home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Беги, Ясноглазый, беги во всю прыть!

Рожденный бежать

Бекки было хорошо только тогда, когда Крейг куда-нибудь уезжал, а ей самой не нужно было в школу. Вот и то воскресное утро выдалось хорошим – до поры до времени: Бекки с мамой остались дома вдвоём, как три года назад, до того, как они уехали из города и перебрались на вересковые пустоши, за много миль от всех подружек Бекки, от всего, что она знала и любила. Не то чтобы Бекки совсем не нравилось жить в деревне. Наоборот, нравилось, если Крейга не было дома или если удавалось пойти погулять одной. Тогда она скакала верхом на Рыжем по холмам Хай-Мур – почти всегда галопом. А на вершине взбиралась на валуны и стояла там: Бекки любила, когда ветер обдувал лицо.

Это было её место, её валуны, единственное место, где Бекки могла поговорить с отцом и всё-всё ему рассказать. Бекки была уверена, что дух его живёт в здешнем ветре, в самом воздухе, который она вдыхала, в валунах вокруг. Отец жил здесь, он был такой же живой, как дикие пони, как коровы, щипавшие траву, как овцы, бродившие по лужайкам. Летом здесь летали жаворонки и кружили сарычи, зимой ветер трепал ворон. И круглый год Бекки верила, что папа всегда здесь, с ней, всегда её слушает, и это помогало хоть немного унять боль одиночества в сердце. А ещё она именно поэтому обожала возиться с грейхаундами на псарне. Туда всегда можно было уйти и спрятаться от Крейга, к тому же псы тоже были её добрыми друзьями. Они тоже слушали её и понимали.

Всё утро Бекки с мамой вместе работали на псарне, кормили и тренировали грейхаундов, устраивали во дворе фермы лежанки для телят и суягных овец. И ни разу не поссорились – а всё потому, что рядом не было Крейга и они о нём даже не разговаривали. А если Крейга не было и о нём не упоминали, Бекки с мамой прекрасно ладили. Крейг уехал в своём фургоне ещё накануне вечером. Он поехал за очередной собакой, отличным псом, верным чемпионом – так он сказал. Так что Бекки с мамой на некоторое время были предоставлены сами себе. Когда на псарне дел не осталось, они пошли выгребать навоз из стойла Рыжего. Бекки, напевая, посыпала пол соломой, а мама положила сена в кормушку.

– Вот бы ты всегда была такая весёлая и довольная, – сказала мама.

– Была бы, если бы не он, – ответила Бекки.

– Бекки, если бы не он, нас бы здесь не было. Не забывай об этом. Мы с тобой перебрались сюда из убогой комнатёнки, где ванная была размером с почтовую марку, – разве не помнишь? А теперь у нас есть всё – дом, ферма, вересковые пустоши, Рыжий, собаки – всё-всё.

– Значит, я должна сказать спасибо, да? – Бекки почувствовала, что в ней закипает гнев. И постаралась сдержаться. – Мама, нам и раньше, вдвоём, жилось неплохо. Мы ни в чём не нуждались.

– Послушай, Бекки, честное слово, не хочу спорить с тобой, – сказала мама. – Просто мне бы хотелось, чтобы ты сделала над собой усилие и постаралась лучше относиться к Крейгу ради меня. Ведь только он на порог, как ты сразу шмыг за дверь – вы почти и не разговариваете.

– Просто мне нечего ему сказать. – На глаза у Бекки уже навернулись слёзы. – Ничего такого, что ему интересно услышать. Мама, объясни, что тебе от меня надо? Чтобы я рассказала ему, что на самом деле о нём думаю? Правда? «Послушай, Крейг, ты достаёшь мою маму, заставляешь её готовить, убирать, работать на твоей ферме, будто рабыню, да и меня тоже, когда я не в школе, а сам никогда ничего не делаешь. Скажи, Крейг, ты когда последний раз убирал на псарне? А, и вот ещё что: ты почему постоянно меня шпыняешь? То я у тебя „малолетка-скандалистка“, то „неженка“, то „расфуфырилась, как Барби“. Извини, Крейг, но тебе-то какое дело? И вообще, кто дал тебе право мной командовать? Ты, собственно, кто такой? Ты мне не отец».

Она перевела дыхание и немного успокоилась. И продолжила:

– Мама, опомнись! Ты же сама видишь, что он думает только о деньгах, о ставках, о том, как выступят на бегах его грейхаунды. И знаешь что? Он же не любит собак. Более того, он даже не хочет, чтобы я их любила. Постоянно ставит мне палки в колёса. «Не вздумай их гладить», – говорит. «Им вредно, – говорит. – Это бегуны, спортсмены, не пудельки какие-нибудь, не комнатные собачки». Мама, он их просто эксплуатирует, а когда они перестают приносить деньги, перестают побеждать, отдаёт их в приют! Знаешь, мама, я старалась наладить отношения. Серьёзно. И жалею только о том, что вы с ним познакомились. Не понимаю, что ты в нём нашла. Правда не понимаю.

Бекки видела, что в пылу наговорила лишнего, что испортила прекрасный день, что довела маму до слёз и что потом будет ругать себя за то, что опять сделала её несчастной. Однако на этот раз мама, к её удивлению, не заплакала. А глубоко задумалась.

– Ты не понимаешь, – произнесла она наконец. – Он был со мной хорошим и добрым. Нам было весело вместе. А мне так недоставало веселья.

– Мам, но ведь этого хватило ненадолго…

Мама промолчала. Несколько минут она деловито разливала воду по поилкам. А потом продолжила:

– Но ведь всё не так уж плохо, правда, Бекки? У тебя есть собаки. Ты же любишь собак!

– Конечно люблю.

– Вот и хорошо. И ещё мы с тобой есть друг у друга. Как говорится, если судьба дала тебе лимон – сделай лимонад. Помнишь песенку «Не волнуйся, будь счастлив»? – И они вместе принялись её напевать.

Тогда мама Бекки улыбнулась ей, и Бекки почувствовала, как много она хотела сказать этой улыбкой: возможно, кое с чем в тираде Бекки мама была готова согласиться, но пока не могла в этом признаться. И не исключено, что никогда не сможет. Тут собаки в псарне на другом конце двора вдруг подняли лай. Тогда Бекки с мамой услышали, как по дороге к ферме катит фургон, как дребезжит под ним решётка, положенная поперёк дороги, чтобы овцы не разбежались. Мама с дочкой переглянулись, и Бекки поняла, что возвращения Крейга мама боится не меньше, чем она сама. Хозяин приехал.

С порога конюшни они смотрели, как Крейг нацепляет на шею новому псу строгий ошейник и выволакивает из фургона – со своими собаками Крейг не церемонился. Тут он заметил Бекки с мамой.

– Ну как вам? Классный пёсик, а? Красавчик! Пока маловат, но ещё подрастёт. Не бегает, а летает, поверьте на слово. И обошёлся дёшево. Через несколько месяцев догонит Альфи, а то и перегонит! – Пёс дёрнулся, хотел убежать, но Крейг рванул цепь и подтащил его поближе. – К ноге, ты, рохля! Видите? Его так и тянет бежать. Прямо создан для этого. Знаете, кто перед вами? Чемпион. Я серьёзно. Пёс что надо. У него впереди одни победы. А значит, деньги, куча денег. Вот увидите!


Рожденный бежать

Грейхаунд – светло-золотистый с белым пятнышком на груди – стоял, натянув цепь, и дрожал, испуганно озираясь.

– Иди сюда, Бекки! – Крейг помахал рукой. – Чего рот разинула? Топай сюда. Подсадишь его к Альфи. Хочу, чтобы Альфи научил его всему, что сам знает о собачьих бегах. И раз уж вы тут, покормите-ка его. А кстати, что у нас на обед? Умираю с голоду!

Бекки помедлила, тщательно рассчитав время. Ей не нравилось, когда ей командовали, и она хотела донести это до Крейга. Поэтому она подчёркнуто не спеша поставила навозные вилы к стене, а потом, волоча ноги, двинулась через двор к Крейгу, буравя его взглядом. Всё в нём было ей неприятно – и громогласность, и резкость, и стремление постоянно быть в центре внимания. Бекки терпеть не могла даже смотреть на него, поэтому старалась этого не делать. Нет, Крейг не был ни уродом, ни грязнулей, дело в другом. Просто вид у него вечно был омерзительно самодовольный.

– Смотрю, ты не торопишься, вот и хорошо, – заметил он и передал ей цепь. – И не вздумай его баловать, ясно тебе? Безо всяких сюси-пуси! – Бекки точно знала, что он сейчас скажет. – Это бегун, спортсмен, не пуделёк какой-нибудь, не комнатная собачка!

– А как его зовут? – спросила Бекки.

– Как хочешь, так и назови. Главное – смотри за ним как следует.

Не прошло и минуты, как Бекки осталась во дворе один на один с новым псом. Она повела его к псарне, и все остальные собаки, все четырнадцать, повысовывали носы сквозь решётку, изучая новенького, а некоторые даже встали на задние лапы и взволнованно затявкали.

Бекки рассмеялась:

– Вас что, не учили, что глазеть невежливо?

