.

— Превосходная вещь, — сказал Шиллинг.

— Мое мнение вы уже знаете, — сказал Нитц, — но это не для детей.

— Согласен, — пробурчал Шиллинг, ощущая неловкость, — я и дал-то ей всего ничего.

— Ладно, — сказал Нитц и вышел, оставив Шиллинга одного, — пора в соляные копи.

— Будем считать, что мы в расчете, — произнес Шиллинг, глядя ему вслед.

Он с грустью почувствовал, что Нитц жестоко ревнует, — и знал, что ревность эта справедлива и оправдана. Он пришел и вытащил девочку из её мира, её городка, прочь от Нитца. Его можно было понять.

— Ещё не в расчете, — отозвался Нитц, — я хочу закончить спальню.

— Хорошо, — покорно сказал Шиллинг.

Они работали до половины двенадцатого. Шиллинг полз по полу, докрашивая плинтус, и понимал, что выпрямить ноги будет очень непросто. Синяк на колене, который он набил о прилавок, набух и болел.

— Старею, — сказал он Нитцу, остановился и бросил кисточку.

— Все, наработались? — с тревогой спросила Мэри Энн. — Оба?

Нитц с виноватым видом зашел в гостиную, теребя свою потертую спортивную куртку.

— Прости, дорогая, мне нужно в «Королек», иначе Итон меня уволит.

Шиллинг вздохнул с тайным облегчением.

— Я отвезу вас. В любом случае пора закругляться; для одного вечера мы сделали более чем достаточно.

— Боже мой, а ведь мне ещё играть, — Нитц выставил свои запачканные краской пальцы, — вместо этих надо вставить новые.

Пройдя с Нитцем на кухню, Шиллинг сказал:

— Сделаете мне одолжение?

— Конечно, — согласился Нитц.

— Возьмите скотч себе.

Это был жест примирения… кроме того, теперь ему хотелось избавиться от этой бутылки.

— Черт побери, да я на столько не накрасил.

— Я думал, мы прикончим её здесь, но потерял счет времени. — Он положил бутылку в коричневый бумажный пакет и преподнес его Нитцу. — Договорились?

Шлепая босыми пятками, на кухню вошла Мэри Энн.

— А можно я тоже поеду? — взмолилась она. — Я хочу с тобой.

— Сотри сначала краску с лица, — сказал Шиллинг.

Она зарделась и стала искать влажную тряпку.

— Ты же не против? Здесь так одиноко… мебели никакой, сплошная грязь и бардак. Мы так и не закончили.

— Да с удовольствием, — пробормотал Шиллинг, все ещё слегка расстроенный поведением Нитца.

Она вытерла краску с лица, и он подал ей жакет. Потом она пошла за мужчинами на лестницу; спустившись, они оказались на темной улице. Доехали они буквально за минуту.

— Народу, похоже, набилось достаточно, — сказал Шиллинг, когда обитые красные двери «Королька» раскрылись, чтобы впустить какую-то парочку. Он впервые видел это место — её привычное убежище. Вдруг он произнес:

— Хочешь, зайдем ненадолго?

— Не в таком виде.

— Какая разница? — сказал Нитц, вылезая из машины на тротуар.

— Нет, — решила она, глянув на Шиллинга, — как-нибудь в другой раз; я хочу вернуться. Там ещё очень много работы.

— Работа не убежит, — говорил Нитц, стоя у машины, — не нервничай, Мэри.

— Я не нервничаю.

— Ты не сможешь сделать все за день, куколка.

— Легко тебе говорить, — буркнула Мэри Энн. Она придвинулась к Шиллингу, за что тот был ей благодарен. — Тебе не придется там спать.

— Тебе тоже, — сказал Нитц.

— Я собираюсь ночевать там.

— Следи повнимательней за тем, где остаешься на ночь, — сказал Нитц, и Шиллинг подался вперед, потому что понимал, к чему это все ведет. Но было поздно — Нитц уже продолжал: — Нехорошо это, Мэри. Прости меня. Мне чертовски жаль, но это правда. Он слишком стар для тебя.

