home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 20

После работы Джозеф Шиллинг повез её ужинать в «Ла Поблана». Тот самый ресторан, куда они ходили в первый день. Их особенное место.

Огоньки свечей расцвечивали полумрак, сквозь который они шли за официантом к своему столику, тоже тому самому. Невысокие столы были накрыты красными клетчатыми скатертями. Стены глиняные, в испанском стиле, потолок низкий, а в конце зала — резные перила а-ля рококо, увитые старым плющом. За ними сидели и играли легкую музыку три музыканта в испанских костюмах.

Официант усадил Мэри Энн, положил перед Шиллингом раскрытое меню и отбыл. Над залом витало облако из сигаретного и свечного дыма; слабый гул голосов смешивался со звуками оркестра.

— Здесь так спокойно, — сказала Мэри Энн.

Джозеф Шиллинг слышал её голос и теперь, держа в руках меню, посмотрел на неё через стол, чтобы убедиться, то ли она чувствует, что говорит.

— Да, — согласился он, потому что в ресторане действительно было спокойно. Люди приходили сюда поесть, отдохнуть, поболтать друг с другом; приглушенный свет создавал ощущение глубокой безмятежности, словно все — и люди, и столы — мерцали и плавились, как свечи, становясь одним неподвижным целым. Он отдыхал. Он чувствовал, как напряжение отступает и он становится таким же, как все люди вокруг.

А вот девушка не могла расслабиться; она сказала, что ей спокойно, но сама сидела, точно маленький жезл из слоновой кости, сложив руки на столе: в свете свечей её белые кисти казались очень холодными. Нет, она не была спокойна; она была твердым, резным, зеркально отполированным механизмом, как будто лишенным всяких чувств. Она ушла в себя, не оставив снаружи ничего, кроме осмотрительности. Она все слышала и видела, даже не глядя на него, но и только.

— Хочешь, чтобы я выбрал еду? — спросил он.

Если он действительно хочет ей помочь, ему придется двигаться очень осторожно, взвешивая каждую фразу. Он не мог рисковать, не имел права на ошибку. Он обязан был справиться во что бы то ни стало.

— Пожалуй. Ты знаешь, что здесь вкусно, — глухим голосом проговорила Мэри Энн.

— Ты голодна?

Он видел, как она силится изобразить аппетит.

— Хочется попробовать что-то новенькое. Чего я ещё никогда не ела.

— Что-то новенькое.

Он тщательно изучил все меню, все названия и цены.

— Что-нибудь необычное, на твой вкус.

— Как насчет долмы?

Мэри Энн надолго замолчала, как будто обдумывала вопрос чрезвычайной важности. Возможно, так оно и было.

— А что это? — спросила она.

— Долма — это смесь риса с говядиной, завернутая в виноградные листья, как тортилья.

— Звучит очень вкусно. Я бы попробовала.

Он заказал.

— Что будешь пить? — спросил он.

Официант стоял рядом, готовый записать заказ в блокнот. Это был тот же официант, что и в прошлый раз, — светлокожий мексиканец с длинными бакенбардами.

— Вина? Я помню, что здесь подают превосходный херес.

— Просто кофе.

Он заказал себе то же самое, и официант ушел. Вздохнув, он расстегнул манжеты. Когда он ослаблял узел галстука, Мэри Энн пристально смотрела на его руки.

— Заходили Бет и Туини, искали тебя, — сказал он. — Нашли?

— Да.

Это огорчило его. он-то надеялся сбить их со следа — впрочем, он и сам точно не знал, где её нужно искать.

— Что-то важное? — спросил он. — Они были на взводе.

Девушка пошевелила губами.

— Дознание.

— Ах да.

— Что нам делать? Что с нами будет?

— Ничего не будет, — сказал он, думая о том, до чего тщательно взвешивает свою уверенность. И до чего осязаемо её страдание. — Крыша на нас не упадет, и земля не разверзнется, чтобы нас поглотить.

Он выдержал паузу и посмотрел на неё.

— Они что-нибудь сказали?

Она кивнула.

— Вот как?

Да уж, хотел бы он до них добраться.

— Ещё чьё-нибудь мнение тебя интересует? Что твои родители?

— Родители не знают.

— Однако им, возможно, придется высказаться.

— Так придумай же что-нибудь! У тебя есть голова на плечах — ты должен знать, что делать. Или мы будем здесь просто сидеть и… — Она взмахнула рукой. — Джозеф, ради бога, сделай что-нибудь.

