home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 27

В самой середине комнаты сидел Эймос Айлд, его огромная голова удерживалась в равновесии с помощью воротника с металлическими штырями. Он окружил себя самыми разными предметами: дыроколами, ручками, пресс-папье, линейками, стиральными резинками, листами бумаги, картона, журналами, рефератами… Из журналов он повырывал страницы, скомкал их и разбросал по всей комнате. Сейчас же он что-то рисовал на клочке бумаги.

Ник подошел к нему. Человечки из палочек, огромное кольцо на небе, изображавшее солнце.

— А этим людям нравится солнце? — спросил он у Эймоса Айлда.

— Оно делает их теплыми, — ответил Айлд.

— Поэтому они выходят под его лучи?

— Да. — Теперь Эймос Айлд рисовал на другом клочке — тот ему уже надоел. Получилось что-то похожее на животное.

— Лошадь? — попытался угадать Ник. — Собака? У него четыре ноги — это медведь? Кошка?

— Это я, — ответил Эймос Айлд.

Сердце Ника Эпплтона сжалось от боли.

— У меня есть нора, — сообщил Айлд, рисуя в самом низу коричневым карандашом неровный, сплющенный круг. — Она там. — Он ткнул своим длинным пальцем в сплющенный коричневый круг. — Я забираюсь туда, когда идет дождь. И сохраняю тепло.

— Мы сделаем тебе нору, — пообещал Ник. — Точно как эта.

Улыбаясь, Эймос Айлд скомкал рисунок.

— А кем ты собираешься стать, — спросил Ник, — когда вырастешь?

— Я взрослый, — ответил Айлд.

— Тогда чем же ты занимаешься?

Айлд заколебался. Затем он сказал:

— Я строю всякое. Вот смотрите. — Он встал с пола, голова его угрожающе раскачивалась… «Господи, — ужаснулся Ник, — она же сломает ему позвоночник». Айлд с гордостью показал Нику сооруженную им из линеек и пресс-папье конструкцию.

— Замечательно, — похвалил Ник.

— Если убрать один груз, — сказал Айлд, — все рухнет. — Озорное выражение появилось на его лице. — Я думаю убрать какую-нибудь деталь.

— Но ведь ты не хочешь, чтобы все рухнуло.

Возвышаясь над Ником со своей громадной головой и её замысловатой поддержкой, Эймос Айлд спросил:

— А вы чем занимаетесь?

— Я нарезчик протектора, — ответил Ник. — На шинах.

— А шина — это такое в скибе, которое все крутится и крутится?

— Верно, — подтвердил Ник. — Скиб на это приземляется. На них, точнее.

— А я смог бы так когда-нибудь? Смог бы я стать… — Айлд замялся.

— Нарезчиком протектора, — терпеливо подсказал Ник. Он чувствовал себя спокойно. — Это очень плохое занятие. Не думаю, что оно понравилось бы тебе.

— Почему?

— Потому что, видишь ли, на шинах есть такие канавки… и ты все углубляешь их — и кажется, что там больше резины, чем на самом деле, — но ведь у того, кто купит такую шину, она может лопнуть. Тогда он попадет в аварию и тоже поранится.

— Вы поранились, — сказал Айлд.

— У меня сломана рука.

— Тогда вам должно быть больно.

— Не так уж. Она парализована. Я ещё немного в шоке.

Дверь отворилась, и один из черных полицейских заглянул в комнату — его узкие глаза оценивали ситуацию.

— Ты не принес бы мне таблетку морфина из амбулатории? — попросил его Ник. — Моя рука… — Он указал на неё.

— Ладно, кореш, — отозвался полицейский и прикрыл дверь.

— Должно быть, она действительно очень болит, — сказал Эймос Айлд.

— Не так уж сильно. Пусть тебя это не беспокоит.

— А как вас зовут?

— Мистер Эпплтон. Ник Эпплтон. Зови меня Ник, а я буду звать тебя Эймос.

— Нет, — сказал Эймос Айлд. — Мы пока не настолько хорошо знаем друг друга. Я буду звать вас мистер Эпплтон, а вы зовите меня мистер Айлд. Знаете, мне тридцать четыре года. А в следующем месяце исполнится тридцать пять.

— И вы получите множество подарков, — подхватил Ник.

— Я хочу только одного, — сказал Айлд. — Я хочу… — Он вдруг замолчал. — У меня в голове есть какое-то пустое место. Я хочу, чтобы его там не было. Обычно там не было пустого места.

— Большое Ухо, — спросил Ник. — Вы помните о нем? Как вы его строили?

— О да, — ответил Айлд. — Я это делал. Оно будет слушать каждого, а затем… — он замялся, — мы сможем отправлять людей в лагеря. В лагеря для перемещенных.