Она присела у будки Альфи, чтобы представить псов как положено, через решётку и дать им возможность познакомиться постепенно. Альфи был настоящий великан даже для грейхаунда, чёрно-белый, вокруг носа у него пробивалась седина.

– Вот, познакомься, это Альфи, – сказала Бекки и протянула руку сквозь решётку, чтобы почесать его за ухом. – Самый наш быстроногий пёс, правда, Альфи? Участвовал в восьмидесяти скачках, шестьдесят две выиграл – да, Альфи? Настоящий чемпион. Только мне нельзя тебя гладить, верно? Но я всё равно буду, да-да, буду! Я их всех глажу, потому что мне приятно и им приятно. Мы с Альфи друзья неразлейвода, правда, Альфи? Гуляем по вересковой пустоши вместе с Рыжим. Гуляем и болтаем, долго-долго…

Бекки почувствовала, как новенький весь дрожит и жмётся к её ногам. То ли замёрз, то ли напуган, то ли и то и другое.

– Не бойся, Альфи тебя не тронет!

И Бекки взяла его за морду и заглянула прямо в глаза.

– Ну и как тебя назвать? Не оставлять же безымянным. Без имени никак, правда? Тебя наверняка уже как-то зовут. У всех собак есть имена. Интересно, какое у тебя. Жалко, что ты не можешь мне сказать. – Она ненадолго задумалась, а потом её осенило: – Ясноглазый! Точно! Будешь Ясноглазым. Нравится? Крейг даст тебе какую-нибудь дурацкую кличку для скачек – Заячий Свист или там Шустрый Гонсалес. А когда выйдешь на старт, тебе дадут номер, так всегда делают. Но здесь ты будешь Ясноглазый. – Она поцеловала его в макушку и прошептала: – Беги, Ясноглазый, беги во всю прыть, и тогда тебя не заберут у меня. Не забывай!

Бекки ещё немного постояла и посмотрела, как поладят два пса: Альфи кружил вокруг Ясноглазого, поскольку не знал, можно ли ему доверять, а Ясноглазый всё это время стоял как вкопанный и дрожал с головы до ног. Через несколько минут Альфи, похоже, выяснил что хотел: он подошёл к новичку и встал близко-близко, так, что их бока соприкасались. Бекки поняла, что они уже подружились. Альфи был выше почти на голову. Он положил морду на загривок Ясноглазого, и от этого новичок сразу успокоился – очень скоро дрожь утихла.


Рожденный бежать

Не прошло и нескольких дней, как псы уже вели себя так, словно были знакомы всю жизнь. Они стали неразлучны. Когда Бекки выпускала их погулять, Ясноглазый повсюду тенью следовал за Альфи. Очень скоро Бекки совсем перестала бояться, что Ясноглазый сбежит, и смогла брать с собой обоих псов, когда уезжала на пустошь на Рыжем, а это она старалась делать при каждом удобном случае. В первое утро, когда она взяла их с собой, они убежали далеко вперёд – и мчались почти что вровень, однако Альфи неизменно опережал Ясноглазого на голову. Как бы быстро ни скакала Бекки, они прибавляли ходу и уносились прочь, перескакивая камни и ручьи, и приостанавливались, только чтобы подождать её.


Рожденный бежать

В результате они оказались на самом высоком холме Хай-Мур. Псы сидели рядышком на гребне холма возле Бекки и даже пыхтели слаженно, а Рыжий прилежно пощипывал травку, не поднимая головы. Потом псы разом вопросительно посмотрели на Бекки.

– Вы угадали, – сказала им она. – Папа здесь, правда? Вы и сами это знаете. Это моё самое любимое место на всём белом свете, потому что папа здесь, потому что здесь я свободна. Поэтому и вам здесь нравится. Вы любите бегать на свободе. Для того вы и созданы. А не для этих жутких собачьих бегов. Здесь ваше место, как и моё.

На самом деле Бекки редко бывала на бегах. Когда ей случалось туда попадать, это была сущая пытка. Бекки тошно было видеть, как с собаками, которых она знала и любила, обращаются будто с гоночными машинами под номерами, а ведь было видно, что многие из них очень боятся ярких огней и шумной толпы, громких объявлений и оглушительной музыки. На трибуне Крейг вечно вопил и орал прямо в ухо Бекки, и неважно, побеждали его собаки или наоборот. Триумф победителя, отчаяние побеждённого – никакой разницы. В любом случае он заходился истошным криком, а потом напивался с дружками, а Бекки с мамой и собаками должны были сидеть и ждать его на парковке.

По дороге домой, особенно если Крейг неудачно ставил и много проигрывал, он начинал орать на маму, а если Бекки пыталась вмешаться, влетало и ей. В такие минуты Крейг был очень страшен, и Бекки не хотела сидеть с ним в одной машине. Поэтому она обычно говорила маме, что ей много задали в школе – иногда так и было, – и оставалась дома. К моменту, когда мама с Крейгом возвращались домой, Бекки всегда уже ложилась спать и выключала свет. А наутро, за завтраком, сразу понимала, победили собаки или нет и проиграл ли Крейг. Если вечер вышел неудачный, он сидел и молчал, злобно надувшись. И если уж взялся портить всем настроение, не унимался до вечера. Он не давал забыть о своей неудаче ни Бекки, ни маме. Злобно огрызался, придирался к каждому слову, к каждому движению. Так что Бекки, конечно, предпочитала, чтобы собаки побеждали.

Но была у неё и другая причина желать псам победы. Она не сразу сообразила, что происходит. Если кто-то из собак начинал слишком часто проигрывать, Бекки понимала, чего теперь ждать. Рано или поздно по дороге на ферму продребезжит обшарпанный старый «лендровер» и остановится во дворе. В таких случаях Бекки старалась не попадаться Крейгу на глаза. Каждый раз её охватывал ужас. Если она задавала вопросы или возражала, у Крейга приключался очередной припадок ярости. Поэтому Бекки, мучаясь угрызениями совести, убегала в свою комнату и подсматривала в окно.

Обычно Крейг две-три минуты разговаривал с водителем. Лица водителя Бекки толком не различала. На нём был грязный синий комбинезон, а по пути на псарню он заметно приволакивал ногу. Когда приговорённого пса вытаскивали из будки, Бекки видела, что он понимает, что его ждёт, – бедняга отчаянно сопротивлялся, натягивал цепь, изо всех сил рвался на свободу. Остальные собаки тоже что-то чувствовали. Они хором умоляюще тявкали и скулили – и этот хор не смолкал ещё долго после того, как «лендровер» исчезал вдали.


Рожденный бежать

Бекки много раз спрашивала маму, куда увозят псов и кто этот человек в грязном синем комбинезоне. Мама отвечала уклончиво, и это тревожило Бекки больше всего. Мама только говорила, что когда грейхаунд стареет и спортивная карьера у него завершается, его увозят в особый приют для животных, а там собак пристраивают – отдают в хорошие руки. Но потом мама обычно добавляла кое-что, чему Бекки не верила, как ни старалась.

– Крейг очень щедрый, – говорила мама. – Когда он отдаёт собаку в приют, то всегда жертвует туда крупную сумму. Да, такой он хороший, просто ты не видишь эту его сторону и никогда не видела. Не надо так волноваться!

Но Бекки всё равно волновалась, поскольку к этому времени уже убедилась, что щедрости у Крейга ни капельки, что мама, похоже, просто слепая, раз не видит, какой он на самом деле, как относится к собакам и как бессердечен к ним самим.

С точки зрения Бекки, которая проводила с грейхаундами так много времени, всё это было вопиющей, возмутительной жестокостью. Каждый раз, когда она видела, как собак волокут прочь на цепи просто потому, что они уже не могут побеждать на бегах, ненависть к Крейгу вспыхивала с новой силой. Крейг никогда не предупреждал её, что собирается отдать какого-то пса, и не говорил, кого следующим увезут в обшарпанном «лендровере», кто следующий исчезнет навсегда. Поэтому ей не удавалось даже попрощаться со своими питомцами как следует. Бекки ужасно боялась, что когда-нибудь увезут и Альфи, потому что он перестанет побеждать, или просто состарится, или повредит себе что-нибудь. Она понимала, что рано или поздно это случится. Вопрос времени. Ясноглазый был, конечно, заметно моложе. И будущего у него оставалось больше, но кончалось собачье будущее всегда одинаково.

Но однажды вечером, когда Бекки с мамой остались наедине, мама сказала ей кое-что, из-за чего Бекки передумала и решила больше не уклоняться от поездок на бега.

– Бекки, у тебя так здорово получается ухаживать за собаками, – сказала мама. – Гораздо лучше, чем у меня. Они лучше тебя знают. И больше любят. Я же видела, как они к тебе относятся. Когда ты рядом, они не бегают, а летают, словно ветер. И чаще побеждают. Точно-точно. К тому же Крейгу было бы приятно, если бы ты стала интересоваться бегами, – добавила она. – И мне будет приятно – приятно, что ты рядом. Составишь мне компанию.

