home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 6

— Никогда раньше не пил алкоголя, — сказал Ник, когда они сели за стол друг против друга. Его охватило какое-то поразительно странное чувство. — Все время читаешь в газетах, что люди от этого становятся одержимыми, подвергаются полной деградации личности, поражается их мозг. По сути…

— Просто запугивание, — сказал Дзета. — Впрочем, верно, поначалу тебе не следует торопиться. Пей не спеша; пусть оно там уляжется.

— А какое наказание следует за распитие спиртного? — спросил Ник. Он вдруг обнаружил, что ему стало трудно выговаривать слова.

— Год. Окончательно, без возможности досрочного освобождения.

— И дело стоит того? — Комната вокруг него стала казаться нереальной; она потеряла свою вещественность, свою конкретность. — А разве не формируется привыкание? В газетах пишут, что, один раз попробовав, человек уже никогда…

— Да пей ты пиво, — прервал его Дзета; он отхлебнул из своего бокала, опорожняя его без видимых трудностей.

— Знаешь, — пробормотал Ник, — что скажет Клео насчет того, что я выпил?

— Жены все такие.

— Не думаю. Это она такая, а некоторые не такие.

— Да нет, все они такие.

— Почему?

— А потому, — ответил Дзета, — что муж для них — только источник материальных средств. — Он рыгнул, скроил гримасу и откинулся на спинку вращающегося стула, зажав в здоровенной ручище бутылку пива. — Для них… ну вот, смотри. Скажем, у тебя есть какая-то машина — какой-нибудь хитрый, замысловатый механизм, который приносит тебе кучу юксов, если работает как следует. Теперь предположим, что этот механизм…

— И что, жены действительно так относятся к мужьям?

— Точно. — Дзета снова рыгнул, кивнул и передал Нику бутылку пива.

— Но это же не по-человечески, — сказал Ник.

— Точно. Клянусь твоей багрово — зеленой жопой — так оно и есть.

— Я думаю, что Клео беспокоится обо мне потому, что её отец умер, когда она была ещё совсем маленькой. Она боится, что все мужчины… — Он искал нужное слово, но не мог его найти; его мыслительные процессы были теперь сбивчивыми, туманными и необычными. Он никогда раньше не испытывал ничего подобного, и это напугало его.

— Да не беспокойся, — сказал Дзета.

— Я думаю, Клео какая-то пресная, — пробормотал Ник.

— Пресная? Что значит «пресная»?

— Пустая. — Он махнул рукой. — Или, я хотел сказать, пассивная.

— Женщины и должны быть пассивными.

— Но это служит помехой… — Он споткнулся на этом слове и почувствовал, что краснеет от смущения. — Это служит помехой их взрослению.

Дзета наклонился к нему.

— Ты все это говоришь потому, что боишься, что она тебя не одобрит. Ты говоришь, что она «пассивная», но ведь теперь-то, в этом случае, тебе как раз это и нужно. Ты хочешь, чтобы она шла ещё дальше; то есть одобряла то, что ты делаешь. Но зачем вообще ей рассказывать? Почему она должна об этом знать?

— Я всегда ей все рассказываю.

— Зачем? — громогласно вопросил Дзета.

— Я обязан так поступать, — ответил Ник.

— Когда мы допьем это пиво, — сказал Дзета, — мы с тобой кое-куда смотаемся. Где, если нам повезёт, мы сможем подобрать кое-какой материал.

— Ты имеешь в виду материал о Низших Людях? — спросил Ник и почувствовал, как в груди у него похолодело; он понял, что его затягивают в опасное предприятие. — У меня уже есть брошюра, которую один мой знакомый расценивает как… — Он замолчал, не сумев выстроить фразу. — Я вообще не собираюсь рисковать.

— Ты уже рискуешь.

— Но этого достаточно, — сказал Ник. — Вполне. Сидеть здесь, пить пиво и разговаривать, как мы разговариваем.

— Только один разговор имеет значение, — заявил Дзета. — Тот разговор, который ведет Эрик Кордон. Настоящий материал; не те поделки, что передаются на улице с рук на руки, а то, что на самом деле говорит, вся суть. Я ничего не хочу тебе говорить: я хочу, чтобы он сказал это тебе. Через одну из своих брошюр. И я знаю, где мы можем её подобрать. — Он встал из-за стола. — Я говорю не о «словах Эрика Кордона». Я говорю о подлинных словах Эрика Кордона, о его иносказаниях и предостережениях, о планах, известных только настоящим членам мира свободных людей. Низким Людям в подлинном смысле, действительном смысле.