— А хорошо ли так делать? — спросил Ник.

— Я… не знаю. — Айлд сжал ладонями виски и зажмурил глаза. — Что такое другие люди? Может быть, и нет никаких других; может, это просто фантазия. Вот вы… может, я вас выдумал. Может быть, я могу заставлять вас делать все, что мне захочется.

— А что вам хочется, чтобы я сделал? — спросил Ник.

— Подхватите меня, — попросил Айлд. — Мне хочется, чтобы меня подхватили… и есть такая игра — вы кружитесь, держа меня за руки. И центробежная сила… — Он запнулся и попробовал по-другому: — Вы делаете так, что я улетаю за горизонт… — Он опять запнулся. — Могли бы вы подхватить меня? — жалобно попросил он, глядя на Ника сверху вниз.

— Я не могу, мистер Айлд, — ответил Ник. — Из-за сломанной руки.

— Все равно благодарю вас, — сказал Эймос Айлд. Задумавшись, он прошаркал к окну комнаты и стал вглядываться в ночное небо. — Звезды, — проговорил он. — Туда летают люди. Мистер Провони отправился туда.

— Да, — подтвердил Ник. — Он безусловно это сделал.

— А мистер Провони хороший человек?

— Он — человек, сделавший то, что необходимо было сделать, — ответил Ник. — Нет, вряд ли он хороший человек — он скверный человек. Но он хотел помочь.

— А это хорошо — помогать?

— Так считает большинство людей, — сказал Ник.

— Мистер Эпплтон, — спросил Эймос Айлд, — а у вас есть мать?

— Нет, она умерла.

— И у меня нет. А у вас есть жена?

— Пожалуй, нет. Уже нет.

— Мистер Эпплтон, а у вас есть подружка?

— Нет, — резко ответил Ник.

— Она умерла?

— Да.

— Совсем недавно?

— Да, — проскрежетал он.

— Вам надо найти себе новую, — сказал Эймос Айлд.

— Правда? — спросил Ник. — Мне так не кажется — по-моему, мне больше никогда не захочется иметь подружку.

— Вам нужна та, которая будет о вас заботиться.

— Та как раз заботилась обо мне. Это убило её.

— Как прекрасно, — сказал Эймос Айлд.

— Почему? — уставился на него Ник.

— Подумайте только, как сильно она любила вас. Представьте, что кто-нибудь вас так сильно любит. Мне хочется, чтобы кто-нибудь так сильно любил меня.

— Так это важно? — спросил Ник. — Значит, все дело в этом, а не во вторжениях инопланетян, разрушении десяти миллионов превосходнейших мозгов, переходе политической власти — всей власти — от какой-то элитной группы…

— Этого я не понимаю, — сказал Эймос Айлд. — Я знаю только, как это прекрасно, когда кто-то вас так сильно любит. А если кто-то вас так сильно любил, то вы несомненно достойны любви, а значит — очень скоро и другие полюбят вас так же, и вы точно так же будете их любить. Понимаете?

— Кажется, да, — ответил Ник.

— Нет ничего выше этого — когда человек отдает свою жизнь за друга, — сказал Айлд. — Хотел бы я это сделать. — Присев на вращающийся стул, он задумался. — Мистер Эпплтон, — спросил он, — а есть ещё такие взрослые, как я?

— В каком смысле как вы? — уклоняясь от ответа, переспросил Ник.

— Которые не могут думать. У кого пустое место вот здесь. — Он приложил ладонь к своему лбу.

— Да, — ответил Ник.

— Полюбил бы меня кто-нибудь из них?

— Да, — кивнул Ник.

Дверь отворилась; за ней стоял черный охранник с таблеткой морфина и бумажным стаканчиком с водой.

— Ещё пять минут, кореш, — сказал охранник, — а потом ты отправляешься в лазарет.

— Спасибо, — поблагодарил Ник, тут же принимая таблетку.

— Земляк, тебе и впрямь очень больно, — заметил охранник. — И вид у тебя такой, будто ты вот-вот свалишься. Получится не очень хорошо для этого малыша… — Он сделал паузу и исправился: — Для мистера Айлда, что он это увидит: он разволнуется, а Грэм не хочет, чтобы его будоражили.

— Для них будут устроены лагеря, — сказал Ник. — Где они смогут общаться на своем уровне. А не будут стараться подражать нам.

Охранник что-то проворчал и закрыл за собой дверь.

— А черный — это цвет смерти? — спросил Айлд.

— Да, верно, — кивнул Ник.

— Значит, они — это смерть?

— Да, — сказал Ник. — Но вам они не повредят.

— Я и не боялся, что они повредят мне; я только подумал, что у вас уже сломана рука и что это, возможно, сделали они.