Бекки размышляла об этом довольно долго. В последнее время Крейг всё чаще выставлял на бега Ясноглазого, испытывал его, проверял – и всегда вместе с Альфи. Бекки было больно смотреть вслед фургону, когда их увозили. И она ужасно скучала по ним, пока их не было. Пожалуй, это была для неё главная причина передумать. Она хотела быть с ними как можно больше. А если мама не ошиблась, возможно, Бекки и в самом деле поможет Альфи и другим псам быстрее бегать и дольше побеждать. Для Бекки этого было достаточно. Отныне она всегда ездит на бега. И пусть Крейг делает что хочет – Бекки будет вести себя так, словно его просто нет.

Поездки на бега были долгими и утомительными, иногда приходилось кататься даже в Лондон или в Уолтемстоу на особенно большие соревнования, а Крейг по дороге вёл себя как обычно, то есть хамил и придирался. Но маме и правда было веселее, когда Бекки рядом, и к тому же Бекки почти всегда удавалось держаться от Крейга на почтительном расстоянии. Она садилась в заднюю часть фургона, к собакам, радуясь, что можно побыть с ними. Особенно она ждала вечеров, когда выступали Альфи с Ясноглазым: Крейг выставлял их вместе. Он тренировал их каждый день на пустоши за домом. Все видели, как старший пёс воодушевляет младшего, каким проворным и сильным становится Ясноглазый, как он старается бежать рядом с Альфи, но никогда не обгоняет его, а преданно мчится с ним плечом к плечу, будто тень.


Рожденный бежать

Раз за разом на бегах по всей стране они приходили первым и вторым, и обычно, хотя и не всегда, Альфи пересекал финишную черту лишь на миг раньше. Череда побед продлилась почти год. Крейг сам не верил своему счастью – такого с ним ещё не бывало: он грёб призовые деньги лопатой, а на полке в доме не хватало места для наград. Да и выигрывал на ставках он немало. Но всё это время на псарне постоянно появлялись новые собаки, а прежних увозили. Не проходило и месяца-другого, чтобы Бекки не видела, как по дороге к ферме дребезжит серый обшарпанный «лендровер». Каждый раз она плакала. Ей оставалось только надеяться, а теперь ещё и молиться, чтобы Альфи с Ясноглазым побеждали вечно и их никогда не увезли.

К этому времени псы стали неразлучны. Если из будки выводили кого-то одного из них, другой устраивал настоящий скандал, а от дикого воя, скулежа и лая теряли голову и все остальные псы. Ростом Ясноглазый уже догнал Альфи, но заматереть ещё не успел. Они были закадычными друзьями, родственными душами – и друг для друга, и для Бекки. Теперь она не уезжала на Рыжем без них. А если Крейг с мамой уходили куда-нибудь на вечер и оставляли её одну, она приводила своих друзей с псарни домой. Она любила, когда они бегали по дому и запрыгивали на диван рядом с ней. Это было грубейшее нарушение правил Крейга, который запрещал приводить собак в дом, но когда Крейга не было, его правила для Бекки ничего не значили.

Она любила такие вечера, когда они сидели втроём перед камином, где полыхал жаркий огонь, и музыка так и гремела. Частенько Бекки разговаривала со своими псами, поверяла им свои самые сокровенные мысли. Как-то раз, когда они с Альфи и Ясноглазым устроились на диване, Бекки вдруг почувствовала, как её захлёстывает давно подавленное горе, и волны печали были такие мощные, что вся эта история хлынула наружу сама собой – о том, что случилось тем ужасным воскресным утром без малого три года назад. Эту тайну она ещё никогда никому не доверяла, даже маме, и мучилась из-за неё дни и ночи напролёт.

– Это я виновата, с какой стороны ни взгляни! – сквозь слёзы рассказывала она псам. – Всё из-за меня! Это я сделала себе накануне вечером вторую чашку горячего шоколада и израсходовала всё молоко. И на завтрак его не осталось. Мама уехала к бабуле, к папиной маме, потому что бабуля плохо себя чувствовала. Она потом умерла – от эмфиземы. Ей было трудно дышать, и она от этого ужасно пугалась. Поэтому по выходным мама иногда ездила побыть с ней. И поэтому мы остались вдвоём с папой, и вот я валяюсь в кровати в своей комнате наверху и изо всех сил стараюсь не проснуться. Папа кричит мне снизу, что молоко кончилось, и просит встать и сбегать в магазин на углу, пока он готовит завтрак. Но я ещё совсем сонная, и вставать мне ужасно не хочется, и я притворяюсь, что сплю и не слышу его.

А потом я слышу, как открывается входная дверь и папа кричит мне снизу – шутя, с ехидцей:

– Ну, тогда я сам схожу, соня ты засоня! А обо мне не беспокойся! Бедный старенький папа с удовольствием выйдет под дождь и промокнет до нитки, потому что его любимая доченька опять вчера извела всё молоко на свой горячий шоколад. А ты валяйся на здоровье! Сейчас вернусь!

И он уходит, а я сворачиваюсь клубочком под одеялом, и мне немножко неловко, что я отправила папу в магазин, но не очень. Сама не замечаю, как засыпаю, и не знаю, сколько я проспала, но тут звонят в дверь. Я спускаюсь вниз, сердитая, потому что решила, что это папа нарочно забыл ключ, чтобы вытащить меня из постели, а там полицейские, двое, мужчина и женщина, и всё смотрят на меня так, будто не знают, что сказать. Потом полицейский спрашивает, дома ли мама, а я говорю, что папа скоро вернётся, ушёл за молоком в магазин. Я вижу, как они переглядываются, а потом полицейский снимает фуражку и спрашивает разрешения войти.

Только теперь я понимаю, что что-то случилось, очень уж многозначительно они переглянулись. Но они не говорят, что именно, чего они хотят, в чём дело. Спрашивают, где мама, мол, им надо поговорить с ней, и я даю им номер её мобильного. Полицейский выходит, я остаюсь с его напарницей, а она натужно улыбается мне и заводит какой-то разговор, но у неё ничего не клеится, ну никак. И вот мы сидим с ней вдвоём, целую вечность, пока полицейский дозванивается и вообще, а папа не идёт и не идёт, и мне непонятно почему, и тут я понимаю, что с ним, наверное, случилось ужасное несчастье, а может быть, с мамой. Я спрашиваю, что случилось, снова и снова, но женщина из полиции молчит как рыба.

Потом прибегает мама, и я вижу, что она плакала, и она уводит меня наверх, мы садимся рядышком на кровать, и она всё мне рассказывает. Грузовик – у него сломались тормоза на вершине горки, и он въехал на тротуар у магазина, как раз когда папа выходил оттуда с молоком. Но папа погиб не из-за грузовика. Он погиб из-за меня, потому что я извела всё молоко на горячий шоколад, а потом валялась в постели, когда папа попросил меня сбегать в магазин.

Пока Бекки говорила, собаки не сводили с неё глаз.

– Я об этом никому не рассказывала, только папе, конечно. Я много раз говорила с ним там, на Хай-Мур, и он меня простил. Говорит, я не виновата, но что ещё он может сказать, сами подумайте. Он ведь не хочет, чтобы я мучилась. Он говорит, что мне надо всё рассказать маме, она не рассердится, а потом жить своей жизнью. Но я не могу это забыть и маме рассказать тоже не могу, потому что знаю, что она меня возненавидит, как я возненавидела себя. И вообще я сомневаюсь, что мама часто вспоминает папу, ведь теперь у неё есть Крейг. Она про папу почти не говорит. Иногда я думаю, что она нарочно старается его забыть. Наверное, иначе ей не примириться с этим мерзким Крейгом. Ей не нравится, когда я даже упоминаю о папе: говорит, это огорчает Крейга.

А я говорю: а мне-то что?

«Нам надо двигаться дальше, – говорит мама, она всегда так говорит. – Что было, то было. Нам нужно оставить это позади. Что толку плакать над пролитым молоком?»

Прямо так и сказала один раз, честно! А я только об этом и думаю – о луже пролитого молока на тротуаре перед магазином. Я её не видела, но всё время думаю об этом, а хотелось бы забыть. Как я хочу рассказать маме всё-всё, вот как вам, но не могу, не могу! И, наверное, никогда не смогу.

Бекки плакала, пока не заснула, и когда мама с Крейгом вернулись, то нашли её спящей на диване, а Альфи и Ясноглазый устроились рядом, положив головы ей на колени.


Рожденный бежать

Крейг не просто был в ярости, его едва удар не хватил.

– Желаешь спать с ними – пожалуйста! – орал он в лицо Бекки. – Сама знаешь, что делать – топай спать на псарню! А в доме не смей, ясно тебе?

Мама защищала Бекки как могла, но от этого стало только хуже.

– Опять ты за своё! – Теперь Крейг напустился на маму. – Вечно становишься на её сторону, всё ей разрешаешь! Вот, смотри, кого ты вырастила! Может, родной отец и разрешал ей дурить и творить что заблагорассудится. Но это мой дом, и правила здесь устанавливаю я! И ей они известны! Собак домой не пускать! Я же не раз и не два говорил, правда? А только мы за дверь – и она тащит их в дом. Причём я уверен, что это не в первый раз! Если она хочет жить здесь – пусть делает, как я велю, вот и всё! Слышишь, Бекки?