— Я не хотел бы делать ничего, что не одобрила бы Клео, — сказал Ник. — Муж и жена должны быть честны друг с другом; если я займусь этим…

— Если она не одобрит — найди себе другую жену, которая одобрит.

— Ты серьезно? — спросил Ник; голова его к тому времени так затуманилась, что он даже не мог понять, серьезен ли Дзета. И действительно ли он имеет в виду именно то, что говорит, — не важно, прав он или нет. — Ты хочешь сказать, что это могло бы разделить нас? — спросил он.

— Это уже разрушило множество браков. В любом случае, разве ты так уж с ней счастлив? Ты же сам сказал, что она «пресная». Это твои слова. Это сказал ты, а не я.

— Это все от спиртного, — пробормотал Ник.

— Конечно, от спиртного, «in vino veritas», — сказал Дзета и ухмыльнулся, показав коричневатые зубы. — Так на латыни; а значит это…

— Я знаю, что это значит, — перебил Ник; теперь он почувствовал злобу, но не мог понять, к кому. К Дзете? «Нет, — подумал он, — к Клео. Я знаю, как она бы к этому отнеслась: «Мы не должны накликать на себя беду. Нас отправят в лагерь для интернированных на Луну, в один из этих ужасных трудовых лагерей». — А что важнее? — спросил он у Дзеты. — Ведь и ты женат; у тебя жена и двое детей. Чувствуешь ли ты ответствен… — Язык снова отказался ему повиноваться. — Чему ты больше предан? Семье? Или политической деятельности?

— Людям в целом, — ответил Дзета. Он задрал голову, поднес ко рту бутылку и допил остатки пива. Затем он резко, со стуком поставил бутылку на стол. — Давай-ка двигаться, — сказал он Нику. — Знаешь, как в Библии: «Познаете вы истину, и истина освободит вас».

— Освободит? — переспросил Ник, тоже вставая — и находя это для себя затруднительным. — Вот уж это брошюры Кордона вряд ли с нами сделают. Какой-нибудь легавый разузнает наши имена, выяснит, что мы покупаем кордонитскую литературу, и тогда…

— Если все время искать легавых, — съязвил Дзета, — то как тогда вообще жить? Я видел сотни людей, которые покупают и продают брошюры, иногда на тысячи юксов за один заход, и… — он сделал паузу, — иногда сыщики действительно до них докапываются. Или какой-нибудь легавый заприметит тебя, когда ты передаешь несколько юксов торговцу. А затем, как ты говоришь, следует тюрьма на Луне. Но ты должен идти на риск. Жизнь сама по себе уже риск. Ты спрашиваешь себя: «Стоит ли игра свеч?» — и отвечаешь: «Да, стоит». Стоит, будь она проклята. — Он надел пальто, открыл дверь конторы и вышел на солнце.

Ник, видя, что Дзета не оглядывается, после продолжительной паузы неторопливо последовал за ним. Он догнал его у припаркованного скиба Дзеты.

— Думаю, тебе надо начинать присматривать себе другую жену, — сказал Дзета; он открыл дверцу скиба и протиснул свою массу к рычагу управления. Ник, тоже забравшись внутрь, захлопнул дверцу со своей стороны. Дзета ухмыльнулся, поднимая скиб в утреннее небо.

— Тебя это, во всяком случае, не касается, — проворчал Ник.

Дзета не ответил; он сосредоточился на управлении скибом. Повернувшись к Нику, он заявил:

— Сейчас я могу вести как угодно — мы пустые. А вот на обратном пути мы будем с грузом, и ни к чему, чтобы какой-нибудь офидант ПДР опустил нас за неправильный поворот или превышение скорости. Верно?