— Доброй ночи, Пол.

Он даже не взглянул на него.

— Я должен был это сказать.

— Все — хорошо, — жестко сказала она.

— А что хорошего? Ну, может, и много чего. Но все равно недостаточно. А теперь ненавидь меня, если хочешь.

— Я тебя не ненавижу, — произнесла она слабым отрешенным голосом, как будто вглядывалась во что-то очень далекое.

Нитц потянулся, чтобы щелкнуть её по носу, но она отпрянула.

— Поговорим об этом как-нибудь в другой раз, — сказал Шиллинг. — Мы все устали. Сейчас не лучшее время.

— Время не лучшее, — согласился Нитц. — А что лучшее? Все совсем не так хорошо, как ты думаешь, Мэри. Или хочешь думать.

Шиллинг завел мотор.

— Оставь её в покое.

— Простите, — сказал Нитц. — Я, правда, прошу прощения. Думаете, мне это нравится?

— Тебя ждут на работе, — отрезал Шиллинг.

Он отжал сцепление, и машина поехала. Перегнувшись через Мэри Энн, он захлопнул дверь. Она не возразила, даже не пошевелилась. Нитц, сжимая коричневый бумажный пакет, постоял на тротуаре, а потом повернулся и исчез внутри бара.

Через какое-то время Шиллинг сказал:

— И Христа распяли одни из самых славных людей на земле.

— Что это значит? — пробурчала Мэри Энн.

— Это значит, что Нитц — славный парень, но у него есть свои предубеждения, свои идеи. И свои желания, конечно, как и у всех нас. Он не смотрит со стороны. Ты ему не безразлична, очень даже не безразлична.

— Хорошо, — сказала она, — мне приятно это слышать.

Он чувствовал, что совершает ошибку, продолжая этот разговор. Она была не в том состоянии, чтобы слушать, рассуждать и принимать решения. Но он не мог остановиться:

— Прости меня.

— За что?

— За эту перебранку.

— Да, — кивнула она и уставилась в окно.

Они катили дальше по темной улице, и вдруг он спросил:

— Ты уверена, что тебе это нужно?

— Что — это? Да, я так хочу. Я уверена.

— Ты слышала, что он сказал. И ты доверяешь ему. А что с твоей соседкой? Она сможет найти кого-то другого? Или ей придется одной платить за всю квартиру?

— За неё не беспокойся, — сказала Мэри Энн, решительным жестом отметая его сомнения, — бабок у неё навалом.

— Все произошло так быстро. Ты не успела ничего толком обдумать.

Она пожала плечами.

— Ну и что?

— Тебе нужно больше времени, Мэри. — Нитц вынудил его сказать это. — Ты должна абсолютно ясно понимать, во что ты ввязываешься. В чем-то он прав. Я не хочу… ну, втянуть тебя во что-то не то.

— Не глупи. Квартира мне очень понравилась. Я хочу развесить там репродукции и разложить циновки. Ты можешь повозить меня и помочь все выбрать. И одежду… — глаза её загорелись новыми идеями и планами. — Я хочу, чтобы мне было что надеть, когда мы снова пойдем…

— Возможно, это тоже было ошибкой, — сказал он, — может, не стоило тебя туда брать, — произнес он, хотя думать об этом было уже поздновато.

— О… — протянула она, пихнув его плечом, — ты говоришь, как полный идиот.

— Спасибо.

Мэри Энн нагнулась к нему, загородив лобовое стекло.

— Ты на меня злишься?

— Нет, — сказал он, — только отодвинься, мне ничего не видно.

— Чего не видно? — Она замахала руками перед его лицом. — Фьють, задавили кого-то. Давай разобьемся — смотри, мне плевать.

В приступе горького нигилизма она схватилась за руль и крутанула его туда-сюда. Тяжелый автомобиль вихлял из стороны в сторону, пока Шиллинг не разжал её руки.