— Это сделала девушка, — сказал Ник. — Маленькая, курносая подвальная крыса. Девушка, за которую я отдал бы жизнь — только бы всего этого не случилось. Но уже слишком поздно.

— Это ваша подружка, которая умерла?

Он кивнул.

Эймос Айлд взял черный карандаш и стал рисовать. Ник смотрел, как появлялись фигурки из палочек. Мужчина, женщина. И черное животное на четырех ногах, напоминавшее овцу. И черное солнце, черный пейзаж с черными домами и скибами.

— Все черное? — спросил Ник. — Почему?

— Не знаю, — ответил Эймос Айлд.

— Разве это хорошо, что все они черные?

Немного помолчав, Эймос Айлд сказал:

— Сейчас. — Он перечеркнул картинку, затем порвал бумагу на полоски, скомкал их и отбросил в сторону. — Я больше не могу думать, — досадливо пожаловался он.

— Но ведь мы же не совсем черные, правда? — спросил Ник. — Ответьте мне, пожалуйста, а потом можете перестать думать.

— Мне кажется, девушка вся черная. И вы отчасти черный — ваша рука, например, и кое-что внутри вас, — но остальное, мне кажется, нет.

— Спасибо, — сказал Ник, поднимаясь и едва не падая от головокружения. — Пожалуй, теперь я лучше пойду к доктору, — выговорил он. — Я ещё навещу вас.

— Нет, не навестите, — сказал Эймос Айлд.

— Не навещу? Но почему?

— Потому что вы узнали то, что хотели. Вы хотели, чтобы я нарисовал Землю и показал вам, какого она цвета, особенно — черная ли она. — Айлд взял листок бумаги и нарисовал большой круг — зеленым карандашом. — Она живая, — сказал он. И улыбнулся Нику.

Ник прочел:

— «Пусти — я должен уходить туда, где волнами нарциссы, лилии, где бедный фавн лежит под сонною землей — увенчан век его, — но там все мнится мне: выходит он в росе купаться по утрам и растворяется, как дым, пронзенный пением моим».

— Благодарю вас, — сказал Эймос Айлд.

— За что? — удивился Ник.

— За объяснение. — Он стал рисовать другую картинку. Черным карандашом он нарисовал женщину — горизонтально и под землей. — Там могила, — указал он карандашом. — Куда вы должны пойти. Ваша девушка именно там.

— А она услышит меня? — спросил Ник. — Узнает ли она, что я пришел?

— Да, — сказал Эймос Айлд. — Если вы будете петь. Но вы должны будете петь.

Дверь отворилась, и черный охранник позвал;

— Эй, мистер, пойдем-ка. В лазарет.

Ник медлил.

— А должен ли я принести туда нарциссы и лилии? — спросил он у Эймоса Айлда.

— Да, и запомните, что вам обязательно надо позвать её по имени.

— Шарлотта, — сказал Ник.

— Да, — кивнул Эймос Айлд.

— Пойдем, — сказал охранник, положив ему руку на плечо и выводя его из комнаты. — Что толку болтать с малышами?

— С «малышами»? — переспросил Ник. — Вы так собираетесь их называть?

— Ну да, мы вроде бы уже так начали. Они ведь как дети.

— Нет, — сказал Ник, — они совсем не как дети. — «Они как пророки и святые, — подумал он. — Предсказатели, старые мудрецы. Но нам придется заботиться о них — сами они справиться не смогут. Они даже не смогут сами вымыться».

— Ну как, сказал он что-нибудь стоящее? — спросил у него охранник.

— Он сказал, что она услышит меня, — ответил Ник. Они добрались до лазарета.

— Проходи внутрь, — указал охранник. — В эту дверь.

— Спасибо, — поблагодарил Ник. И присоединился к уже ожидающим своей очереди мужчинам и женщинам.

— Ну, — заметил черный охранник, — не слишком много.

— Достаточно, — отозвался Ник.

— Какие они жалкие, правда? — спросил охранник. — Я всегда хотел быть Новым Человеком, но теперь… — Он скривился.

— Уходи, — сказал Ник. — Я хочу спокойно подумать.

Одетый в черное охранник зашагал прочь.

— А ваше имя, сэр? — обратилась к Нику сестра, держа наготове ручку.

— Ник Эпплтон, — ответил он. — Я нарезчик протектора. — Он добавил: — И мне нужно подумать. Может быть, если бы я просто где-нибудь лег…

— Свободных коек нет, сэр, — сообщила сестра. — Но ваша рука… — Она осторожно дотронулась до неё. — Мы можем поправить её.

— Хорошо, — кивнул он. И, прислонившись к ближайшей стенке, стал ждать. А пока ждал, он думал.

Адвокат Гораций Денфельд бодро вошел в приемную канцелярии Председателя Совета Уиллиса Грэма. В руке у него был дипломат, а выражение его лица и даже его походка демонстрировали дальнейшее совершенствование его способности вести дела с позиции силы.