— Верно, — согласился Ник и почувствовал, как его охватывает леденящий страх. Он уже стал неизбежным — тот путь, которым они следовали; теперь с него было не сойти. «А почему? — спросил он себя. — Я твердо знаю, что должен довести это до конца, но почему? Чтобы показать, что я не боюсь, что какой-нибудь филер вычислит нас? Чтобы показать, что я не под каблуком у жены? По множеству дурацких причин, — подумал он, — а главное — потому что я пью алкоголь, самое опасное вещество — после разве что синильной кислоты, — которое только можно усвоить. Ладно, — подумал он, — будь что будет».

— Чудный денек, — сказал Дзета. — Голубое небо, никаких облаков, за которыми кто-то может прятаться. — Довольный собой, он взмыл вверх; Ник молча съежился в кресле и беспомощно сидел, пока скиб плавно двигался вперед.

Остановившись у телефона — автомата, Дзета позвонил; разговор состоял лишь из нескольких малопонятных выражений.

— У него есть? — спросил Дзета. — Он там? Ладно. Ну, порядок. Спасибо. Пока. — Он повесил трубку. — Не нравится мне играть в эти игры, — сказал он. — Когда звонишь по телефону. Можно рассчитывать только на то, что за один день делается столько телефонных звонков, что все им просто не зафиксировать.

— А как же закон Паркинсона? — спросил Ник, пытаясь спрятать свой страх за ложной бравадой. — «Если что-то может произойти…»

Забравшись обратно в скиб, Дзета ответил:

— Этого ещё не произошло.

— Но в конечном итоге…

— В конечном итоге, — заметил Дзета, — смерть до всех нас доберется. — Он запустил двигатель скиба, и они снова круто взмыли вверх.

Вскоре они оказались над обширными жилыми районами города; нахмурившись, Дзета стал вглядываться вниз.

— Все эти чертовы дома похожи, как близнецы, — пробормотал он. — С воздуха их хрен различишь. Но это и хорошо; он спрятался в самой гуще этих десяти миллионов преданно верящих в Уиллиса Грэма, Аномалов, Новых Людей и всю остальную лажу. — Скиб внезапно спикировал. — Вот сюда, — сказал Дзета. — Знаешь, а это пиво меня зацепило — правда зацепило. — Он ухмыльнулся Нику. — А ты похож на чучело совы — твоя голова, кажется, может сделать полный оборот вокруг шеи. — Он захохотал.

Они опустились на крышу, на посадочную площадку. Кряхтя, Дзета выбрался из скиба; Ник выбрался тоже, и они направились к лифту. Понизив голос, Дзета сказал:

— Если нас остановят офиданты и спросят, что мы здесь делаем, мы скажем, что хотим отдать одному парню ключи от скиба, которые мы забыли отдать ему, когда ставили на прикол его скиб.

— Но это же ерунда, — возразил Ник.

— Почему ерунда?

— Потому что если бы у нас были ключи от его скиба, он не смог бы вернуться сюда.

— Хорошо, мы скажем, что это второй набор ключей, который он просил нас заказать для него — точнее, для его жены.

На пятидесятом этаже лифт остановился; они прошли по устланному коврами коридору, никого не встретив. Потом Дзета внезапно замедлил шаг, быстро огляделся по сторонам и постучал в дверь.

Дверь отворилась. За ней стояла девушка — невысокая и черноволосая, с каким-то странным, хулиганистым обаянием; с курносым носом, чувственными губами, элегантным овалом лица. От неё веяло женской магией; Ник сразу же это уловил. «Её улыбка вспыхивает, — подумал он, — освещает все её лицо, пробуждая его к жизни».

Дзета, похоже, был не слишком рад видеть её.

— А где Дэнни? — спросил он негромко, но внятно.

— Входите. — Она растворила дверь. — Он скоро будет.

Несколько обеспокоенный, Дзета вошел, жестом показав Нику следовать за ним. Он не стал представлять их с девушкой друг другу, а вместо этого прошел через гостиную прямо в ванную комнатушку, затем в отгороженный закуток гостиной, служивший кухней, прокрадываясь, как большая кошка.

— Здесь все чисто? — вдруг спросил он.

— Да, — кивнула девушка. Она взглянула снизу вверх в лицо Ника. — Я тебя раньше не видела.

— У тебя здесь что-то нечисто, — сказал Дзета; он стоял у мусоропровода, шаря там рукой; внезапно он вынул оттуда пакет, который был прикреплен где-то внутри. — Ну и лопухи вы, ребята.

