home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава XI


Внук изменника, бежавшего вместе с Мазепой, терпел меж тем страшную нужду...

Денег не хватало для оплаты нищенской квартиры в пригороде Шлиссельбурга, которую он снимал у бедной вдовы, на хороший мундир, который полагалось покупать за свои кровные, экипаж, даже сапоги... После заграницы Мирович обносился и больше похож стал на обтрёпанного новобранца, нежели на офицера от инфантерии. Много раз заходил он к графу Петру Ивановичу Панину, брату всесильного воспитателя наследника престола, умолял его продвинуть дело в Сенате.

Панин тянул, не решаясь полным отказом вогнать в отчаяние молодого сумрачного офицера. Панин видел нужду и бедность Мировича.

Окончательная резолюция императрицы на прошение вернуть хотя бы часть малороссийских поместий ввергла Мировича в тоску и скуку.

Со злобой и завистью оглядывал он пышные экипажи своих сотоварищей, их блестящие мундиры и золотые аксельбанты и ни с кем из них не сходился. Курить и пить водку он себе запретил давно, ещё до отъезда в Берлин. Дал обет выстроить церковь Николаю Чудотворцу, если вернёт хотя б часть поместий, не играл в карты, когда все его сослуживцы только этим и занимались в свободное от караулов время. Постничал, становился всё более и более сумрачен и зол.

Его, подпоручика, не пускали во дворец императрицы. Он становился заносчив и дерзок, когда к нему относились как к любому из офицеров разночинцев... Никакого выхода впереди он не видел. С трудом сводил концы с концами на своё нищенское жалованье подпоручика, едва мог позволить себе в неделю хотя бы раз щи с мясом, а в остальное — кашу да чай. Он перебирал и перебирал в уме все известные способы обогащения, искал выход из бедности и нищеты, из своего униженного положения и ничего не мог придумать.

Мало-помалу мысль о Иване Антоновиче заполнила целиком его разум. Только в одном этом видел он для себя выход. Ему нужны чины и богатство, ему нужно всё сразу и теперь же.

Даже женитьба на богатой невесте не прельщала его — да и где мог он, бедный армейский офицер, познакомиться с богатыми домами и бывать в них, кому он нужен без положения, без связей, без приличного образования.

Он мог только мечтать целыми днями, лёжа на деревянной кровати в тесной душной комнатёнке, на жёстком соломенном тюфяке, когда не надо идти в караул.

И главное — ни друзей, ни приятелей. Он сторонился своих сослуживцев, нижним чинам особенно грубил, а старшим неохотно и сердито подчинялся...

Наступила весна. Капель звенела вовсю, на подтаявших тропках и открытых пригорках лезла из-под красной земли оголтелая трава. Ещё жёлтые, завядшие стебли прошлогодней скрывали её тонкие острые пики, а она уже заливала землю зелёным сукном, стирала грязные пятна и упорно лезла к солнцу, яркому и весёлому в эти майские дни.

Прояснело и зимнее лицо Мировича — злостью яркой и радостной засверкали огненно-чёрные глаза, дыбом встали искристые чёрные кудри, выбиваясь из толстой косицы, заплетённой сзади, разгладились сумрачные складки вокруг рта.

Всё пробуждалось в природе, и Мирович чувствовал, как в его душе пробивается к свету неясная ещё надежда, несбыточные мечты.

А что, если в самом деле попытать счастья. Влезла же на престол Екатерина, не имеющая никакого отношения к российской царской крови. А тут правнук Ивана, брата Петра, двоюродный правнук самого Петра Великого. Уши Мировича горели от нетерпения, воображение рисовало всевозможные картины скорого обогащения, возврата малороссийских земель и поместий, чинов, орденов. Воображение рисовало ему всё более и более радужные картины. Вот он на белом коне едет во дворец, рядом с ним Иван, русский царь, он, Мирович, возводит его на престол и получает от благодарного императора всё: чины, поместья, деньги.

Все долги уплачены, Мирович сидит за столом рядом с царём, распоряжается судьбами своих врагов и бывших начальников, свергает одних, вводит во дворец других. Уж тогда-то он сможет наконец бывать в личных опочивальнях императора, сидеть с царём за одним столом и пить вино из его бокала, кубка. Тут мысли Мировича путались. Кубок или бокал он представлял себе неясно...