Появился официант и принёс сначала миски с зеленым салатом, а потом заказанные блюда. То, что их прервали, было весьма кстати; он нарочно тянул время, тщательно рассматривая долму. Он даже затеял разговор с официантом.

— Это виноградные листья?

— Простите, сэр, — отвечал тот, — зимой виноградных листьев не бывает.

— Капуста?

— Да, сэр. За правильной долмой нужно приходить в апреле, начале мая.

Официант налил им кофе.

— Что-нибудь ещё, сэр?

— Не теперь, — ответил Шиллинг.

И он ушел, оставив их наедине.

— Не беда, — сказала Мэри Энн. Она машинально принялась жевать. — Это как раз то, чего мне хотелось.

— А что за человек этот Дейв Гордон? — спросил он. — Ты мне никогда о нем толком не рассказывала. Я сегодня утром думал о том, что ты говорила. Макс занимался примерно тем же; он управлял прокатом машин, у него была бензоколонка, и он мог кое-что починить. Так, по мелочи. И вот он сидел в своем кабинете — я иногда видел его по дороге на работу. Похоже было, что он ничем особенно не занят — просто сидит в своем кабинете, — он разрезал долму пополам, — и это ему вроде бы нравилось. Он, можно сказать, в пятнадцать лет уже вышел на пенсию.

Кажется, она слышала его. И даже следила за мыслью. Это, по крайней мере, обнадеживало. Но сказать ничего не сказала. Он подождал, потом заговорил снова — непринужденно и без нажима:

— Я сам во многом такой же. Я приехал сюда на пенсию; хотел открыть магазин пластинок в тихом городке, где никогда ничего не меняется. Мне как нельзя лучше подходит именно эта сонная атмосфера; я могу начинать работу, когда захочу, и болтать с покупателями, не думая о времени. Здесь особо нечего делать, да и смотреть не на что. Если бы я хотел что-нибудь увидеть, мне стоило бы поехать куда-то ещё.

— Куда, например? — спросила Мэри Энн.

— Сложно сказать.

Он старательно задумался, как бы перебирая в уме города, места и штаты.

— Наверное, в Нью-Йорк или Сан-Франциско. В Лос-Анджелес я бы не поехал. Несмотря на свои размеры, по сути это небольшой городок. Там, конечно, очень неформальная атмосфера; люди ходят по улице в шортах.

— Я слышала, — отозвалась она.

— И климат там хороший. Все эти разговоры про смог — по большей части пропаганда. Там тепло и просторно, зато городской транспорт работает ужасно. Если бы ты переехала туда, тебе пришлось бы купить машину. — Он глотнул кофе. — Ты никогда об этом не думала?

— Нет, — сказала она.

— Ты умеешь водить?

— Нет, даже не задумывалась об этом.

— Кто-то мне говорил, что машины там на двести-триста долларов дешевле. У нас на них очень большой спрос.

Она вроде бы чуть-чуть ожила.

— А за сколько можно научиться водить?

Шиллинг стал считать.

— Зависит от человека. На твоем месте я бы пошел в обычную автошколу. Две-три недели. Получишь права, а дальше можно практиковаться самостоятельно. В том, чтобы иметь свою машину, есть масса плюсов. Ты ни от кого не зависишь; можешь взять и поехать, куда и когда тебе захочется. Поздно ночью… по пустым улицам. Когда у меня бессонница, я иногда иду и сажусь за руль. А если ты ещё и водишь хорошо — это настоящее удовольствие. Это такой же навык, как и все прочие; если уж научишься, то навсегда.

— Машины дорого стоят, разве нет?

— Некоторые — да. Тебе имеет смысл — если надумаешь — смотреть на легкие машины, типа купе. Скажем, «Форд» или «Шевроле» пятьдесят первого или пятьдесят третьего года. Небольшой двухдверный «Олдсмобиль» тоже пойдет; можно было бы взять с автоматической коробкой. Вот уж с ней можно повеселиться.

— Мне бы пришлось откладывать, — подумав, ответила она.

— Вот что ты можешь предпринять, — сказал Шиллинг и перестал есть. Она тоже отложила прибор. — Самое главное — решить, чего ты хочешь: выйти замуж и заниматься семьей или выбрать профессию, в которой ты могла бы проявить свои способности — например, медицину, юриспруденцию; может быть, какое-то из коммерческих искусств — рекламу, моду или даже телевидение.

— Ненавижу тряпки, — сказала она, — даже на выкройки смотреть не могу. — Потом добавила: — Я интересовалась медициной. В школе я училась на медсестру.