— Я и не знала, что он там, — резко и твердо ответила девушка. — Все равно, он был закреплен так, что, если бы какая-нибудь ищейка и прорвалась в дверь, мы легко смогли бы сбросить его вниз, и никаких улик бы не осталось.

— А они закупорили бы мусоропровод, — бросил Дзета. — И поймали бы пакет где-нибудь на втором этаже, до того, как он попал бы в печь.

— Меня зовут Чарли, — обращаясь к Нику, сказала девушка.

— Девушка по имени Чарли? — удивился он.

— Шарлотта. — Она протянула руку для пожатия. — Знаешь, а я, кажется, догадалась, кто ты такой. Ты нарезчик протектора у Дзеты в мастерской.

— Да, — кивнул он.

— И тебе нужна подлинная брошюра? А платить за неё будешь ты или Дзета? Ведь Дэнни больше не намерен отпускать в кредит; ему нужны юксы.

— Заплачу я, — сказал Дзета. — По крайней мере, на этот раз.

— Они всегда так делают, — заметила Чарли. — Первая брошюра бесплатно; вторая стоит пять юксов; следующая — десять; потом…

Дверь квартиры открылась. Все замерли, затаив дыхание.

За дверью стоял симпатичный парень, представительный, превосходно одетый, со светлыми вьющимися волосами и большими глазами; и все же, несмотря на всю его привлекательность, какое-то напряженное выражение сковывало его лицо, делая его неприятным и жестоким. Он быстро оглядел Дзету, затем Ника — за несколько безмолвных мгновений. Потом он захлопнул за собой дверь. Заперев её на засов, он прошел через комнату к окну, выглянул наружу, постоял там, грызя ноготь большого пальца, — он излучал вокруг себя какие-то зловещие вибрации, словно должно было произойти что-то ужасное, что-то, что разрушило бы весь мир… «Словно, — подумал Ник, — он сам собирается это сделать. Он собирается всех нас избить». Этот парень источал ауру силы, но сила эта была нездоровой; она была какой-то перезревшей, как и его слишком большие темные глаза и вьющиеся волосы. «Дионис из сточных канав этого города, — подумал Ник. — Итак, это торговец. Тот, от кого мы получим подлинные тексты».

— Я заметил твой скиб на крыше, — обращаясь к Дзете, проговорил парень, словно сообщая об обнаружении следов какого-нибудь злодейства. — А это кто такой? — спросил он, кивнув головой в сторону Ника.

— Один мой знакомый, который хочет кое-что купить, — ответил Дзета.

— А, в самом деле? — Этот парень, Дэнни, подошел к Нику и рассмотрел его поближе. Изучил его одежду, лицо…

«Он выносит мне приговор», — понял Ник. Происходил какой-то жуткий поединок, суть которого была ему совершенно неясна.

Внезапно большие, выпученные глаза Дэнни метнулись в сторону — он уставился на кушетку, на лежащую там, завернутую в бумагу, брошюру.

— Я вытащил её из мусоропровода, — сказал Дзета.

— Ну ты, сучка, — проговорил Дэнни, обращаясь к девушке. — Я же тебе сказал, чтобы здесь все было чисто. Ты понимаешь? — Он свирепо уставился на неё; она взглянула на него снизу вверх, губы её были обеспокоенно полураскрыты, а глаза широко распахнулись в тревоге. Резко повернувшись, Дэнни подобрал брошюру, сорвал с неё обертку и пролистал страницы. — Ты получила её от Фреда, — сказал он. — Сколько ты за неё заплатила? Десять юксов? Двенадцать?

— Двенадцать, — ответила Чарли. — Ты псих. Прекрати вести себя так, словно думаешь, что один из нас стукач. Ты видишь стукача в каждом, кого лично…

— Как тебя зовут? — спросил Дэнни у Ника.

— Не говори ему, — сказала Чарли.

Повернувшись к ней, Дэнни замахнулся; она спокойно наблюдала за ним, лицо её было неподвижным и твердым.

— Ну, валяй, — проговорила она. — Ударь меня, и я пну тебя туда, где у тебя до конца дней не заживет.

— Это мой служащий, — сказал Дзета.

— Ну да, — едко произнес Дэнни. — И ты знаешь его всю жизнь. Скажи ещё, что он твой брат.