Да и что такого — силами своего караула вывести свергнутого императора из крепости, привезти его в Петербург, всех солдат принудить к присяге. Вот и вся недолга. Так же точно поступила Екатерина, въехала в город, объявилась среди солдат, и все принесли ей присягу...

Нет, одному с таким делом не справиться. Нужен помощник, надёжный и верный. У него только один приятель, приобретённый случайно. — Аполлон Ушаков. Тоже военный, поручик Великолукского пехотного полка, стоящий на карауле у Исаакиевского моста. Придёт в ужас Аполлон, донесёт на него начальству, знать, такая у него, Мировича, судьба. А если нет, с ним можно всё обсудить, всё исполнить, разделить деньги и чины...

Весна подгоняла его, томила неясными мечтами, картинами богатства и роскоши, в которых он станет купаться, как придёт с царём к престолу. Легче лёгкого — поступить так, как сделала императрица Екатерина. Она подала ему хороший пример. Он по всем повторит её переворот...

Аполлон Ушаков стоял в карауле у Исаакиевского моста. Солдаты расхаживали с обоих концов моста, а сам Аполлон отлёживался в кордегардии...

Мирович отворил дверь и вошёл в сумрачное помещение кордегардии. Это не были каменные клетки, как у него в Шлиссельбурге, — здесь просторно, окна открыты, хотя ветер задувал с Невы. Железная кровать, на которой валялся Ушаков, стояла почти у самого окна, в окно светило солнце, и лучи его, разбитые полузакрытым ставнем, разлетелись по помещению, наполнив его пляшущими в солнечных лучах пылинками.

Василий долго стоял над спящим Ушаковым и думал, что ж соединило их, почему во всём этом мире только один этот кряжистый рыжий солдафон так ему близок, почему только этот, как и сам Мирович, необразованный, грубый, привыкший к пьяным попойкам и картежу, грубым окрикам и резким солдатским командам, умеющий только служить и маршировать, чем же привлёк он Мировича, покорил его душу, его ум?

Он такой же, как Мирович, одинокий в многоголосой толпе столицы, так же, как Василий, бедствовал и искал средств к существованию, так же носил обтрёпанный, давно нуждавшийся в починке мундир и тупоносые сапоги, просившие каши. Как и у Мировича, у него ни богатых родственников, ни влиятельных покровителей. Так же не знал он, к какому берегу грести, что делать с этой жизнью...

Всё это пронеслось в голове Василия, пока он смотрел на заросшее густой рыжей щетиной лицо своего товарища. Только ему одному мог поведать свои тайные мысли Мирович, с ним одним мог выговориться.

Ушаков поморгал рыжими густыми ресницами, сморщился и приоткрыл один глаз — серый, замутнённый сном.

— Вставай, вставай, лежебока, — грубо дёрнул его за плечо Мирович. — Солнце ясное в окне, а ты дрыхнешь. Небось надрался вчера.

Ушаков сладко потянулся, развёл в сторону крепкие руки, поросшие рыжим волосом, и вскочил, освобождая место Мировичу на старом колченогом стуле, заваленном рубахами и портками, нуждавшимися в починке.

Мирович сел, всё ещё глядя в красное со сна, помятое лицо Ушакова.

   — Выйдем на воздух, — сказал он тихо.

   — Ай приключилось что? — встревожился Ушаков.

Мирович отрицательно покачал головой.

   — Что Сенат, какое дело твоё? — спросил Ушаков, одеваясь к выходу.

   — Ничего, отказали во второй раз, — злобно проговорил Мирович. — Захватили все наши земли, все поместья, иди судись, борись с сильными. Ни черта не будет, всё едино — пропадать...

Они вышли на улицу, громко топая сапогами по деревянному дощатому полу кордегардии, и уселись на лавочке возле Исаакиевского моста. Перед ними расстилалась Нева, серая и будничная, вдали ходили часовые, кричали галки, почерневший снег раздвигал свои останки и выпускал на свет Божий острые кончики рвущейся к солнцу, свету и теплу травы.

   — Весна, — ласково проговорил Мирович, — всё пойдёт расти, а мы все как...

Он не договорил, задумчиво глядя на серые волны быстро бегущей воды.

Ушаков всё ещё был не в себе спросонья, озирался вокруг удивлённым глазом, словно и не видел никогда весны и не слышал капели.

   — Послали меня в караул в крепость, — начал разговор Мирович и замолчал. То, что он готовился сказать Ушакову, поразило вдруг его самого. Большое дело, великое, а ждать чего-то да штопать онучи до старости — пустая жизнь...