— А чем ты ещё интересовалась?

— Я думала, что можно было бы… ты будешь смеяться.

— Не буду, — пообещал он.

— Какое-то время я думала стать монашенкой.

Он и не думал смеяться. Он был глубоко встревожен.

— Правда? А сейчас ты об этом думаешь?

— Иногда.

— Не стоит прятаться в тень, — начал он. — Тебе нужно быть активной; быть с людьми, что-то делать. Удалиться от мира и предаться созерцанию — это не твое.

Она кивнула.

— А как насчет искусства? Ты когда-нибудь проходила тест на способности?

— Да, в двенадцатом классе. У меня нашли способности к… — она стала загибать пальцы, — больше всего к ручному труду: машинописи, шитью, работе со всякими вещами.

— К манипуляции предметами, — уточнил он.

— Ещё там было написано, что у меня способности к делопроизводству — ну, к тому, чтоб заполнять и оформлять бумаги, управляться со всякими офисными приборами. Никаких особых творческих талантов — ни в живописи, ни в рисунке, ни в литературе. А вот тест на интеллект я прошла совсем неплохо. На социологии нам задали написать сочинение о том, кем мы хотим стать. Я выбрала профессию социального работника. Я много читала об этом в библиотеке. Я хотела бы помогать людям… Знаешь, трущобы, алкоголизм, преступность… А ещё расизм — на школьном собрании я делала доклад о расовых проблемах. И у меня получилось.

— В большом городе, — сказал Шиллинг, — ты могла бы пойти учиться. Здесь с этим хуже. Местный колледж — это не то. Стэнфорд в Пало-Альто — совсем другое дело. Или даже городской колледж Сан-Франциско. Или университет в Беркли.

— Стэнфорд дорогой. Я как-то узнавала, уже когда заканчивала школу. Но… — голос её затуманился и затих, — из школы я мало что вынесла.

— А тебе и не нужна школа, — сказал он. — Тебе нужно выучиться какой-то профессии. Это будут практические навыки, а не просто факты и теории. То, что станет твоей работой, занятием на всю жизнь.

— А на что я буду жить?

— Можно работать по вечерам. Или по вечерам учиться, а работать днем. В таком городе, как Сан-Франциско, ты сможешь выбирать. Или вот ещё что. Может, ты могла бы получить стипендию. Какие оценки у тебя были в школе?

— В основном четверки.

Шиллинг достал из кармана черный кожаный блокнот и авторучку и принялся расчерчивать лист четкими, крупными штрихами.

— Давай по порядку. Первое, — он сделал запись, — тебе нужно уехать из этого города.

— Да, — согласилась она, глядя на ручку.

Подавшись вперед, она следила за тем, как на бумаге появляются черные линии. Её лицо оставалось застывшим и бесстрастным, и он не мог угадать, что она чувствует. Напряжение не уходило; она так и не расслабилась. Возможно, подумал он, она не расслабится никогда.

— Тебе надо будет где-то жить. Можно снять квартиру с несколькими девушками или с одной соседкой, поселиться в общежитии Ассоциации молодых христианок или найти пансион. Но мне кажется, что тебе лучше жить одной, чтобы дома ты могла оставаться наедине с собой. Тебе нужно какое-то убежище; место, где можно спрятаться.

Он положил ручку.

— Тебе это необходимо. Возможность вырваться. Верно?

— Да, — сказала она.

Он стал писать дальше.

— Можно поискать квартиру на Норт-Бич или в районе Телеграф-Хилл. Или где-нибудь ближе к округу Марин. Или даже в Филморе. Это район цветных; бары и магазины, шум и гам. Или, если хватит денег, можно снять шикарную квартиру в одном из новых пригородов — например, в Стоун-Тауне. Я сам не был, но, говорят, это прямо город будущего.

— Я видела его, — сказала она. — Весь этот город построила какая-то страховая компания. Он стоит на берегу океана.

— Теперь работа, — он глотнул кофе, — я много думал об этом. На мой взгляд, у тебя есть два варианта. Где ты работала раньше? Напомни, пожалуйста.

Мэри Энн повторила:

— Секретарем в приемной кредитного общества. А потом на мебельной фабрике.

— Кем?

— Стенографисткой и машинисткой. Я ненавидела эту работу.

— А потом в телефонной компании?

— Да, — сказала она, — а потом у тебя.