— Это правда, — ответил Дзета.

— Чем ты занимаешься? — спросил Дэнни у Ника.

— Нарезаю протектор, — ответил Ник.

Дэнни улыбнулся; все его повадки изменились, словно никаких проблем больше не существовало.

— В самом деле? — спросил он и рассмеялся. — Какая работа! Какое призвание! И ты, конечно, получил его по наследству от отца?

— Да, — ответил Ник и ощутил ненависть; все, что он мог сделать, — это спрятать её, и он хотел её спрятать; он чувствовал, что боится Дэнни — возможно, оттого, что вместе с ним в комнате были другие, и ему это от них как бы передалось.

Дэнни протянул ему руку.

— Ладно, нарезчик протектора, значит, ты хочешь купить брошюру на пятак или гривенник? У меня есть и те, и другие. — Он залез под свою кожаную куртку и вытащил пачку брошюр. — Это именно то, что надо, — сказал он. — Все подлинные; я сам знаю парня, который их печатает. Там, в мастерской, я видел настоящую рукопись Кордона.

— Раз уж я плачу, — сказал Дзета, — то пусть будет брошюра за пятак.

— Я предлагаю взять «Этические принципы Настоящего Человека», — сказала Чарли.

— Да-а? — язвительно протянул Дэнни, пристально разглядывая её. Как и раньше, она смело встретила его взгляд, и Ник подумал: «А она ему не уступит. Она способна ему противостоять. Но зачем? — задумался он. — Стоит ли вообще находиться рядом с таким неуравновешенным человеком? Да, — подумал он, — я чувствую его неуравновешенность и неистовство. В любое время, в любую секунду он способен выкинуть все, что угодно. У него амфетаминный склад характера. Вероятно, он принимает большие дозы какого-либо амфетамина — орально или инъекциями. Впрочем, возможно, для того, чтобы заниматься этой работой, он просто вынужден так поступать».

— Я возьму её, — заявил Ник. — Ту, что она предложила.

— Она уже окрутила тебя, — сказал Дэнни. — Как она всегда окручивает всех — каждого мужчину. Она просто дура. Тупая, мелкая шлюха.

— Ты педераст, — бросила Чарли.

— От лесбиянки слышу, — ответил Дэнни.

Дзета достал бумажку в пять юксов и передал её Дэнни; он явно хотел завершить сделку и уйти.

— Я тебя раздражаю? — вдруг спросил Дэнни у Ника.

— Нет, — осторожно ответил Ник.

— Некоторых я раздражаю, — заявил Дэнни.

— Это уж точно, — заметила Чарли. Протянув руку, она взяла у него пачку брошюр, отыскала нужную и вручила её Нику, улыбаясь при этом своей светящейся улыбкой.

«Ей лет шестнадцать, — подумал он, — никак не больше. Дети, играющие в игру жизни и смерти, ненавидящие и дерущиеся, но, вероятно, и оказывающиеся вместе, когда приходит беда. Вражда между этой девушкой и Дэнни, — догадался он, — скрывает глубокую привязанность. Они каким-то образом действовали сообща. Симбиотические отношения, — предположил он, — не слишком привлекательные на вид, но тем не менее неподдельные. Дионис из канавы, — подумал он, — и маленькая, прелестная, упрямая девушка, способная — или только пытающаяся — совладать с ним. Вполне вероятно, ненавидящая его, но в то же время неспособная его покинуть. Потому, наверное, что он привлекателен для неё физически и выглядит в её глазах настоящим мужчиной. Потому что он упрямее её, а она это уважает. Потому что она сама настолько упряма, что знает, чего это стоит».

Но какому же человеку она принадлежит! Растаявшему, как какой-то липкий фрукт в слишком жарком климате; лицо его было мягким, растекшимся — и лишь сверкание глаз оживляло его черты.

«Я должен был бы предположить, — подумал он, — что все это, распространение и продажа произведений Кордона, будет выглядеть благородно, идеалистично. Но это, по-видимому, не так. Работа парня нелегальна; она привлекает тех, кто непринужденно обращается со всякими нелегальными вещами, а такие люди сами по себе представляют определенный тип. Объект торговли их просто не интересует; их интересует сам факт того, что он нелегален, а значит — люди заплатят за него большие, очень большие деньги».