   — Ты ж говорил, — равнодушно отозвался Ушаков.

   — А вот теперь другое скажу, — торопливо подбирал слова Мирович, — задумал я такое дело, что и сказать страшно. И говорю только тебе, а уж ты, если выдашь, что ж, значит, прости-прощай жизнь моя бедовая...

Ушаков с удивлением повернулся к Мировичу. Никогда прежде не слыхивал он таких слов от этого грубого солдата, никогда не случалось у них доверительного разговора.

   — Что ж ты, — начал он, но вовремя остановился, увидев, каким странным и сумрачно-злобным взглядом смотрит на него его приятель, — ты ж меня знаешь, что ж такое, да и как ты усумнился...

Больше слов у него не хватило, и он остановился, не зная, как ещё уверить Мировича в преданности и дружбе.

   — Что ж, скажу, а уж ты сам знаешь, как думать, — решился Мирович. — Задумал я освободить бывшего императора Ивана Антоновича из Шлиссельбурга и представить его на российский престол.

Ушаков расхохотался.

   — Хороша шутка. — Он утирал слёзы от смеха, выступившие на его пушистых рыжих ресницах.

И осёкся. Мирович глядел сумрачно и зло, и что-то такое было в его глазах — Аполлон понял, никакая это не шутка.

   — Ты, никак, рехнулся? — осторожно спросил он друга.

   — Беги, рапортуй по начальству, — с вызовом отозвался Мирович.

   — Что ты, что ты! — замахал своими крепкими ручищами Ушаков. — Какое начальство, уж и пошутить нельзя...

   — А не шутка это, Аполлон, — мрачно сказал Мирович, глядя себе под ноги, — как я стою на карауле в Шлиссельбургской крепости, а он там и сидит, под моим караулом. Возьму его да и возставлю на престол. Вот тебе и чины, и деньги, и все долги уплачены.

   — Да ты что ж такое говоришь, — забеспокоился Ушаков, — отродясь таких слов не слыхал. И виданное ли дело?

   — А что ж, матушка наша императрица, сама, что ли, наехала в Петербург да объявила себя государыней?

Ушаков задумался. Слова Мировича он прикладывал к жизни так и так и вынужден был признать, что отчасти Мирович прав.

   — Так ведь она царицей и была, — нашёлся он наконец, не зная, какие ещё подыскать доводы.

   — А он — император, венчанный на царство, да потом засаженный в тюрьму, — возразил Мирович.

Ушаков повесил голову.

   — Так ты это и вправду? — неуверенно произнёс он.

   — А выдашь, так башки лишусь, — спокойно сказал Мирович. — Да и дело-то лёгкое, освободить да в город привезти, а уж тут — присяга и всё. Солдаты за него встанут, вот тебе и престол. А уж он отблагодарит...

Ушаков заматерился, вскочил славки и пустился шагать вокруг Мировича, обдумывая невиданное предприятие.

   — Ох ты, — произнёс он, опять усаживаясь на лавку. — А как не получится?

   — А терять что? Голову? Так и так подыхать. Двум смертям не бывать, а уж одной не миновать...

Ушаков всё ещё в растерянности и недоумении смотрел на Мировича, не зная, как отнестись к этому страшному человеку, его товарищу, приятелю.

   — Я не слышал, ты не говорил, — так сказал он наконец, опустив голову и положив её на согнутые в локтях руки. — А и дело...

Мирович молчал.

   — А и дело, — поднял вдруг голову Ушаков. — Что удумал. — Он всё никак не мог опомниться от неожиданности и удивления. — Нет, ты это не шутишь? — снова стал допытываться он.

   — Какая шуточка, — отмахнулся Мирович. Он и не предполагал, что лучший его друг может принять все его мечты за шутку.

   — А ведь и верно, — развёл руками Ушаков. — Взять его да и на престол... — Он опять развёл руками и громко расхохотался. — А что, — продолжал он рассуждать, — может, и правда...

Он в который раз посмотрел на Мировича восторженно и изумлённо.

   — Слышал и я, — начал он таинственно, — что в Шлиссельбурге царь Иван сидит, а вот поди ж ты, только ты додумался...

Он смотрел и смотрел на Мировича, внутренне трепеща. Взглядом, в котором читалось и восхищение и ужас перед беспримерной смелостью приятеля, вдруг вообразившего такую штуку.

   — Ай да Васька, — восторженно и завистливо проговорил он, — ишь ты как...