Бекки посмотрела ему прямо в глаза. Ей было бы трудно противостоять Крейгу, но гнев придал ей отваги.

– А я и не хочу здесь жить! – закричала она в ответ. – И никогда не хотела! Ненавижу этот дом и тебя ненавижу! Хочешь, чтобы я спала на псарне, с собаками? Отлично! Буду спать на псарне! Да как тебе угодно! Мне плевать! Мне даже нравится!

И выскочила из дома, хлопнув дверью, и побежала через двор, а Альфи и Ясноглазый помчались за ней.

Через некоторое время мама пришла и попыталась уговорить Бекки вернуться в дом, всё загладить, извиниться перед Крейгом. Но Бекки наотрез отказалась.

– Так я и думала, – печально вздохнула мама. – Поэтому принесла тебе подушку и одеяло.

Остаток ночи Бекки провела с собаками на псарне, укрывшись одеялом и поделившись подушкой с Ясноглазым. Каждый раз, просыпаясь, а просыпалась Бекки часто, она видела, что Ясноглазый рядом, не спит и не сводит с неё взгляда. Именно Ясноглазый помог ей пережить эту ночь, согрел и успокоил.

В конце концов воспоминания об этой ссоре померкли, как бывало всегда. Но привкус горечи остался, и отношения Бекки с Крейгом стали ещё холоднее. Как ни старалась мама наладить в доме хотя бы какой-то мир, атмосфера напряжённого молчания сгущалась с каждым днём. После школы Бекки старалась как можно больше времени проводить на пустоши с Рыжим и своими любимыми псами и с каждым разом забиралась всё дальше от дома. То и дело ей приходило в голову, что можно просто ускакать и не вернуться. Она не сбежала из дома только потому, что понимала, какое горе это будет для мамы.

Но в те вечера, когда проводились собачьи бега, им всё равно приходилось собираться вместе, втроём, как бы ни злилась Бекки. Некоторое время Альфи и Ясноглазый продолжали побеждать, то один, то второй, с завидным постоянством. Но Бекки, как и все остальные, видела, что положение дел постепенно меняется. Всё чаще фаворитом становился Ясноглазый, а не Альфи. Не оставалось сомнений, что Ясноглазый уверенно движется к титулу абсолютного чемпиона. Куда бы они ни приезжали, именно на него были нацелены камеры всех репортёров, именно на него ставили больше всего.


Рожденный бежать

Псы были по-прежнему неразлучны и на бегах, и дома, только теперь первым обычно приходил всё-таки Ясноглазый, а Альфи хоть на волосок, но отставал. Было очевидно, что Альфи сдаёт, стареет, – и все говорили, что он, конечно, ещё годится для бегов, но лучшие годы у него позади. Старался он по-прежнему, этого нельзя было отрицать. Со старта он вылетал, как ракета. И стиль у него был такой же великолепный, просто выносливость стала уже не та. Теперь, чтобы не отстать от Ясноглазого, ему приходилось напрягать все силы, – а Ясноглазый, по всей видимости, входил в пору расцвета.

Крейг превратился в настоящего короля собачьих бегов, в лучшего в мире тренера и вовсю купался в лучах славы. Пока два пса-чемпиона так или иначе занимали оба первых места, пока призовые денежки исправно текли в карман, а коллекция наград пополнялась, Крейга всё устраивало. А для Бекки каждые бега становились пыткой. Она видела, что Альфи уже не тот. Он устал. Постарел. Каждый раз, когда он выступал, Бекки боялась, что это его последние бега.

В день, когда с Альфи случилась катастрофа, Бекки была на бегах. Когда она провела пса вокруг площадки, он, как всегда, держался очень уверенно и пританцовывал от нетерпения. И со старта, как всегда, рванул первым, красиво прошёл поворот и помчался вперёд, а Ясноглазый бежал рядом с ним, чуть-чуть отставая, но постепенно нагоняя. Бекки и все остальные уже решили было, что их ждёт очередная двойная победа – они опять поделят первое и второе место. Вопрос только в том, кто из них финиширует первым. Всем остальным собакам ничего не светило. Но вдруг Альфи ни с того ни с сего резко притормозил, перешёл на шаг, захромал и остановился в свете прожекторов, тяжело дыша, а остальные собаки так и мелькали мимо.

Когда это произошло, Ясноглазый пробежал ещё несколько скачков. Но потом, обнаружив, что внезапно остался один, тоже замедлил шаг, остановился и обернулся. Увидел, что Альфи стоит один на дорожке, и побежал назад, к нему. Два прославленных чемпиона стояли рядом на дорожке, растерянные, испуганные, но по-прежнему вместе. Когда Бекки перескочила через заграждение и помчалась к ним, все зрители на трибунах словно онемели. Все, как и Бекки, понимали, что стали свидетелями конца карьеры легендарного чемпиона-грейхаунда, что это был последний забег великого Альфи.


Рожденный бежать

Ветеринар подтвердил всеобщие подозрения: Альфи сломал косточку в скакательном суставе. Ничего не поделаешь. Бегать он сможет, но участвовать в бегах – уже нет.

В тот вечер по пути домой в фургоне царило молчание. Бекки, как всегда, сидела сзади с собаками, положив голову Альфи себе на колени. Она дождалась, когда они добрались домой поздно ночью и пошли в кухню выпить чаю, – и только тогда заговорила. До этого никто не проронил ни слова. А Бекки всю дорогу не давала покоя одна мысль. Она взяла себя в руки, решила, что сейчас не время быть гордой, и взмолилась:

– Крейг, я никогда тебя ни о чём не просила, правда? – начала она. Крейг промолчал. Он сидел, помешивая чай и мрачно глядя в чашку. – Я об Альфи. Я бы очень хотела оставить его. То есть он же принёс тебе столько денег, столько кубков. И в каждый забег вкладывал всю душу – ради тебя, понимаешь? А Ясноглазый… без Альфи у него сердце будет разбито, а тогда он не сможет бегать в полную силу, правда? Я же его знаю. Крейг, прошу тебя! Я сама буду ухаживать за Альфи. Даю тебе честное слово!

Лицо у Крейга стало такое же глумливое, как и голос:

– С какого это перепугу ты вдруг решила подлизаться к Крейгу, а? Это что-то новенькое. Так вот, дам тебе бесплатный совет: держать бегового пса имеет смысл, только пока он побеждает. Сама слышала, что сказал ветеринар. Альфи вообще больше не сможет выступать, не то что побеждать. Так что я от него избавлюсь, как и от остальных. Какая разница? У меня тут псарня для беговых собак, ясно? Не собираюсь устраивать богадельню для хромых грейхаундов! Так что хватит ныть. Он уедет. Завтра. И дело с концом.

– Бекки, ему найдут прекрасных хозяев. Всё будет хорошо! – заверила её мама. – Им всегда находят отличных хозяев, правда, Крейг?

– Ага-ага, – буркнул Крейг. Отхлебнул чаю и вдруг стукнул кружкой по столу: – Почему чай несладкий? Вы же знаете, что я всегда кладу сахар!

Мама Бекки, не скрывая раздражения, подтолкнула к нему сахарницу. Он положил себе ложку и размешал. А когда поднял голову, то обнаружил, что и мама, и Бекки смотрят на него в ожидании нормального ответа.

– Естественно! – рявкнул он. – Всех пристраивают в хорошие дома. Я же вам сто раз говорил!

Но Бекки не сдавалась:

– Крейг, ну пожалуйста! Сделай исключение! Прошу тебя! Я тебя больше никогда ни о чём не попрошу! Пусть Альфи останется у меня!

Некоторое время Крейг пил чай и молчал.

– Ладно, – ответил он наконец. – Я об этом подумаю.

Мама Бекки подалась вперёд и дотронулась до его руки.

– Спасибо тебе от нас обеих, – произнесла она. И сурово взглянула на Бекки.

– Да, спасибо, – выговорила Бекки. Получилось не очень убедительно, но на большее она была не готова.

Назавтра, совсем рано, Бекки во дворе седлала Рыжего для утренней прогулки. Она хотела бы взять с собой и Альфи с Ясноглазым, но Альфи поджимал больную ногу и с трудом хромал по псарне. Бекки понимала, что Ясноглазый не захочет гулять без Альфи, и решила оставить обоих дома.

Она подвела Рыжего к их будке и присела рядом:

– Всё будет хорошо, Альфи. Я договорилась с Крейгом. Ты останешься у нас. Никто тебя не увезёт. А когда лапа заживёт, пойдём побегаем по пустоши. Договорились?

Погладила Альфи по голове и ушла. Пересекая двор, она обернулась и увидела, как оба пса стоят и смотрят ей вслед.

Бекки сразу поняла, что Рыжему грустно на пустоши одному, без собак. Конь то и дело останавливался, поднимал голову и ржал, словно звал друзей, поэтому до Хай-Мур они добирались гораздо дольше обычного. Бекки села на свой валун и рассказала отцу обо всём, что произошло, и добавила, что, когда Альфи поправится, она обязательно приведёт собак снова повидаться с ним. Но пока она говорила, произошла одна очень странная вещь. Откуда ни возьмись, будто призрак, прилетела белая сипуха. Она умчалась в долину, а за ней с назойливым граем гнались две вороны. Бекки впервые в жизни видела, чтобы сипуха летала днём. По коже у неё от страха пробежали мурашки, а ведь было совсем не холодно. Бекки поняла, что это какое-то знамение, предупреждение, а возможно, и дурная примета. Она тут же вскочила в седло и поскакала домой.