Сбавив скорость, он спросил:

— Пешком хочешь пойти?

— Нечего мне угрожать.

Изнемогая от усталости, он произнес:

— Тебя нужно выпороть. Кожаным ремнем.

— Ты говоришь, как мои родители.

— Я с ними согласен.

— Да пошел ты, — сказала она спокойным, но сдавленным голосом. — Ты мог бы меня ударить? Ты на это способен, да?

— Нет, — ответил он, следя за дорогой.

— А может, и способен… все возможно. Что угодно может быть. Все и ничего.

Она скользнула вниз по сиденью и задумалась.

— А ты не хочешь остановиться где-нибудь поесть?

— Не слишком.

— Я тоже. Я не знаю, чего я хочу — чего же я хочу?

— Никто, кроме тебя, этого не знает.

— Ты во что-нибудь веришь?

— Конечно, — сказал он.

— Почему?

Они подъехали к её новому дому. Окна второго этажа светились в темноте. Через стекло были видны свежепокрашенные потолки; они блестели и переливались влажным светом.

Взглянув наверх, Мэри Энн поежилась.

— Там так пусто. Ни занавесок, ничего.

— Я помогу распаковать, — сказал он, — все, что тебе понадобится на сегодня.

— Это значит, что красить мы больше не будем.

— Пойди, ляг и поспи. Завтра тебе полегчает.

— Я не могу здесь ночевать, — сказала она, и в голосе её звучали отвращение и страх, — ничего не доделано. Я так не могу.

— Но твои вещи…

— Нет, — сказала она, — и речи быть не может. Прошу тебя, Джозеф; клянусь, я так не могу. Ты ведь понимаешь, о чем я, правда?

— Безусловно.

— Нет, не понимаешь.

— Понимаю, — сказал он, — но… ерунда какая-то получается. Вещи твои там — одежда, всё. Где тебе ещё ночевать? Ты же не можешь вернуться на старую квартиру.

— Нет, — согласилась она.

— Хочешь переночевать в гостинице?

— Нет, только не в гостинице. — Она задумалась. — Боже мой, как по-дурацки все вышло. Не надо было затевать покраску. Нужно было просто перевезти вещи.

Она устало уронила голову и закрыла лицо руками.

— Я сама во всем виновата.

— Если хочешь, можешь переночевать у меня, — сказал он.

Он вряд ли предложил бы ей это при обычных обстоятельствах; мысль эту породили усталость, и желание отдохнуть, и эта глухая стена, в которую они уткнулись. Он чувствовал, что не справляется; он слишком устал. Все мысли он отложил до завтра.

— А можно? Я тебя не слишком побеспокою?

— Думаю, нет.

Он завел машину.

— Ты уверен, что это удобно?

— Я отвезу тебя, а потом вернусь сюда за вещами.

— Ты такой милый, — вяло сказала она, прильнув к нему.

Он довез её до своего дома, припарковался и впустил девушку в квартиру.

Вздохнув, Мэри Энн упала в глубокое кресло и уставилась на ковер.

— Здесь так спокойно.

— Прости, что не успели докрасить там.

— Ничего страшного. Закончим завтра вечером.

Шиллинг снял пальто и подошел к ней, чтобы взять её красный жакет.

— Что могло бы тебя развеселить? — спросил он.

— Ничего.

— Хочешь поесть?

Она раздраженно закачала головой.

— Нет, я не хочу есть. Боже мой, я просто устала.

— Тогда пора в кровать.

— Ты только туда и обратно?

— Это быстро. Что важно не забыть?

Он поискал бумагу и карандаш, но сдался.

— Говори, я так запомню.

— Пижаму, — пробормотала она, — зубную щетку, мыло… да чёрт с ним, я поеду с тобой.

Она поднялась и направилась к двери. Шиллинг остановил её; она прислонилась к нему и стояла так молча, просто отдыхая.