— Не соглашайся на маленькие конторы. Такие, где протирают штаны ещё шесть девочек да посыльный. У тебя два пути. Первый: устроиться на службу к профессионалу с частной практикой — доктору, юристу или архитектору, — в современный офис, где ты сидела бы одна и была бы сама себе хозяйкой. Словом, в одну из этих новомодных приемных со встроенными светильниками и отделкой из стекла и кирпича, чистую и светлую.

— А второй?

— Пойти в большую корпорацию — «Шелл» или Фонд Кайзера.[385] Или даже в Банк Америки. Словом, в крупную фирму, где можно затеряться, но в то же время есть куда расти. Где работают люди разных профессий. Такую большую, что…

Мэри Энн перебила его:

— Может, я смогу устроиться в музыкальный магазин в Сан-Франциско. В «Шерман Клэй», например.

— Да, возможно, — теперь он чувствовал, что чего-то достиг; что, может быть, в итоге ему удастся помочь ей удержаться на поверхности.

Если он поможет ей, если он действительно хочет распутать клубок её отчаяния, то делать это нужно прямо сейчас. Она смотрела на него, вглядывалась в его записи, слушала, что он говорил. Он достучался до неё. Её глаза больше не были остекленевшими от страха; она внимательно и вдумчиво следила за планом, который он выстраивал для неё.

— Видишь, я помогаю тебе составить план, — сказал он.

— Спасибо.

— Это тебя не раздражает?

— Нет, — сказала она.

— Хочешь ещё что-нибудь съесть? У тебя уже все остыло; ещё кофе?

Мэри Энн произнесла:

— Сегодня утром я опоздала… знаешь, из-за чего?

— Из-за чего?

— Я сняла комнату. Перевезла туда свои вещи. А хозяйку отшила.

Он не особенно удивился. Но и не слишком обрадовался. Видимо, это было заметно, потому что Мэри Энн сказала:

— Я верну тебе деньги — те пятьдесят долларов задатка. Прости, Джозеф. Я сразу хотела тебе сказать.

— А как ты перевезла вещи?

— Вызвала такси. В той квартире ничего не осталось, кроме краски и газет.

— Да, — произнес он, — краска.

— Да, в банках и на стенах. — Голос её оживился. — А как ты думал? Что ещё?

— Хорошая комната?

— Нет.

— Прости, — взволнованно сказал он, — но почему?

— Райончик паршивый. Вид на неоновую вывеску и на помойку. Но это как раз то, что мне нужно. Двадцать долларов в месяц. То, что я могу себе позволить.

Шиллинг перевернул страницу своего блокнота.

— Какой там адрес?

— Забыла.

Её глаза вдруг снова стали колючими и пустыми.

— Он у тебя, наверное, где-то записан.

— Может быть. А может, и нет. Дорогу я знаю.

— Это там тебя нашли Бет и Туини?

— Да.

Значит, подумал он, это в цветном районе. Возможно, она нашла комнату через знакомых в «Корольке». Скорей всего, через хозяина.

— И как туда идти?

— Нет, — ответила она.

— Что «нет»?

— Я не скажу тебе, где это.

Он ошибся. Он слишком на неё надавил.

— Хорошо, — согласился он, убирая блокнот, — не хочешь, не говори.

— И я ухожу.

— Из магазина?

— Я увольняюсь.

Он благоразумно кивнул.

— Хорошо. Как скажешь.

С этим он уже смирился. Он знал, что это неизбежно и ему придется это пережить.

— А как быть с деньгами?

— Денег у меня достаточно, — сказала она.

— Я дам тебе столько, сколько понадобится, — заверил Шиллинг. — На несколько месяцев вперед. Столько, чтобы хватило и на переезд, и на обустройство.

Она испуганно смотрела на него.

— Я попробую найти тебе подходящую работу, — продолжал он, — но в этом от меня проку мало. Я много лет не был в этих краях и растерял все контакты. Впрочем, я знаю кое-кого из оптовиков. Тут я ещё мог бы попытаться. И ты можешь поговорить с Сидом Хезелем. Возможно, он поможет тебе по старой дружбе. Тебе в любом случае стоит к нему заглянуть, если ты туда поедешь.

— Я поеду в другое место.

— На восток?

— Нет, — она учащенно дышала, — не спрашивай меня.

Он был так осторожен и всё-таки довел её до этого. Значит, у него ничего не получилось. Он не сумел ей помочь. Теперь он мог только стараться вести себя так, чтобы не навредить ещё больше.