Перевалив за холм позади фермы, Бекки услышала, как во дворе заводят машину. И сразу узнала рокот двигателя «лендровера». Она помертвела, ожидая худшего: теперь она точно знала, о чём предупреждала её сипуха. Бекки увидела, как выруливает на дорогу обшарпанный «лендровер», и оттуда доносился лай и скрежет когтей по двери – это Альфи испуганно лаял, это Альфи скрёбся внутри.

Когда Бекки прискакала во двор, Ясноглазый в своей клетке стоял на задних лапах и рвался наружу, отчаянно скуля и тявкая. Он был один.

Бекки не стала скандалить с Крейгом. Она понимала, что уже поздно и в этом нет никакого смысла. А когда подошла к дому, не без удовлетворения услышала, как мама наконец-то нашла в себе силы противостоять Крейгу и высказывает ему всё, что думает, – правда, Бекки это не очень-то утешило. Мало и поздно. В дом она не пошла, а просидела до вечера на псарне с Ясноглазым: она понимала, как нужна ему. Он вёл себя так же, как в тот день, когда его привезли. Дрожал с головы до ног. Весь день ничего не ел и не пил, а так и стоял, просунув нос за решётку, высматривал Альфи, дожидался его.

Когда на следующее утро Бекки взяла Ясноглазого на пустошь, ей так и не удалось уговорить его поесть, да и к воде он почти не притронулся. Без Альфи Ясноглазый отказывался бегать, больше не прыгал через заросли папоротника, будто олень. Он трусил рядом с Бекки и Рыжим, повесив голову, вялый, словно пружинистая сила покинула его. А наверху, на Хай-Мур, он огляделся и заскулил. А потом подошёл к Бекки и лёг рядом, уткнувшись носом в лапы. Он даже ни разу не взглянул на неё, как будто для него это было невыносимо, как будто он считал, что она его предала. Бекки разговаривала с ним, гладила, пыталась успокоить и подбодрить, но он был безутешен.

– Мама не стала бы мне врать, – сказала Бекки Ясноглазому. – Значит, всё будет так, как она говорит. Альфи пристроят в хорошие руки. У Альфи всё будет хорошо. Я уверена.

Только тогда Ясноглазый поднял голову и посмотрел на неё, и Бекки стало очевидно, что он ей ни на грош не верит и знает что-то, чего не знает она, что-то немыслимо страшное – и отчаянно старается донести это до неё. Она посмотрела ему в глаза – и вдруг всё поняла. «Я буду следующим, – говорил он ей. – Я не могу бегать без Альфи, а если не смогу бегать – перестану побеждать. А как только я перестану побеждать, меня увезут, как Альфи».

Бекки обхватила его руками и расплакалась.

– Я ни за что не отдам тебя, ни за что! Честное слово, не отдам! Честное слово! – Она уткнулась в шею Ясноглазого и нежно покачивала его. – Мы всегда будем вместе. Что бы ни случилось. Что бы ни случилось…

Бекки совсем не хотела возвращаться с пустоши и решила ускакать далеко-далеко и пробыть здесь до самых сумерек. Прежде чем уехать с Хай-Мур, она вслух попрощалась с папой, как всегда. В тот день она скакала куда глаза глядят, ей было всё равно. Лишь бы ехать. Из озерца на Хай-Мур по крутому склону стекал ручеёк, и Бекки с Ясноглазым вдоль него вышли на каменистую тропинку, которая вела мимо кряжистых дубов в сырую долину, где среди болот виднелись валуны, и наконец очутились на узком просёлке, по обе стороны от которого тянулись камыши.

Теперь Бекки различала вдали полуразрушенную ферму, мрачное, унылое место, где над полями повис туман – точь-в-точь завеса страшной тайны. На вид ферма была заброшена. Бекки сильно сомневалась, стоит ли туда заезжать, но тут увидела вьющийся над трубой дымок. Потом до неё донеслись звуки радио. Бекки стало интересно, хотя было по-прежнему страшновато; она направила Рыжего через поле, где там и сям ржавели давно забытые сеялки и косилки. А ещё в поле было полно ворон, целая стая, и все молча провожали Бекки взглядом.

Бекки никого не видела, но чувствовала, что в этом всеми оставленном месте таится опасность, и Ясноглазый это тоже чувствовал. Он напрягся всем телом и насторожил уши. И тут Бекки увидела перед домом «лендровер» – обшарпанный серый лендровер, точно такой же, на каком увозили собак, точно такой же, на каком вчера увезли Альфи. За домом раздался выстрел. Вороны взмыли в туман и с сиплым карканьем разлетелись кто куда. Рыжий шарахнулся, встал на дыбы, но Бекки удержалась в седле. Спешилась, погладила Рыжему нос, зашептала успокоительные слова.

Ясноглазый глухо зарычал. Он первым заметил того человека. Тот вышел из-за дома, насвистывая на ходу. Он катил тачку. На нём была та же кепка и тот же синий комбинезон. Тут Бекки отчётливо увидела, что лежит в тачке. Мёртвый грейхаунд. Чёрно-белый. Альфи. Это был Альфи. У Бекки загрохотало в ушах. Она с трудом сдерживала рвущийся из груди крик – и смотрела, как тот человек катит тачку в поле. Там она увидела кучу свежевырытой земли с воткнутой лопатой. За этой могилой виднелось множество холмиков: некоторые были совсем новые, земляные, но по большей части они успели порасти травой.

Бекки смотрела на это жуткое кладбище, смотрела, как Альфи вываливают из тачки в могилу, и сердце у неё сжималось от страшного горя и лютого гнева. Потом она повернулась, беззвучно заплакала и побрела прочь. Она чувствовала рядом Ясноглазого, чувствовала, как он тычется мордой ей в ногу. Достаточно было обменяться с ним одним взглядом, чтобы понять, что он всё видел и всё понял. Не прошло и минуты, как Бекки приняла окончательное решение и составила план.


Рожденный бежать

Она не спеша вернулась домой по сумеречной пустоши. Ненадолго остановилась у своего валуна на Хай-Мур – отчасти чтобы оттянуть возвращение на ферму, отчасти чтобы попрощаться с папой, рассказать ему, что она собирается делать.

– Папа, я ещё вернусь, честное слово, – сказала она перед уходом. – Но когда именно, пока не знаю.

Дома она отвела Рыжего в стойло, накормила и попрощалась с ним навсегда. Запустила Ясноглазого в будку, поставила ему миску с кормом.

– Я скоро, – прошептала она, вставая. – А потом мы с тобой уйдём отсюда навсегда. Я понимаю, тебе не хочется, но всё-таки поешь. Тебе нужно.

Крейг с мамой сидели в гостиной, смотрели телевизор. Чтобы не встречаться с ними, Бекки вошла с заднего хода и поднялась по лестнице в свою комнату, села там на кровать и написала прощальное письмо. Она старалась, чтобы вышло покороче.


Дорогая мама!

Я ухожу и забираю Ясноглазого. Я не знаю куда, лишь бы подальше. Я понимаю, что ты не виновата, но ты пообещала мне, что за Альфи будут ухаживать. Так он сказал тебе. Так он сказал мне. Я даже имени его не пишу, так я его ненавижу. Иногда я и тебя ненавижу, мама, потому что ты встаёшь на его сторону, потому что не смеешь ему возражать, даже когда он смешивает папу с грязью, а ещё потому, что ты не уходишь от него, хотя знаешь, что он чудовище, и я просто не могу этого понять.

Я хочу рассказать тебе, что видела сегодня, но не могу написать – слишком хорошо это помню. Просто передай ему, что я знаю, что на самом деле произошло с Альфи и со всеми собаками, которых он отсылает: я это видела своими глазами. И не допущу, чтобы то же самое сделали с Ясноглазым. Когда-нибудь даже Ясноглазый начнёт проигрывать или сломает ногу, как Альфи, и не сможет больше выступать. И тогда он поступит с Ясноглазым так же, как и со всеми остальными. Поэтому я забираю Ясноглазого, пока его не забрал «лендровер». Обо мне не беспокойся. Мы с Ясноглазым не дадим друг другу пропасть.

Мама, я тебя люблю, но жить с ним под одной крышей больше не могу.

Бекки

Она сложила письмо и сунула под подушку. Вскоре мама позвала её ужинать. Бекки пошла: не хотела вызывать подозрений и вообще проголодалась, а ещё не знала, когда удастся поесть в следующий раз. На Крейга она старалась не смотреть, но всё же один раз встретилась с ним взглядом – и тогда уж не опустила головы и постаралась показать, как она его презирает и ненавидит. За всё время, пока они ужинали, Бекки не проронила ни слова, а потом как можно скорее убежала к себе наверх. Когда мама зашла пожелать ей спокойной ночи, она притворилась спящей. На дне шкафа был спрятан сложенный рюкзак, а под кроватью – одежда, в которой Бекки собиралась убежать ночью.