— Иди сюда, — сказал он. Он взял её за руку и отвел в спальню, где стояла большая двуспальная кровать.

— Забирайся и спи. Я вернусь через полчаса. Что забуду, привезу завтра перед работой.

— Хорошо, — согласилась она, — пусть так.

Она принялась машинально расстегивать пояс. Шиллинг задержался в дверях. Она сняла туфли; не говоря ни слова, схватилась за края перепачканной краской футболки и стянула её через голову. Тут ею овладела безысходность; она безмолвно стояла посреди спальни в лифчике и джинсах, не двигаясь ни туда, ни сюда.

— Мэри Энн, — начал он.

— Ну что ещё? — спросила она. — Оставь меня в покое, ладно?

Кинув футболку на кровать, она расстегнула джинсы и сбросила их на пол. Потом, не обращая внимания на стоящего в дверях мужчину, голышом прошла к кровати и забралась под одеяло.

— Выключи, пожалуйста, свет, — попросила она.

Он выключил. Из темноты на это ничего не сказали. Он тянул время; уходить не хотелось.

— Я закрою тебя на замок, — наконец сказал он.

— Как хочешь, — отозвалась она.

Шиллинг пересек темную спальню.

— Можно присесть? — спросил он.

— Пожалуйста.

Он сел на самый краешек кровати.

— Мне стыдно. Стыдно, что мы не закончили.

И ещё больше — за кое-что другое. Гораздо больше.

— Я сама виновата, — пробормотала она, уставившись в потолок.

— Мы найдем помощников; может, и без Нитца обойдемся. И закончим все, возможно, к середине недели.

Она ничего не ответила, и он продолжал:

— А до тех пор можешь остаться здесь. Как тебе такая идея?

— Хорошо, — помедлив, кивнула она.

Он слегка отстранился. Мэри Энн лежала неподвижно и, казалось, уже дремала. Он смотрел на неё, но не мог понять.

— Я не сплю, — сказала она.

— Так спи.

— Засну. Кровать хорошая. Широкая.

— Очень широкая.

— А ты заметил, что ковер похож на воду? Как будто кровать плывет по волнам. Может, это из-за света… Когда я красила, мне все время светило в глаза. Меня мутит. — Она зевнула. — Поезжай, пожалуйста.

Он на цыпочках вышел из комнаты. Закрывая входную дверь, он подергал ручку, чтобы убедиться, что она заперта, а потом пошел вниз по лестнице.

В новой квартире Мэри Энн по-прежнему горела лампа. В воздухе стоял неприятно сильный запах краски. Он побыстрее собрал её пожитки, выключил свет и отопление и вышел.

Когда он открыл дверь в свой дом, из темной спальни не послышалось ни звука. Он освободил руки и снял пальто. Помявшись, он объявил:

— Я привез твои вещи.

Ответа не было. Может быть, она спала. Но могла быть и другая причина. Взяв фонарик, он зашел в спальню. Там не было ни её, ни её разбросанной одежды. Смятая кровать была ещё теплой там, где она лежала.

В гостиной, на крышке проигрывателя, он нашел записку.

«Прости, — прочитал он; это был листок с аккуратными карандашными строчками — прямым, как топором вырубленным почерком Мэри Энн. — Увидимся завтра в магазине. Я все обдумала, и вашу историю с Полом тоже, и решила, что лучше сегодня переночевать у родителей. Не хочется заходить слишком далеко. По крайней мере, пока мы по-настоящему неуверены. Ты знаешь, что я имею в виду. Не сердись. С любовью, Мэри».

Он скомкал записку и сунул её в карман. Что ж, лучше сейчас, чем потом. Он чувствовал что-то вроде облегчения — скучного и неубедительного.

— Бог ты мой, — сказал он, — господи!

Он проиграл; он позволил им отнять её.

В тоске он вернулся в спальню и принялся расправлять пустую постель.


Глава 17 | Избранные произведения. II том | Глава 19



Loading...