— Ты уверена, что теперь здесь все чисто? — спросил Дэнни у девушки. — Знаешь, я ведь здесь живу; я бываю здесь по десять часов в день. Если здесь что-нибудь найдут… — Он крадучись ходил по комнате, напоминая своими повадками какого-то зверя: гнетущая подозрительность, помноженная на ненависть.

Внезапно он подобрал напольную лампу. Он осмотрел её, затем достал из кармана монету, открутил три винта, и пластинка основания лампы упала ему на ладонь. А затем из полой рукоятки вывалились три свернутых в трубку брошюры.

Дэнни повернулся к стоявшей неподвижно девушке; лицо её было спокойно — внешне, во всяком случае; впрочем, Ник заметил, как губы её плотно сжались, словно она готовилась к чему-то.

Замахнувшись правой рукой, Дэнни ударил её — метил в глаз, но промазал. Она сумела увернуться, хотя и не совсем удачно — удар пришелся ей в голову, над ухом. И тут она с удивительным проворством схватила его вытянутую руку и, подняв к своему лицу его кисть, впилась в неё зубами — глубоко, в самое мясо. Дэнни завопил, молотя её свободной рукой, пытаясь вырвать кисть из её зубов.

— Помогите мне! — крикнул он Дзете и Нику.

Ник, понятия не имевший, что делать, направился было к девушке, слушая собственное бормотание: он уговаривал её отпустить Дэнни, втолковывая ей, что она может прокусить нерв и тогда рука останется парализованной. Дзета, однако, просто схватил её за подбородок, надавил толстыми, в темных пятнах, пальцами на суставы и раскрыл ей челюсти; Дэнни тут же отдернул руку и стал рассматривать укушенное место; теперь он казался ошеломленным, но скоро, очень скоро, лицо его снова запылало яростью. И на этот раз какой-то убийственной яростью; глаза его выпучились так, что, казалось, вот-вот выпрыгнут из глазниц. Он нагнулся, поднял лампу и занес её над головой Чарли.

Тяжело дыша, Дзета схватил его; он держал парня могучим захватом и одновременно, задыхаясь, кричал Нику:

— Забери её отсюда. Увези её куда-нибудь, где он её не найдет. Ты что, не видишь? Он же алкоголик. Они способны на все. Уходи!

В каком-то трансе Ник взял девушку за руку и быстро вывел из квартиры.

— Можешь взять мой скиб, — задыхаясь, выпалил ему вслед Дзета.

— Ладно, — ответил Ник; он повел девушку вперед, к лифту, — она шла, не сопротивляясь, маленькая и легкая.

— Нам лучше бегом добраться до крыши, — сказала Чарли. Она казалась спокойной, улыбаясь ему своей светящейся улыбкой, которая делала таким невообразимо прелестным её лицом.

— Ты боишься его? — спросил Ник, когда они ступили на эскалатор и бросились вверх по нему, перепрыгивая через ступеньки. Он все ещё держал её за руку, а она по-прежнему ухитрялась не отставать от него. Гибкая и воздушная, она обладала какой-то свойственной лишь животным стремительностью и в то же время почти сверхъестественной плавностью движений. «Как лань», — подумал он, пока они продолжали подниматься.

Далеко внизу под ними на эскалатор вбежал Дэнни.

— Стойте! — завопил он дрожащим от возбуждения голосом. — Мне надо добраться до больницы, чтобы там осмотрели укус. Довезите меня до больницы!

— Он всегда так говорит, — невозмутимо объяснила Чарли, равнодушно воспринявшая жалобный вой парня. — Не обращай на него внимания — будем надеяться, что он нас не догонит.

— Он что, часто так с тобой поступает? — задыхаясь, спросил Ник, когда они добрались до посадочной площадки на крыше и пустились бежать к припаркованному скибу Дзеты.

— Он знает, чем я на это отвечу, — сказала Чарли. — Ты видел, что я сделала — я укусила его, а он не выносит, когда его кусают. Тебя никогда не кусал взрослый человек? И ты никогда не думал, какие при этом бывают ощущения? А я могу сделать ещё кое-что: я встаю у стены, плотно прижавшись к ней спиной и разведя руки в стороны, — и я пинаю, обеими ногами. Как-нибудь я обязательно тебе это покажу. Только запомни: никогда не трогай меня, если я не хочу, чтобы меня трогали. Никому не удастся сделать это и уйти просто так.