Мирович сумрачно качал головой и нетерпеливо поглядывал на Ушакова, ожидая решающего ответа.

   — Была не была, — развеселился Ушаков, — как же этот переворот, так же бы и...

   — Ну, — мрачно кивнул головой Мирович.

   — Грудь в крестах, али голова в кустах, — весело откликнулся Ушаков. — Была не была, хоть минута, да моя... И я с тобой.

   — То-то, — ещё раз сумрачно кивнул головой Мирович.

Глаза его будто сразу потухли.

Пока соображал Ушаков, что к чему, он злобно думал про себя: «Побежит по начальству — решу...» Теперь от сердца отлегло, он весь расслабился, размяк.

   — У меня и план есть, — устало и тихо промолвил Василий. — Как я в карауле, так ты на шлюпке подъедешь да и крикнешь: «Курьер от государыни!» Вроде подполковник и её императорского величества ординарец Арсеньев. Мне и вручишь, караульному офицеру, ту бумагу...

   — Какую бумагу? — глупо спросил Ушаков.

   — А составлю, — грубо отрезал Мирович.

И Аполлон уже не задавал ему вопросов, всё более и более проникаясь серьёзностью затеи.

   — Указ об освобождении Ивана Антоновича. Да вид сделать не забудь, будто меня и отроду не знавал. А я тот указ всей команде представлю, а потом и коменданта скуём и заарестуем...

Чем более развёртывал свой план Мирович, тем более лёгким и отважным, смелым казалось Ушакову его выполнение. И когда Василий пересказал все подробности, Ушаков уже с радостным и сияющим лицом встал и крепко пожал Василию руку.

   — А что ж, — то и дело повторял он, — а ведь и дело, правда.

   — Ты погоди радоваться-то, — осадил его Мирович, — по твоей роже кто хошь всё поймёт. Утишка да скрытность...

На Ушакова будто плеснули ледяной водой. Он одумался, сел и стал соображать, что прежде, чем они произведут всю эту затею, их могут схватить и отрубить головы. Это подействовало на него отрезвляюще, он задумался и опустил голову на свои поросшие рыжим волосом руки.

   — Главное, чтоб никто ни-ни, — строго предупредил Мирович Аполлона, легко переходившего от самого радужного до самого угрюмого настроения.

   — Это уж — да, — соглашался Ушаков.

   — Значит, в сообщники никого приглашать не станем, знаем только ты да я... Кто другой — тотчас донесёт по начальству.

   — А как провалится? — со страхом внезапным и бурным пробормотал Ушаков. — Так неотпетым и отрубят голову?

   — А что, головы жаль? — едко усмехнулся Мирович. — Всё едино, где смерть найти, всё равно мыв армии, так и на поле сражения голову легко потерять.

   — Да душа-то, душа, — пытался возразить Ушаков.

Мирович задумался.

   — А мы отпоёмся заранее, — вдруг решил он. — Вот теперь же в Казанской и отпоёмся, чтоб не без покаяния предстать пред Господом...

Ушаков дико взглянул на Мировича.

   — Ишь ты, удумал, — опять удивился он. И про себя решил, что у Мировича ума палата, обо всём-то он передумал и всё перерешил, а раз так — успех предопределён.

Они схватили шапки и отправились в церковь Казанской Божьей Матери.

Заказали акафист и панихиду за усопших рабов Божьих Василия и Аполлона. Слушая службу, вдыхая синий сладковатый дымок ладана, оба с замиранием сердца осеняли себя знамениями и тут только поняли, что назад дороги нет, что надо продолжать случайно начатое дело, всё равно перед Богом придётся ответ держать. Так уж лучше, чем вести жизнь нищенскую, беспросветную, однообразную.

Выйдя из церкви, Мирович снял шапку, поклонился образу, висевшему над тяжёлой резной дверью и промолвил:

— Ну благослови, Господи. Дела наши благослови...

И сразу засыпал Ушакова делами — надо осмотреть место действия, посетить артиллерийский лагерь на Выборгской стороне, куда намеревался привезти Мирович Ивана, освободив из темницы.

Там дали они общее обещание, буде их намерение предуспеет, построить церковь и прочие украшения изделать.

Поехали в крепость. Но туда их не пустили, и потому, наняв рыболова, с лодки смотрели на древние массивные стены, сожалея, что в оную они не попали...


Глава X | Украденный трон | Глава XII



Loading...