home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава II


Князь Михайла приехал домой в бешенстве и ярости. Едва скинув епанчу на руки подбежавшим слугам, он быстрыми, решительными шагами прошёл на половину княгини и застал её в постели. Она опять прибаливала, снова мучила её простуда, такая обычная в эти сумеречные холодные и серые дни.

   — Представь, Катрин, как он набросился на меня, как будто я обычный капрал, офицеришка никуда не годный, представь, — заговорил он, бросив на её постель свои тёплые краги и запустив треуголку в угол.

Букли его парика развились, а косица сзади торчала как свиной хвостик, закрутившись не по рангу и правилам. Всё это Романовна отметила, сразу охватив взглядом любимый облик.

   — Да, представь, он отчитывал меня, как какой-нибудь капрал, — возбуждённо и злобно продолжал князь, не обращая внимания на то, что старуха нянька стоит посреди комнаты с большой чашкой отвара в руке, приготовившись отпаивать княгинюшку.

Романовна махнула рукой старухе, та поспешно выбежала, оставив чашку, и, прикрыв высокую дверь, прильнула ухом к щёлочке, специально ею оставленной.

   — Успокойтесь, Мишель, и всё толком расскажите, — потребовала княгиня, усевшись на постели, сразу подтянувшись и выпрямившись — едва она слышала звон беды, как боевой конь звук трубы, она сразу подтягивалась, настораживалась и вовсе забывала о своих болезнях, хотя в обычное беспечальное время предпочитала валяться в пуховиках.

— Он кричал, что фронт неточно отстроен, — раздражённо повторял Мишель, светлокудрый и розовощёкий гигант.

Она так его любила, что даже теперь, в преддверии беды, не уставала любоваться — как же он хорош... Но, вслушавшись в его слова, княгиня побледнела. Вот оно, горе, вот она, беда неотвратимая...


Княгиня, как была в длинной, до пят, тёплой сорочке, выскочила босыми ногами на пушистый ковёр, затягивающий всю спальню.

   — Надеюсь, Мишель, вы не противоречили императору? — сухо спросила она.

   — Ещё как! — отозвался князь. — Да как он смеет отчитывать меня, словно школяра, когда сам ещё не прав во всём...

   — И что же? — холодея, снова спросила она.

   — Как что? — возмутился князь. — Ему пришлось уступить мне по всем правилам, иначе я вызвал бы его на дуэль... Тут затронута моя честь, и, кроме того, я прав во всём, полк был построен по всем правилам...

Она смотрела на него с жалостью и любовью, улыбаясь толстогубым ртом с испорченными зобами.

   — Ах, Мишель, я так много раз предупреждала вас, — мягко заговорила она, — теперь он уступил, но обязательно найдутся люди, которые объяснят императору, что это не он должен отступать и уступать, а вы, даже если он не прав во всём... Вы хоть понимаете, какую беду вы можете навлечь на свою горячую, такую мою любимую головушку...

Князь осёкся, он всё ещё видел себя героем, победителем в споре с императором, он всё ещё чувствовал себя оскорблённым, и униженным, и защитившим свою честь. Она разом вывернула его душу наизнанку, показав и ему глубоко запрятанный страх, несмотря на всю напускную браваду. Недаром же он сразу поспешил к ней.

   — А помните, Мишель, — задумчиво сказала княгиня, — как вы радовались, когда узнали об указе вольности дворянству?

Белокурый великан смущённо потупился. Он всегда чувствовал себя перед нею как нашкодивший школьник. Он вспомнил свой разговор с императрицей после этого события.

В куртажной галерее, проносясь мимо всех гвардейцев охраны, Дашков увидел императрицу, выходившую из своих покоев, радостно раскланялся.

   — У вас такой вид, — засмеялась Екатерина, — как будто вам дали ложку мёду...

   — Не ложку, а целую бадью, — расхохотался и Дашков, — вы ведь знаете этот указ? О вольности дворянству. — Он словно пропел эти слова и увидел, как нахмурилось лицо Екатерины. — Да, государь достоин, чтобы ему воздвигли штатую золотую, он всему дворянству дал вольность. Я в Сенат назначен, чтобы там объявить...

Слова Екатерины озадачили его:

   — Разве вы были крепостные и вас продавали доныне?

Вся радость слетела с Дашкова. Его как будто окатили ушатом ледяной воды. Ведь и верно... Вольность дворянству — не куплены, не проданы...

   — В чём же вольность эта состоит? — мило улыбаясь, продолжала Екатерина. — Чтоб служить и не служить по воле всякого. Сие и прежде было, ибо шли в отставку... Просто записаны были в службе, окромя одряхлелых да малолетних. С малых лет чины шли. А теперь чинов не будет, будете жить с поместьев да с вотчин.

Дашков уже сам понимал справедливость её слов.