Ник помог ей забраться в скиб, обежал его кругом и скользнул к рычагу управления со стороны водителя. Он запустил мотор, и тут у выхода с эскалатора появился запыхавшийся Дэнни. Увидев его, Чарли захохотала от восторга — девчоночьим смехом; она закрывала обеими руками рот и раскачивалась из стороны в сторону; глаза её сияли.

— Ох ты, Боже мой, — выдохнула она. — Как он зол! И ничего не может поделать. Вперед!

Нажав на силовую кнопку, Ник снялся с места; их скиб, такой старый и потрепанный на вид, имел модифицированный мотор, который Дзета собрал своими руками; он усовершенствовал буквально каждую движущую часть. Так что на своем скибе Дэнни никогда бы их не догнал. Если он, конечно, тоже не модифицировал свой скиб.

— Что ты можешь сказать о его скибе? — спросил Ник у Чарли, которая сидела, аккуратно приглаживая волосы и приводя себя в порядок. — Нет ли у него…

— Дэнни не может заниматься ничем, что требует ручного труда. Очень ему не нравится пачкать руки. Но у него «Шеллингберг-8», с мотором Б-3. Так что он может летать очень быстро. Иногда, если нет другого движения — например, поздно ночью, — он разгоняется до всех пятидесяти.

— Нет проблем, — сказал Ник. — Эта старая погремушка разгоняется до семидесяти или даже до семидесяти пяти. Если, конечно, верить Дзете. — Скиб стремительно двигался, то сливаясь с утренним потоком движения, то выходя из него. — Я сброшу его с хвоста, — заявил Ник. Позади он заметил ярко-пурпурный «Шеллингберг». — Это он? — спросил он у Чарли.

Она посмотрела, обернувшись, и ответила:

— Да, это он. У Дэнни единственный пурпурный «Шеллингберг-8» во всех Соединенных Штатах.

— Я заберусь в движение, где погуще, — сказал Ник и стал спускаться к уровню, заполненному скибами, рассчитанными на короткий полет. Как только он сел на хвост одному из скибов, два других безобидных скиба тут же пристроились за ним. — А здесь я поверну, — сообщил он, когда справа, раскачиваясь, появился воздушный шар с надписью: «Хастингс-авеню». Он свернул, оказавшись — как и рассчитывал — полностью скрытым в рядах медленно двигавшихся скибов, искавших место для парковки. Большинством из них управляли женщины, отправившиеся за покупками.

Никаких признаков пурпурного «Шеллингберга–8». Он огляделся по сторонам, пытаясь найти его.

— Ты от него оторвался, — констатировала Чарли. — Он полагается на скорость — только где-нибудь в стороне от движения, — добавила она, — как ему показалось, с восторгом. — Он слишком нетерпелив; здесь он никогда не ездит.

— И что он теперь, по-твоему, сделает? — спросил Ник.

— Сдастся. В любом случае, от этого сумасшествия он оправится суток через двое. Но ещё примерно сорок восемь часов он будет смертельно опасен. Вообще-то с моей стороны действительно очень глупо было прятать брошюры в лампе; здесь он прав. Но мне по-прежнему не нравится, когда меня бьют. — Она задумчиво потерла то место над ухом, куда он её ударил. — Он больно бьет, — сказала она. — Но не выносит, когда ему дают отпор; я слишком мала, чтобы толком его ударить — так, чтобы это подействовало, — но ты видел, как я кусаюсь.

— Да уж, — отозвался он. — Это был укус столетия. — Он не хотел продолжать эту тему.

— Очень мило с твоей стороны, — сказала Чарли. — Ты совершенно посторонний человек и так помогаешь мне — хотя совсем меня не знаешь. Ты даже не знаешь моей фамилии.

— Меня вполне устраивает Чарли, — ответил он. Это, похоже, удовлетворило её.

— Но я не слышала твоего имени, — сказала девушка.

— Ник Эпплтон.

Она засмеялась своим булькающим смехом, прикрывая пальцами рот.

— Это имя мог бы носить какой-нибудь литературный персонаж. «Ник Эпплтон». А может быть, частный сыщик. Или один из телеведущих.