Ждать пришлось долго. Надо было убедиться, что и мама, и Крейг крепко спят, и только тогда уходить. Потом Бекки наконец встала и на цыпочках спустилась по лестнице. К ночи поднялся порывистый ветер, да такой, что весь дом дрожал и окна и двери тряслись, поэтому, даже если Бекки и пошумит немного, никто не обратит внимания. Она тихонько выскользнула наружу. Ночь была ясная, лунная. Перебежав через двор, Бекки зашептала собакам, чтобы признали в ней свою. Не хватало ещё, чтобы они подняли лай. Они только коротко поскуливали, когда она выводила Ясноглазого, – и всё. Бекки надела на него попонку и со всех ног побежала прочь по дороге, а Ясноглазый следовал за ней по пятам. На гребне холма она остановилась и бросила последний взгляд на ферму внизу. «Прости, мама», – выдохнула она. Поправила рюкзак и зашагала по дороге, которая уведёт её в дальние края. А куда именно, Бекки себе не представляла.

До этого места план побега был проработан до мельчайших деталей. Но теперь они вступили на нехоженую территорию. Бекки знала только одно – они с Ясноглазым идут по дороге, которая ведёт в весь остальной мир, и пойдут по ней туда, куда она поведёт. Главное – ей больше не придётся видеть Крейга, главное – что Ясноглазый с ней и ему ничего не грозит, а остальное не важно.

Часа два, а то и больше им не встречались даже машины. Ледяной ветер пробирал Бекки до костей, а укрыться от него на пустоши было негде. Она не думала, что будет так холодно. Она была в куртке, а Ясноглазый в попонке, но этого не хватало, чтобы защититься от пронизывающего ветра. К тому же у Бекки в голове роились тревожные мысли: вдруг мама уже обнаружила, что её нет, вдруг Крейг возьмёт фургон и погонится за ними? Бекки понимала, что придётся ловить попутку – а мама всегда ей это запрещала. Поэтому, когда вдали мелькнули фары, первым побуждением Бекки было юркнуть в папоротники у дороги и спрятаться. Но когда свет приблизился, она по шуму мотора поняла, что это не фургон, а какой-то грузовик. И, набравшись решимости, выбежала на дорогу, чтобы остановить его и попросить подвезти.

Оказалось, что это грузовик-скотовоз, и водитель был вроде бы симпатичный, хотя и не в меру любопытный.

– Поздновато ты гулять пошла, – заметил он.

Бекки ответила, что опоздала на последний автобус домой и пришлось идти пешком, и соврать удалось без запинки.

Водитель сказал, что едет на ярмарку «в медвежьем углу», в каком-то городке, о котором Бекки впервые слышала. Да и смысл выражения «медвежий угол» она понимала плохо, но ехать куда-то в уютной машине в тот момент было куда приятнее, чем замерзать на пустоши. Из кабины в лицо веяло теплом, а «медвежий угол» явно был где-то далеко. Они забрались в машину – Ясноглазый свернулся на сиденье рядом с Бекки – и сразу почувствовали себя как дома. Водитель ещё немного порасспрашивал Бекки, в основном про собачку, а потом умолк и катил себе в темноту под бормотание радио.


Рожденный бежать

В кабине было тепло и душновато, и Бекки с Ясноглазым быстро уснули. Когда Бекки проснулась, было уже раннее утро и они выезжали на автозаправку на окраине какого-то города. Водитель заглушил двигатель и покосился на Бекки:

– Маленькая ты ещё одна ездить.

– Мне уже восемнадцать! – тут же возразила Бекки. – Да и не одна я, видите? Со мной пёс, а у него большие зубы.

Но она понимала, что у водителя появились подозрения, что её ответы не убедили его, и поэтому, пока он ходил платить за бензин, они с Ясноглазым выскочили из кабины и удрали.

В центре городка был автовокзал, и там стоял автобус, уже готовый отъехать, с урчащим двигателем. Бекки было всё равно, куда он направляется, лишь бы подальше от Крейга. Деньги у неё были, немного, всего тридцать пять фунтов семьдесят пять пенсов, но их с лихвой хватило на билет. Бекки не хотелось тратить деньги, она понимала, что они ей ещё пригодятся, но выхода не было. Если снова ловить попутку, не избежать вопросов – больных и неприятных. А в междугороднем автобусе будут хотя бы другие пассажиры. В толпе легче затеряться, к тому же в автобусе люди обычно не заговаривают с незнакомцами. Так думала Бекки. И ошибалась.

По воле случая они с Ясноглазым очутились на заднем сиденье автобуса по соседству с самой болтливой и любопытной старушенцией на свете, которая с места в карьер спросила, куда это Бекки едет. Бекки сочинила очень сложную историю – что она едет в город к бабушке, а бабушка обожает пёсика, он ей как внук, поэтому Бекки и взяла его с собой. Чем больше интересных подробностей придумывала Бекки, тем легче ей было сочинять. К счастью, старушенция ей поверила. И к тому же Бекки ей явно понравилась – она поделилась с ней бутербродом с сыром и даже дала кусочек Ясноглазому. После чего битых два часа распространялась про собственных внуков, рассеянных по всему миру, от Австралии до Южной Африки. Показывала фотографии и даже письма. И только потом наконец уснула, к великому облегчению Бекки.

Большие города Бекки никогда не нравились, но когда автобус пополз в пробках к самому сердцу города, она поняла, что приехала куда нужно. Здесь можно исчезнуть безо всякого труда. Никто их не найдёт. Поэтому, когда они с Ясноглазым выходили с автовокзала на улицу, где все ужасно спешили по своим неотложным делам, Бекки вдруг почувствовала себя совсем одинокой и потерянной. Мимо проехал городской автобус. На нём значилось «Стенли-парк».

– Айда в парк! – сказала Бекки Ясноглазому. – Хоть побегаешь.

Она не хотела больше тратить деньги на билет и просто пошла за автобусом, что было несложно – он еле-еле тащился в пробке, к тому же следом в Стенли-парк ехали и другие автобусы, и можно было следить за ними. Идти пришлось долго, но автобусы подсказывали Бекки, что рано или поздно они доберутся до места, поэтому она шла себе и шла.

Когда они с Ясноглазым наконец ступили на лужайки Стенли-парка, Ясноглазый, похоже, сразу сообразил, что нужно мчаться со всех ног, – и умчался. Другие собаки – в тот день в парке гуляли в основном пудели – бросились догонять, но безуспешно. Дело было безнадёжное, но они очень старались. Ясноглазый вилял и увёртывался, наматывал круги вокруг собачьей стаи. Бекки села на скамейку, любуясь своим псом и лучась от гордости. Вышло солнце, она согрелась. И вдруг обнаружила, что счастлива. Глядя, как скачет по траве Ясноглазый, она понимала, что поступила правильно и папа одобрил бы её, а теперь будь что будет.

От этого внезапного прилива счастья она вскочила и помчалась за Ясноглазым – и забыла на скамейке рюкзак. А когда они вернулись, рюкзака уже не было. Пропала вся её одежда, одеяло, которое она взяла из дома, фотографии мамы с папой – всё-всё. Остались только деньги в одном кармане куртки и несколько печеньиц для Ясноглазого в другом. И тогда Бекки села и заплакала, в основном от злости на себя. Будь у неё мобильник, она бы тут же сдалась и позвонила маме, и весь её план пошёл бы насмарку. Но мобильник она нарочно оставила дома, потому что знала, что рано или поздно даст слабину.

Ясноглазый стоял и смотрел на неё, ещё не отдышавшись после бега. Взгляд у него был проницательный, и Бекки сразу его поняла.

– Я знаю, что ты говоришь. – Она вытерла слёзы. – Ты говоришь: «Нечего тут рассиживать и упиваться жалостью к себе». А ещё ты говоришь: «Я хочу есть».

Она скормила ему печенье, а потом посчитала оставшиеся деньги.

– Восемь тридцать два. Не очень-то много, да, Ясноглазый? Но поесть нам нужно. Я тоже проголодалась.

Они съели напополам хот-дог, как следует попили из фонтанчика и двинулись через парк.

К вечеру денег у Бекки совсем не осталось. Она купила на уличном рынке два яблока, две булочки, кусок сыра и одеяло, но беспокоило её одно: как найти в городе место для ночлега, если у тебя нет денег на гостиницу.

Приближалась ночь, а Бекки всё бродила по улицам в поисках тихого места – и тогда-то и обнаружила, что не она одна осталась без крова. Самые удобные места, где можно было спрятаться от дождя и ветра, оказались уже заняты – крылечки магазинов, торговые галереи, подземные переходы. Там поселились бродяги. Кто-то играл на флейте или аккордеоне. Кто-то сидел на обочине и попрошайничал, кто-то уже спал в спальных мешках или под картонными коробками. У многих тоже были собаки – они скалились и рычали на Ясноглазого, когда они с Бекки проходили мимо, и даже прыгали на него, лаяли, норовили укусить.