   — Это Роман Илларионович Воронцов да генерал-прокурор вздумали великое дело сделать, а и выпросили у государя, что служить или не служить. Какая же это вольность...

Дашков помнил, как будто туман упал с его глаз после разъяснения Екатерины. Он ушёл раздосадованный, и в Сенате, где объявлял об указе, держал себя строго и холодно.

   — Да ещё говорили, будто государь с вечера сказал секретарю Волкову, мол-де, ты к утру напиши такой указ, чтоб во дворце шум пошёл, а я-де скажу Лизавете, что с тобой весь вечер сидел над указом. А мне надобно на куртаг сторонний... Вот и выходит, что славить и нельзя государя нашего. Вот вы и сами с ним столкнулись, и понимаете теперь, что при его характере управлять империей неспособно...

   — Милая княгинюшка, ты у меня такая умница, — обнял князь жену, — рассудишь, как руками разведёшь...

   — И эту беду разведу, — заласкалась княгиня, хмелея от прикосновения любимых рук. — Придумаю... Вот, — решительно сказала Романовна, — сидите дома, вы больны, никого не принимайте. Кто знает, во что может влететь эта глупая ссора? Я поеду, завтра же вы будете в безопасности.

   — Какая глупость, зачем, я всегда сумею защитить свою честь, даже перед императором, тем более таким императором...

Он пытался протестовать, хорохорился, но прекрасно понимал, что она права и что она сумеет защитить его.

   — Главное, умоляю, — строчила она скороговоркой, — никуда не выходите, никого не принимайте, скажитесь больным и ждите меня.

Она частила, но уже была готова к решительным действиям, была готова защищать свою любовь, своего драгоценного мужа, своё обожаемое и избалованное дитя, хотя сама она была на три года моложе его.

Пока закладывали карету, княгиня обдумывала план действий, проворно одеваясь соответствующим образом.

К канцлеру Михаилу Илларионовичу Воронцову[29], своему дяде, она не поедет. К сожалению, дядя её терпеть не мог. Ему больше по душе была ее сестра, Лиза, толстая, рябая, смешливая и простодушная девица, фаворитка Петра. Её мечтал он выдать замуж за Петра, чтобы упрочить и своё положение... Княгиня усмехнулась — как подумаешь, люди больше ценят не ум, талант, а глупость, дурость, больше расположены к людям посредственным, глупым и порочным. Но тем не менее сестра конечно же поможет ей, уж она-то уговорит дядю отправить куда-либо подальше от столицы сестриного мужа, Дашкова, чтобы спасти его от немилости.

И всё время, пока Екатерина ехала во дворец к Лизавете, она не переставала думать, как будет уговаривать сестру, что скажет, какие найдёт слова. Они всегда были такие разные. Она, Екатерина, всегда была угрюмой, но острой и злой на язык, а Елизавета часто и помногу смеялась самым пошлым шуткам, находила удовольствие в ночных пирушках в обществе грубых немецких капралов, курила те же вонючие трубки, что и Пётр, и видела в этом немалое наслаждение. Случалось, она поколачивала Петра, и тот бывал даже доволен этим — его смущало изысканное поведение и остроумие придворных дам. Общество грубых солдат, да ещё любимых голштинцев, сыновей сапожников и лавочников, было ему дороже общества светских кавалеров и дам.

Елизавета была ещё в постели, накануне вечером почти до утра продолжалась очередная пирушка, она хватила лишнего, и голова её трещала. Вечером снова надо собираться на куртаг, созванный Петром, и Елизавета отлёживалась в постели перед очередным приёмом очередной порции спиртного.

Екатерина огляделась, войдя в спальню Елизаветы. Её пускали без доклада, как сестру фаворитки, и она пользовалась правом входить в её апартаменты без стука.

В комнате, роскошно и богато обставленной тяжёлой дубовой мебелью и обитой камкой розового цвета, с большими навесными зеркалами и огромными гобеленами по стенам, с громадной кроватью под балдахином, затянутым такой же розовой камкой с розовыми шёлковыми кистями, было жарко натоплено, тяжёлые шторы укрывали высокие проёмы окон, прыгали три белоснежные болонки, бродили по комнате три старые карлицы в сборчатых юбочках и панталончиках с кружевами. На столике резной работы высились графинчики и штофы, валялись высокие рюмки на гранёных ножках. Всё вокруг было пропитано запахом спиртного. Екатерина едва не зажала нос, но вспомнила, что должна держать себя возможно любезнее с сестрой и подсела к той на кровать.

Большая, пышная, белая, с багровым румянцем во всю щёку, рябая Елизавета тяжёлой горой лежала под пышными одеялами на кружевных подушках.

   — Катя, ты, — томно сказала Елизавета, — проходи, садись да налей чего-нибудь: тут и наливка есть, и настойка, что душе угодно...