— Это имя указывает на компетентность, — сказал Ник.

— Ну, ты действительно компетентен, — согласилась она. — Я имею в виду, что ты вытащил нас — меня — оттуда. Спасибо.

— Где ты собираешься провести следующие сорок восемь часов? — спросил Ник. — Пока он не остынет.

— У меня есть другая квартира; ею мы тоже пользуемся. Мы переправляем товар с одной квартиры на другую — на тот случай, если на нас будет выписан ОА-ордер. Обыск и арест, как тебе известно. Но они нас не подозревают. У родителей Дэнни куча денег и много разных связей; как-то раз, когда вокруг нас стала околачиваться ищейка, один высокий чин из ПДР, друг Дэнниного папы, позвонил куда надо, чтобы от нас отстали. Это был единственный случай, когда у нас возникли проблемы.

— Не думаю, что тебе следует идти на эту квартиру, — сказал Ник.

— Это почему? Там все мои вещи.

— Отправляйся туда, где он тебя не найдет. Он может убить тебя. — Ник читал разные статьи об изменениях личности, которым подвергаются алкоголики. О том, сколько звериной ярости зачастую выплескивается наружу, о фактически патологической структуре личности, о быстро прогрессирующей мании и неистовой параноидальной подозрительности. Ну вот, теперь-то он сам столкнулся с этим, увидел алкоголика. И ему это не понравилось. Нет ничего удивительного в том, что власти признали это противозаконным — действительно противозаконным: если им удавалось изловить алкоголика, то обычно он на всю оставшуюся жизнь оказывался в психодидактическом рабочем лагере. Или пока он не был в состоянии нанять какого-нибудь крупного юриста, который в свою очередь мог бы оплатить дорогостоящее индивидуальное тестирование, ставящее целью доказать, что период пристрастия к алкоголю закончился. Но на самом деле он, конечно, никогда не заканчивался. Одержимый алкоголем оставался таковым навсегда — несмотря на операцию Плата на промежуточном мозге, области мозга, контролирующей оральные потребности.

— Если он будет меня убивать, — сказала Чарли, — то и я убью его. А вообще-то он напуган куда больше меня. У него куча всяких страхов; почти все, что он делает, делается от страха — или, я бы сказала, в панике. Он все время находится в какой-то истерической панике.

— А что, если бы он не пил?

— Он все равно был бы напуган; потому и пьет… Но не впадает в бешенство, пока не напьется; он просто хочет куда-нибудь убежать и спрятаться. Но этого он не может сделать — потому что думает, что люди наблюдают за ним и понимают, что он торговец, — и тогда он пьет; потом все это и происходит.

— Но ведь когда он пьет, — сказал Ник, — он привлекает к себе внимание; а это как раз и есть то, чего он пытается избежать. Разве не так?

— Может быть, и нет. Может быть, он хочет, чтобы его поймали. Он ведь и палец о палец не ударил, чтобы чем-нибудь заняться до того, как начал торговать книжками, брошюрами и микрокассетами; его всегда обеспечивала семья. А теперь он пользуется доверчи… — как это говорится?

— Доверчивостью, — подсказал Ник.

— Это значит — когда ты хочешь верить?

— Да. — Смысл был примерно тот.

— Ну вот, он пользуется доверчивостью людей, поскольку они — очень многие из них — слепо верят в Провони, понимаешь? В то, что он вернется. Во всю эту лажу, которую ты в избытке найдешь у Кордона.

Ник недоверчиво спросил:

— Ты хочешь сказать, что вы — те, кто торгует произведениями Кордона, те, кто продает их…

— Мы не обязаны в это верить. Разве тот, кто продает кому-нибудь бутылку спиртного, обязательно сам должен быть алкоголиком?

Эта логика, во всей своей строгости, поразила его.

— Значит, это только из-за денег, — заключил он. — Вероятно, ты и не читала, что там, в этих брошюрах; ты знаешь их только по названиям. Как служащий на торговом складе.

— Кое-что я читала. — Она повернулась к нему, по-прежнему потирая лоб. — О Господи, у меня разболелась голова. У тебя дома нет чего-нибудь вроде дарвона или кодеина?


Глава 5 | Избранные произведения. II том | Глава 7



Loading...