Именно теперь, вдруг понял он, один штрих мастера, один верный ход мог бы все изменить, привести к решению, которое бы все прояснило. Но у него не было этого хода. Он сидел в полуметре от неё, он мог к ней прикоснуться, но ничего не мог поделать. Все его знания, вся мудрость и понимание, накопленные во многих странах за долгие годы, — все это было бесполезно. До этой тоненькой, напуганной провинциальной девочки было не достучаться.

— Дело твое, — сказал он.

— Какое?

— Боюсь, я не смогу тебе помочь. Прости.

— А я и не хочу, чтоб мне помогали, — сказала она, — я просто хочу, чтобы меня все оставили в покое.

— Мэри Энн…

Она сложила руки на столе. На клетчатой скатерти они казались ещё белее.

— Я люблю тебя, — промолвил он и протянул ей руку…

…Но она отпрянула. Его рука, словно живое существо, подбиралась к ней, нащупывала её. Она смотрела как зачарованная. Рука была уже совсем близко, а старик все бормотал что-то бессмысленное и напыщенное.

Когда его пальцы сомкнулись на её коже, Мэри Энн пнула его по лодыжке острым носком туфли и в ту же секунду рванула назад, как можно дальше от стола. Кофе закружился и расплескался через край, а чашка упала набок, забрызгав ей юбку и ногу.

Сидящий напротив Джозеф Шиллинг сдавленно вскрикнул от боли; он нагнулся и ощупывал ушибленную ногу. По лицу видно было, что ему очень больно.

Какое-то мгновение она стояла поодаль, тяжело дыша, а потом развернулась и пошла прочь от стола. В голове её было пусто — ни мыслей, ни напряжения, только огни свечей, силуэт официанта да взгляды посетителей. Её как будто окружил густой, не пропускающий звуков туман. Люди вокруг, любопытствующие зеваки, казались уродливыми рыбьими мордами, которые раздувались, заполняя собой всю комнату. Ей было холодно. Очень холодно. В неё словно бы пробралось и обустраивалось внутри какое-то тупое безразличие; она с огромным усилием встряхнула головой, посмотрела вокруг и увидела, куда дошла.

Она была в самом углу ресторана, а рядом стоял одинокий стул. С прямой спинкой, покрытый лаком, блестящий, отставленный подальше от остальных. Она села и сложила руки на коленях. Отсюда ей был виден весь зал. Она была здесь зрителем. А там, вдалеке, корчилась за столом жалкая, сморщенная, скукоженная фигурка; то был Джозеф Шиллинг. Он не пошел за ней.

Джозеф Шиллинг остался за столом. Он не пошел за ней и теперь старался не смотреть в её сторону. В ресторане все успокоилось: завсегдатаи ели, официант сновал туда-сюда. Открылись и захлопнулись двери кухни; поварята, звеня посудой, потащили тележку к выходу.

Возле кассы стояла, собираясь уходить, молодая пара. Мужчина надевал пальто, его жена поправляла шляпку перед зеркалом. Двое детей, мальчик и девочка, оба лет девяти, спускались по лестнице к парковке.

Поднявшись на ноги, Джозеф Шиллинг подошел к ним.

— Простите, пожалуйста, — произнес он хриплым неровным голосом, — вы ведь в город едете?

Мужчина с сомнением взглянул на него.

— Да, в город.

— Можно попросить вас об одолжении? — продолжил он. — Видите ту девушку в углу?

Он не стал указывать на неё, не пошевелился и даже не взглянул в её сторону. Мужчина её уже видел и теперь лишь слегка обернулся.

— Не могли бы вы её подвезти? Я был бы вам очень признателен.

Подошла жена.

— Та девушка? — спросила она. — Вы хотите, чтобы мы взяли её с собой? А с ней все в порядке? Она не больна?

— Нет, — уверил её Шиллинг. — С ней все в порядке. Вас это не слишком затруднит?

— Да нет, наверное, — сказал муж, обмениваясь взглядом с женой. — Что скажешь?

Жена, ничего не ответив, подошла к Мэри Энн, наклонилась и заговорила с ней. Шиллинг стоял рядом с мужчиной, оба молчали. Наконец Мэри Энн встала, и женщины вдвоем вышли из ресторана.

— Спасибо, — сказал Шиллинг.

— Не за что, — ответил мужчина и зашагал за своим семейством; он был озадачен, но не протестовал.

Джозеф Шиллинг оплатил счет и по пустой парковке прошел к «Доджу». Он завел машину и посмотрел, не видно ли молодой пары, их детей и Мэри Энн, но их уже и след простыл.

И он поехал в город один.


Глава 19 | Избранные произведения. II том | Глава 21



Loading...