— Будьте любезны, сообщите мистеру Грэму, что я желаю представить ему некоторые дополнительные документы касательно его алиментов и собственности…

Мисс Найт взглянула на него из-за стола и сказала:

— Вы опоздали, консультант.

— Прошу прощения? Вы хотите сказать, что он сейчас занят? Мне придется подождать? — Он сверился со своими наручными часами в бриллиантовой оправе. — Я могу ждать самое большее пятнадцать минут. Будьте любезны уведомить его об этом.

— Его нет, — произнесла мисс Найт, опуская остренький подбородок на переплетенные пальцы — неторопливый, уверенный жест, отмеченный Денфельдом. — Все его личные проблемы — в частности, и ваша с Ирмой… теперь со всем этим покончено.

— Вы имеете в виду, из-за этого вторжения. — Денфельд раздраженно потер ноздрю. — Ну что ж, мы будем преследовать его судебным предписанием, — заявил он, хмурясь и напуская на себя самый свирепый вид. — Куда бы он ни уехал.

— Уиллис Грэм, — сказала мисс Найт, — уехал туда, где его не достанут никакие предписания.

— Вы хотите сказать, что он умер?

— Он просто ушел из нашей жизни. Теперь он вне той Земли, на которой живем мы. Он у своего врага, своего старого врага, — и с тем, кто может стать новым другом. Так, по крайней мере, можно надеяться.

— Мы отыщем его, — пообещал Денфельд.

— Хотите пари? На пятьдесят юксов?

Денфельд заколебался:

— Я…

Мисс Найт вернулась к своей машинке, а затем, на секунду оторвавшись от неё, сказала:

— Всего хорошего, мистер Денфельд.

Денфельд замер у её стола — что-то привлекло его внимание, и затем он потянулся, чтобы взять это: маленькую пластиковую статуэтку, изображавшую человека в мантии. Какое-то время он держал её в руках — мисс Найт попыталась не обращать на него внимания, — но он все стоял, ощупывая статуэтку, разглядывая её внимательно, торжественно. Лицо его приобрело удивленное выражение, словно он ежесекундно подмечал что-то новое в пластиковой фигурке.

— Что это? — спросил он у мисс Найт.

— Статуэтка Бога, — ответила мисс Найт и прервала свое суетливое стрекотание на машинке, разглядывая Денфельда. — У многих такие есть — это же повальное увлечение. Разве вы не видели их раньше?

— А Бог выглядит именно так? — спросил Денфельд.

— Нет, конечно же нет; это ведь только…

— И все же это Бог, — сказал он.

— Ну, вообще-то да. — Она смотрела на него и видела в его взгляде удивление, его сознание сузилось до восприятия одного лишь этого предмета… И тут она поняла: «Ну конечно же, Денфельд — Новый Человек. И я наблюдаю за тем самым процессом — он становится малышом». Встав из-за стола, она попросила:

— Присядьте, пожалуйста, мистер Денфельд. — Она довела его до кушетки и усадила… «Он забыл о своем дипломате, — дошло до неё. — Забыл окончательно и бесповоротно». — Может, мне вам что-нибудь принести? — спросила она, не найдя ничего лучшего и пребывая в затруднении. — Может быть, коки? Или дзиня?

Денфельд глянул на неё широко распахнутыми, полными надежды глазами.

— А можно мне вот это? Чтобы хранить?

— Конечно, — ответила она и почувствовала к нему сострадание. «Ещё один из немногих оставшихся Новых Людей дождался своей очереди, — подумала она. — И где теперь его высокомерие? Где оно у остальных?»

— А Бог может летать? — спросил Денфельд. — Может ли Он раскинуть руки и полететь?

— Да, — кивнула она.

— Когда-нибудь… — Он вдруг замолчал. — Мне кажется, все живые существа будут лететь — или бежать — или хотя бы ползти; кто-то быстро пойдет, как в этой жизни, но большинство будут лететь или ползти. Выше и выше. Непрестанно. Даже слизняки и улитки — они поползут очень медленно, но когда-нибудь они это сделают. Все они в конце концов это сделают — не важно, как медленно они будут ползти. Оставляя позади долгий путь — ведь это должно быть сделано. Вы согласны?

— Да, — ответила она. — Очень длинный путь позади.

— Благодарю вас, — сказал Денфельд.

— За что?

— За то, что вы подарили мне Бога.

— Ну хорошо, — сказала она, и стоически принялась за машинку. В то время как Гораций Денфельд все играл и играл с пластиковой статуэткой. С беспредельностью Бога.


Глава 26 | Избранные произведения. II том | ЛАБИРИНТ СМЕРТИ ( роман)



Loading...