Рожденный бежать

На Бекки таращились старики со взглядом голодных злобных волков, молодые люди, девочки не старше её самой, погрязшие в пучине несчастья, – смотрели, но даже не видели, лица у них были бледные, глаза запавшие. На углу стоял нищий старик. Он был в килте, но босиком, с голыми ногами, бил в барабан и тянул одну мантру, горькую и злобную: «Я бездомный. Я потерял надежду. Вам всё равно, и мне всё равно. Я бездомный. Я потерял надежду…»

Бекки жалела их и боялась. Не раз и не два у неё возникало искушение попроситься в компанию к кому-нибудь помоложе, уговорить их поделиться клочком обжитой территории, но ей было страшно подходить к ним. Она в глубине души понимала, что стоит к ним подсесть, и рано или поздно станешь одной из них, станешь как они, – и одной этой мысли хватало, чтобы шагать дальше. У Бекки болели ноги, ныли коленки. Ветер всё крепчал, а с приходом темноты похолодало. Надо было искать укрытие, и поскорее.

Бекки решила держаться подальше от бездомных, поэтому шла и шла, пока огни и шум центра не остались позади и она не очутилась на тихих, обсаженных деревьями улицах, где перед домами были разбиты садики, а в окнах горел свет и виднелись люди – они были такие же, как она, они были дома. Да, здесь было темнее, но почему-то спокойнее. На улице стало совсем пустынно, и они с Ясноглазым могли вволю поболтать. Бекки понимала, что ему это нужно, что ему так же, как и ей, не по себе в этом страшном незнакомом мире.

– Мы найдём себе местечко, Ясноглазый, – говорила она. – Не волнуйся, наверняка где-нибудь нет ни людей, ни собак. Там и поужинаем. У нас есть булочки и сыр. Яблоки ты вроде бы не любишь, правда?

Ясноглазый семенил рядом и то и дело поглядывал на неё.

– Это же лучше, чем на псарне, да? И лучше, чем там, где сейчас Альфи, вот уж точно. Ничего, что-нибудь найдём. Уже скоро, честное слово.

От разговоров Бекки становилось легче, они её подбадривали в самый нужный момент, не давали потерять надежду, когда она чувствовала себя совсем беспомощной.

Они около часа бродили по улицам с домами и садиками и наконец обнаружили дом, который с виду отличался от остальных. Окна не горели. Более того, они все были забраны ставнями. Рядом на дороге стоял контейнер для строительного мусора. Очевидно, здесь затевался ремонт, а значит, в доме никого не было. Бекки открыла кованую калитку и заглянула в сад. В углу за живой изгородью виднелся старый сарай, открытая дверь болталась на ветру. Кругом никого. Стоит рискнуть, стоит посмотреть.

Сарай оказался просто прекрасным убежищем, маленьким, уютным, а в углу были сложены мешки, на которых можно было отлично выспаться. Бекки затворила за собой дверь – и сарайчик сразу сделался их домом. Они поели; Бекки разделила хлеб и сыр по-честному, «половина мне, половина тебе». Ясноглазый так оголодал, что свою порцию проглотил в один присест и явно ждал добавки. Бекки тоже умирала с голоду, но всё-таки запретила себе съесть всё и отложила немного на потом: полбулочки и пол-яблока. Немного, но всё же можно будет перекусить. Будет чем позавтракать.


Рожденный бежать

Бекки разговаривала с Ясноглазым, пока кормила его, но шёпотом.

– Если будем осторожны, никто нас тут не найдёт. Можем прятаться здесь каждую ночь. Никто ничего не узнает.

Одеяла, которое она купила, как раз хватило на двоих. Они устроились в темноте; в сарайчике пахло сыростью и плесенью, на ветру он страшно скрипел. Иногда Бекки чудились шаги снаружи, иногда даже голоса, но это было не важно. Заснула она почти сразу.

Спала она неровно, но по большей части крепко и видела обрывочные сны, и во всех был папа. Он был и на валуне на Хай-Мур, раскачивал Бекки на качелях, а она кричала ему: «Выше! Выше! Выше!» Выходил из магазина с пакетом молока в руках, а с горы уже катился грузовик – прямо на него. Бекки спала и видела сны, а Ясноглазый лежал и слушал её дыхание и шум ночного города и всю ночь был настороже: он был уверен, что где-то таится неведомая опасность, и хотел встретить её во всеоружии.

Рано утром они выскользнули на улицу, оставив одеяло в своём логове, и пошли к реке. Там летали гуси, плескались утки, расхаживали две-три цапли. Ясноглазый сел и стал их внимательно рассматривать, а когда Бекки позвала его, не пожелал уходить.

– Мы вернёмся, Ясноглазый, – пообещала ему Бекки. – Я замёрзла. Мне надо размяться, иначе совсем закоченею.

И они зашагали вдоль реки, пока не очутились в парке с деревьями и прудами. Там были качели и горки, пищали, смеялись и играли дети. Некоторое время Ясноглазый с удовольствием наблюдал за ними, слушал их радостный визг, прядая ушами. Но соблазн был непреодолим. Он побежал к детям, заскакал по детской площадке, весело тявкая. Бекки позвала его, но поздно. Кое-кто из детей, перепугавшись, с плачем кинулся к матери.

– Он их не тронет! – втолковывала им Бекки. – Честно не тронет! Он добрый!

Но одна мама набросилась на неё.

– Зачем ты его сюда привела?! – кричала она. – Не смей отпускать собаку, а то полицию позову!

– Нельзя выгуливать собак без поводка! – сказала другая мама. – И намордник ему надень!

– Не нужен ему поводок! – сказала Бекки. – И намордник тоже. Он просто играет, вот и всё!

Тут с полдесятка рассвирепевших мам стали кричать на неё и на Ясноглазого, который понуро стоял в полной растерянности. Потом он повернулся и побежал к Бекки. И они ушли из парка, провожаемые шквалом оскорблений.

Потом зарядил дождь. Тогда они пошли и немного посидели на автобусной остановке, где и доели последние припасы. Бекки ещё раз пересчитала оставшиеся деньги, вдруг окажется больше, чем она думала, вдруг она в прошлый раз ошиблась. Нет, не ошиблась. Фунт пятьдесят шесть. Когда мимо проехала полицейская машина, слегка притормозив у остановки, Бекки опустила голову и притворилась, будто увлечённо гладит Ясноглазого. Наверняка её уже объявили в розыск. Наверное, у них есть приметы – девочка-подросток, пятнадцать лет, зелёная куртка, джинсы, вязаная шапка, и с ней золотистый грейхаунд в клетчатой попонке. Лицо спрятать можно, а Ясноглазого – нет. Она боялась, что полицейская машина остановится, но та проехала мимо. Но Бекки так напугалась, что вскочила и зашагала прочь, не обращая внимания на дождь. Ведь полицейская машина обязательно вернётся посмотреть ещё раз.

Свою улицу она нашла не сразу – забыла название, – а потом ещё пришлось поискать дом с заколоченными окнами и мусорным контейнером. Бекки решила, что в сарайчике сейчас будет безопаснее – да и суше – всего.

Однако стоило ей поглядеть на дом с дальнего конца улицы, и сердце у неё упало. Там работали строители, человека три, а то и больше, они таскали в дом доски и кирпичи. Но это было ещё полбеды: когда Бекки с Ясноглазым прошли по противоположной стороне улицы и поравнялись с домом, то обнаружили, что мусора в контейнере заметно прибавилось. Бекки не сразу сообразила, что это обломки садового сарайчика, всё, что осталось от него. Среди мусора виднелся край одеяла. У Бекки возникло искушение побежать и вытащить его, но мимо сновали строители, и она не решилась.

Бекки сама не знала, далеко ли забрела после этого и где очутилась. Она заблудилась в тумане холода и горя. В какой-то момент она зашла в кафе и потратила последние деньги на чашку горячего чая и рулет с вареньем. Половину рулета она отдала Ясноглазому, который сидел у её ног и весь дрожал. Чай Бекки постаралась растянуть. Она понимала, что идти ей некуда и теперь главное – не замёрзнуть.

Со своего места у окна она видела телефонную будку на той стороне улицы. Несколько коротких шагов, один звонок домой – и она окажется там, устроится в своей тёплой постельке. Это было бы так просто. Но каждый раз, когда у неё возникало такое искушение, она вспоминала об Альфи – как Альфи с Ясноглазым носятся по пустоши, как Альфи один сидит в клетке, поджав сломанную ногу, как хромает к ней в тот последний раз, когда она видела его живым, как Альфи лежит в тачке мёртвый. Позвони, вернись домой – и Ясноглазого ждёт то же самое. Нет, лучше самой умереть.

Буфетчица, которая налила ей чай, уже некоторое время посматривала на неё. Бекки почувствовала это и старалась не глядеть в её сторону, притворяясь, будто пьёт чай, хотя он давно уже кончился. Но когда буфетчица подошла к столику, пришлось поднять на неё глаза. Это была чернокожая женщина, примерно ровесница мамы Бекки, в цветастом переднике. Бекки ждала, что её сейчас выгонят, ждала, что буфетчица рассердится. Но та вовсе не сердилась, ничуточки.

– Хочешь ещё чаю, детка? – спросила она.

– У меня больше нет денег, – ответила Бекки.

– Я же не об этом спрашиваю. Я говорю – ещё чаю хочешь?