В последнее время Елизавета совсем перешла на русский язык, она и прежде не больно-то успевала в науках, а теперь и вовсе опростилась. Что ей все науки, если не сегодня-завтра, без всяких там наук, держи только покрепче за уши Петра, и всё будет в порядке.

   — Ах, нет, не хочу, — перешла и Екатерина на русский язык, — да и на минутку я, хочу просить тебя об услуге.

   — Проси, чего хочешь, — радостно улыбнулась Елизавета, — рада услужить тебе, ты ж никогда ко мне не обращаешься, гордячка, всё сама...

   — На этот раз хочу просить, — печально улыбнулась Екатерина и осторожно присела на кровать. На шёлковом розовом одеяле красовалось красное пятно от вина.

   — Всё о Мишеле своём беспокоишься, — насмешливо улыбнулась Елизавета. — О себе небось не думаешь, всё о муже...

   — А мне самой и не надо ничего, — подхватила Екатерина, — а вот князю не мешало бы поехать хоть в Константинополь. Туда же ещё не назначили посланника?

   — Что ж так далеко упечь его хочешь? — вытаращила глаза Елизавета. — Знаю, ведь любишь его без памяти, а в такую даль забрасываешь...

Екатерина едва не заплакала.

   — Лиза, ты же знаешь, как он горяч, как на язык несдержан, ничего худого про себя не держит, а схлестнётся с кем, сейчас дуэль, сейчас ссора... Боюсь я за него, сегодня вот Петру наговорил невесть чего, и всё из пустяков... Упроси дядю, упроси за князя, пусть хоть первое время я буду за него спокойна...

   — Да что ж сама-то? — снова изумилась Елизавета. — Он же и тебе дядя, вместе нас воспитывал...

   — Нет, нет, Лизок, — покачала Екатерина головой безнадёжно, — ты же знаешь, как меня дядя не любит за мой острый язык, он меня терпеть не может. А ты у нас ласковая, добрая, он тебя любит, тебе это ничего не стоит...

   — Ладно. — Елизавета тяжело перевалилась на другой бок, — погоди, сейчас пошлю за канцлером, при тебе же и попрошу...

   — Нет, нет, — испугалась княгиня, — я уйду, да и ты... Как можешь. Наверное, тебе надо к нему сходить, а не его приглашать. Всё-таки дядя старый уж человек...

Елизавета весело расхохоталась.

   — Ничего-то ты не понимаешь, Катя, — отсмеявшись, рассудительно заговорила она. — Да ты видела, сколько их в приёмной толпится? Захочу, и никаким канцлером дядюшка милый не будет.

   — Ой, Лиза, уймись, разошлась больно.

   — Нет, Катя, это ты уймись. Ты видишь, я в какую силу вошла? Да что захочу, то и будет... Не поверишь, а я, может, скоро императрицей стану.

Екатерина даже отодвинулась в дальний угол кровати.

   — А как же жена его? — шёпотом спросила она. — Ведь жива, да и умна очень...

   — А на что монастыри? — вопросом на вопрос ответила Елизавета. — Мне уж давно Пётр предлагал, ещё до смерти матушки Елизаветы, да тогда никак нельзя было. А теперь мне обещал, как только царём будет, заточит в монастырь жену и Павла объявит незаконнорождённым, а меня в жёны возьмёт. Он любит меня, да и без меня ему жизнь не в жизнь.

   — Ой, Лиза, не рой другу яму, сам в неё попадёшь — так наши предки говорили.

   — Не болтай пустяков, — построжела Елизавета, — знаю, что подружки вы с его женой, с немкой этой, да только иметь сестру императрицей небось и тебе удобнее и выгоднее, чем подругу...

   — Ой, Лизок, опасайся её, она умна и осторожна, хитра, как змея, сама знаешь...

   — А ничего, — снова засмеялась Елизавета, — кривая вывезет.

   — Да можно ли так надеяться на императора, нрав у него непостоянный, сама знаешь, много он вызывает толков да нареканий, иногда и ведёт себя вовсе не как император.

   — Ха, а сколько было у нас на троне таких? Сам-то Пётр Великий? А Бирон? Да всё терпел и терпеть будет русский народец. Мало ли чего не бывало, скольких жён заточали в монастырь, скольких извели. Вспомни батюшку Ивана-царя, Грозного. Сколько у него жён было? То-то же. Буду царицей, будешь сестрицей, — снова заулыбалась Елизавета.

Екатерина молча смотрела на сестру. Нет, даже не додумается эта пустая и простецкая головушка, ведь сама может споткнуться, сама попасть под топор. Екатерине стало страшно — она затевала против своей родной сестры такое дело. Что ж, выгорит там, будет Лизка императрицей — тоже хорошо. Как говорится, куда ни кинь, везде клин.