– Да, пожалуйста!

– И водички для собаки?

– Спасибо!

Буфетчица принесла и чай, и воду, и ещё целое блюдо бутербродов с маслом и вареньем. Поставила на стол, а потом наклонилась и тихонько заговорила с Бекки, чтобы другие посетители не слышали:

– Хочешь совет, детка? Что бы ни случилось, наверняка всё не так плохо. Давай-ка возвращайся домой к маме. Она же, небось, с ума сходит. Оставаться здесь тебе нельзя, идти некуда, кроме как на улицу, а хорошей девочке вроде тебя там делать нечего. Слышишь? Будь умницей, возвращайся домой прямо сейчас. Кстати, должна сказать, в жизни не видела такой красивой собаки, как твой пёсик.


Рожденный бежать

Бекки так и подмывало всё-всё ей рассказать, с начала до конца, и она бы рассказала, но тут буфетчица вернулась за стойку, чтобы обслужить нового посетителя. А потом всё время была занята – то заваривала чай, то мыла посуду. Бекки растягивала удовольствие от чая с бутербродами, сколько могла. Ясноглазому особенно понравился клубничный джем – проглотив бутерброд, он ещё долго облизывался и улыбался.

Бекки сидела в кафе, пока буфетчица не сказала, что пора уходить, потому что кафе закрывается.

– Ну что, домой не вернёшься? – спросила она, когда Бекки двинулась к двери. Бекки помотала головой. – Так я и знала. Сказано – сделано, да? Только смотри не замёрзни, детка. Попросись в библиотеку, это примерно в миле отсюда. Там тепло и уютно.

Туда Бекки и направилась. В библиотеке и вправду было тепло, что да, то да, только туда с собаками не пускали. В музей тоже. С собаками вход воспрещён. Её не пустили даже на порог. Тогда Бекки некоторое время посидела в прачечной-автомате, но её оттуда выгнали, потому что ей нечего было стирать. В зале ожидания на автовокзале было пусто и тепло. Бекки легла на скамейку, Ясноглазый устроился рядом, – оставалось надеяться, что никто не придёт. Бекки уже задремала, когда пришёл инспектор и спросил, какой автобус она ждёт. В голове у Бекки было мутно со сна, и придумать правдоподобную историю она не сумела. Думать не получалось. Поэтому она рассказала инспектору всё как есть.

– Я хотела согреться, вот и всё, – сказала она. – Больше мне некуда податься.

– Ну, я тут точно ни при чём, – заявил инспектор и открыл дверь на улицу. – Вон отсюда, иначе вызову полицию.

Бекки поняла, что у неё нет выбора и спорить с таким человеком бессмысленно. Но всё равно она не спешила – с нарочитой медлительностью обошла весь зал ожидания по периметру, внимательно рассмотрела все плакаты на стенах, изучила расписание и карты и только потом прошествовала мимо инспектора, как будто он был пустое место. Этот маленький показной бунт доставил ей массу удовольствия, помог собраться с силами перед встречей с холодными тёмными улицами.

Дождь уже перестал, но дул ледяной ветер. Спрятаться от него было, похоже, негде. Оставалось только идти. Настала ночь, когда Бекки наконец попалось хоть какое-то укрытие – это был заброшенный многоэтажный паркинг, огороженный высоким забором из железной сетки с табличками «Вход воспрещен. Охраняемая территория». Бекки уже отчаялась. Надо было где-то переночевать, не важно где. Так что когда она заметила в сетке дырку, в которую можно было протиснуться, то не стала тратить время на размышления.

В здании царила жутковатая гулкая тишина, и Бекки оробела, зато здесь никого не было – не видно ни души, не слышно ни шороха. А главное, ни ветра, ни дождя. Бекки подыскала укромный уголок в полуподвале. Очевидно, она нашла его не первая. Пол был завален картоном от коробок, пластиковыми пакетами и бутылками. Бутылок было много. Кроме того, здесь иногда разводили костёр: поблизости виднелась груда пепла. Ясноглазый тут же улёгся на картонку и стал чесаться.

– Вот что мне в тебе особенно нравится, – проговорила Бекки. – Куда бы тебя ни занесло, ты сразу устраиваешься как дома, со всеми удобствами. И правда, ведь где ты оказался, там и дом, даже если он хуже некуда. Так что устроимся как дома. Завтра я раздобуду денег, как-нибудь исхитрюсь. Тогда найдём нормальный ночлег и нормальную еду.

Она села на картонку рядом с Ясноглазым, обхватив коленки.

– Я могу наняться официанткой. Или поварёнком, судомойкой – да мало ли. Завтра пойдём что-нибудь поищем. Всё будет хорошо. Мы с тобой заживём лучше некуда, вот увидишь.

Бекки легла, обняла Ясноглазого, он положил ей голову на грудь. Её окутало сонной теплотой, и она с радостью задремала.

Её разбудили через несколько минут, по крайней мере, Бекки так показалось. Ясноглазый вскочил и зарычал. Где-то в отдалении слышались шаги. Они приближались. По потолку заплясал луч фонарика, обшарил стены, нацелился прямо на Бекки. Ослеплённая, она закрылась от света руками.

– Это моё место, я тут сплю! Что это ты тут делаешь, чтоб тебя разорвало?

Голос был сиплый, злобный, язык у пьянчуги заплетался. Лица его Бекки не разглядела. Но вдруг из пятна света выпрыгнул пёс и бросился на неё со злобным оглушительным лаем – это был настоящий боевой клич, эхом раскатившийся по пустому зданию. Не успела Бекки пошелохнуться, как Ясноглазый бросился на пса и они сцепились, рыча и воя. Грубые руки схватили Бекки и поставили на ноги.

– Ну-ка, ну-ка, кто это у нас тут? Девчоночка?!


Рожденный бежать

Бекки чувствовала, как воняет у пьянчуги изо рта. Она пнула его и услышала, как он заорал. А потом вывернулась и побежала прочь, отчаянно зовя Ясноглазого. Она услышала, как псы дерутся где-то впереди в темноте, и помчалась на звук. Теперь ей было видно, что они катаются по земле, схватились не на жизнь, а на смерть, рычат и кусаются.

Бекки не стала медлить. Кинулась их разнимать. Ей даже удалось обхватить Ясноглазого за шею и оттащить. Но тот, другой пёс бросился на неё – и укусил. Она почувствовала, как ей в запястье вонзились зубы, и затрясла рукой. Но как она ни крутила, ни дёргала руку, чтобы высвободиться, пёс её не отпускал. Бекки слышала, как топает к ней, спотыкаясь, тот пьянчуга – вот он выронил фонарик, вот выругался и громко зарычал на Бекки, будто дикий зверь. Бекки в ужасе ударила незнакомого пса со всей силы кулаком в нос, и ещё, и ещё – и наконец он разжал зубы. Внезапно очутившись на свободе, Бекки кликнула Ясноглазого и со всех ног помчалась наверх, а весь паркинг так и гудел от яростных воплей и лая. И вот они очутились на улице, выскочили в дыру в заборе и бросились прочь.

Они бежали по пустой тёмной улице, пока Бекки не выбилась из сил. Голова у неё кружилась. В руке дёргало, ноги так ослабели, что она и идти толком не могла. Она чувствовала, что из раны на запястье капает кровь, понимала, что укус нешуточный и нужно к врачу, но думала только об одном – надо идти вперёд, найти какое-то убежище и спрятаться: вдруг тот пьянчуга гонится за ними?

Потом она поняла, что кругом повсюду огни. Оказывается, она забрела в заброшенный торговый центр – и там-то и обнаружила несколько больших мусорных баков, стоявших в галерее со стеклянной крышей. Бекки уже еле переставляла ноги и понимала, что далеко не уйдёт. А здесь тоже можно спрятаться – вполне подходящее убежище, не хуже других. Они с Ясноглазым забрались за баки и тихо свернулись там – Бекки раскачивалась, обхватив себя за локти, и старалась забыть о страшной боли и хоть немного успокоиться. Она увидела, что и Ясноглазому досталось – у него было сильно порвано ухо. Попыталась погладить его, но оказалось, что рука не слушается. Попыталась заговорить – и голос странно загудел в голове. Бекки обнаружила, что лежит на земле, но не могла понять, как так вышло, ведь только что она сидела. Хотела снова сесть, но на это не было сил. Перед ней был Ясноглазый, но она то видела его, то нет. Бекки собрала всю силу воли, чтобы не потерять сознание, но ничего не могла поделать.


Рожденный бежать

Наутро, когда мусорщики пришли забрать баки, они обнаружили, что за ними в полузабытьи лежит девочка. Из раны у неё на руке шла кровь. Девочку сторожил золотистый грейхаунд, который, судя по виду, побывал в нешуточной схватке. Мусорщики сказали врачам из «скорой», что не заметили бы девочку и так бы и уехали, если бы к ним не выскочил грейхаунд: он всё лаял и лаял, чтобы привлечь внимание, а потом повёл их за баки, где лежала раненая. Врачи сказали, что, если девочка выживет – а в этом они сомневались, столько крови она потеряла, – спасителем её будет именно грейхаунд.


Рожденный бежать


* * * | Рожденный бежать | * * *