Она ещё раз окинула взглядом роскошные апартаменты Елизаветы. Пётр поместил её рядом с собой, она уже везде хозяйкой смотрит. И Екатерина недовольно поджала губы. Если бы она была на месте Елизаветы, она вела бы себя умнее. Впрочем, всегда со стороны кажется, можно всё по-другому сделать.

   — Завтра утром собирай своего Михайлу в дорогу, — закончила разговор Елизавета, — только уйдёшь, дядюшку позову, небось прибежит, как верный пёс, — снова расхохоталась она, — живо настрочит указ, завтра и поедет твой Михайла...

— Спасибо тебе, Лизок, — нагнулась поцеловать её Екатерина и едва не отшатнулась — таким перегаром пахнуло на неё...

Елизавета не обманула. Ранним утром на столе у Михайлы Дашкова лежал указ о его назначении посланником в Константинополь.

Он выехал в тот же день. Однако, покрыв за два дня расстояние от Санкт-Петербурга до Москвы, он уже так не спешил. В Москве жила его мать, управлявшая после смерти отца всеми поместьями, его маленький сын Миша, которого мать сразу после рождения взяла на воспитание. Москва разнеживала, барское приволье ленило ум и стопорило деятельность. Князю Дашкову понадобилось почти полгода, чтобы приготовиться к далёкой поездке в незнакомый и вовсе не желанный Константинополь. Во всяком случае, в этом, 1762 году турецкий султан так и не дождался посланца Петра Третьего. Впрочем, султан не очень тужил по этому поводу.

Оставшись одна, княгиня Дашкова много размышляла. Она поняла, что наиболее революционной во все времена была аристократия. Она ближе всего стоит к правителям, царям, королям, она видит скрытое от простого народа — все недостатки и пороки правителей — и бунтует, вынужденная наблюдать то, что противно отечеству и его народу. Она лучше понимает неправедные поступки тиранов, их несовершенное и порой преступное законодательство. Ещё больше и всё чаще думала молоденькая княгиня о том, каким правителем, каким царём стал для России император.

Она порой смешивала свои интересы и интересы России, но всё-таки видела, насколько не подготовлен был Пётр к управлению такой огромной страной, видела его глупость и тупость, его уровень прусского капрала, его чванливость и нерешительность, его заносчивость и кичливость. Она не могла не признаться самой себе, что в душе она ненавидит своего крёстного отца за несоответствие её представлению о настоящем монархе.

Успокоившись относительно будущего своего обожаемого мужа, она принялась, как она думала, плести нити заговора. А весь её заговор состоял лишь в разговорах. Она ездила к нескольким знакомым ей гвардейским офицерам, выспрашивала их о новых порядках, заведённых императором, видела, что недовольство в рядах гвардии растёт.

Это неудивительно, потому что гвардия вдруг потеряла все свои привилегии. Гвардия, возведшая на престол Елизавету, никогда не бывала ни на одной войне, разленилась и извольготничалась. Гренадеров приглашала на свои обеды и куртаги сама императрица, исправно давала им всяческие льготы и привилегии, задаривала деньгами и поместьями. Разжиревшая, закормленная, чувствующая себя вольготно гвардия при новом императоре вдруг стала выходить на военные муштровки и парады, ей грозила участь быть вовсе расформированной и отправленной на войну с Данией, а палки, шпицрутены уже ходили по спинам солдат. Почва для недовольства подготовлена, а это — единственная в России сила, способная сорганизоваться и выступить против новой власти.

Княгиня прекрасно понимала это. Но кроме разговоров да туманных обещаний в случае мятежа встать на сторону императрицы Екатерины, в сущности, она не владела ничем. Княгиня ещё была слишком молода и обладала романтической душой, рассчитывая привлечь на свою сторону офицеров одними только идеями и разговорами.

Орловы не только разговаривали, они грубо и прямо покупали солдат и нижних чинов, от имени Екатерины бросали деньги направо и налево. И солдаты готовы были за ними пойти в огонь и воду...

Екатерина знала обо всём, что делала княгиня Дашкова, — воспитатель сына граф Панин сразу же рассказал ей о том, как княгиня пыталась привлечь его на сторону Екатерины, а он только осторожно посмеялся и ничего не обещал, зная её связи с Елизаветой. Так же осторожно вели себя Разумовский, Рославлев, Пассек[30]. У Екатерины везде были соглядатаи, всем она давала деньги, знала, что сухая ложка рот дерёт. Она держала в руках все нити, откровенно разговаривала только с Григорием и Паниным. Таилась, молчала, молилась, выезжала лишь в церковь, сама раздавала деньги нищим, стоящим на паперти. Знала, что сразу же об этом пойдёт по городу молва — сама матушка-императрица подаёт нищим медяки...


Глава I | Украденный трон | Глава III



Loading...