home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню



Акт III

Не будь он лишен волшебной силы, Вертумн развеял бы эти колючие стебли в прах. Будь это какой-то год – да хоть месяц – назад, будь он все тем же доверенным лицом Оберона, а не оборванным беспомощным скитальцем… О, будь он настоящим эльфом, Титания ни за что не поступила бы с ним этаким образом!

Титания полагала волшебную силу Вертумна своим даром, потому что сама наделила его этой силой многие годы назад, когда он был простым смертным, мальчишкой-подменышем. Она заявляла, что полюбила его как родного в память о своей близкой подруге, высокопоставленной индийской даме, которая умерла, даровав ему жизнь. Она говорила, что Вертумна пришлось избавить от грубой сущности смертного, дабы сделать его лучше, чем был.

В то, что он истинный эльф, волшебное существо с головы до ног, очень хотелось верить. Он учился так споро и охотно, что придворные Титании хлопали в ладоши от восторга, видя, как он осваивает новые премудрости. Они наделили его знанием языков, и он читал им вслух истории и сказки – сами они терпеть не могли чтения.

Мало-помалу Оберон возревновал и попросил прислать Вертумна в гости к своему двору. Титания не соглашалась, пока Оберон обманом и волшебством не устроил так, что она изменила ему со смертным в облике осла. Этим Оберон надеялся устыдить ее настолько, чтобы она сама отдала ему все, чего он ни пожелает.

Но устыдить Титанию оказалось не так-то просто. Вместо этого столь беспардонная манипуляция ее чувствами – совершенно закономерно – привела царицу в ярость. Гнев Оберона вспыхивал и гас, как сальная свеча, ярость же Титании пылала, точно угли – а они опаснее всего, когда снаружи кажутся всего лишь золой. Она сделала вид, что успокоилась и стала сговорчивей, и отослала Вертумна к Оберону, как троянского коня, втайне наказав ему шпионить для нее при дворе мужа.

– Будешь моими глазами и ушами, – сказала она. – А когда я призову тебя обратно, дитя мое, ты вернешься и сообщишь мне имена всех его фаворитов и все подробности его коварных планов и диких выходок.

Прошел год, за ним – другой, но Титания все не звала Вертумна назад. А когда призвала, Вертумн уже был слугой Оберона.

При дворе Оберона его не выставляли напоказ, будто какое-то диво в клетке зверинца. Он мог взять любую книгу, какую только пожелает, и спокойно предаваться чтению. Он мог пользоваться волшебной силой по собственному разумению, и никто не насмехался и не хлопал в ладоши, когда он вступал в споры с белками или парил высоко над лесом на своем ковре. Там он наконец-то почувствовал себя настоящим эльфом.

Но, как бы то ни было, его никогда не допускали к веселым, судя по взрывам смеха, перешептываниям Оберона с Паком и прочими советниками, и ни разу не пригласили на Охоту вместе с прочими фаворитами. Все это время он был более чем человеком, однако менее чем духом.

Будь он настоящим эльфом, сейчас же ушел бы – растаял в воздухе, как сильф, исчез, как первая любовь. Будь он настоящим эльфом, наверное – наверняка! – Титания не сумела бы лишить его волшебной силы, дарованной ею самой давным-давно.

Но нет, он был связан, ранен и вынужден хромать следом за этой ведьмой, будто свинья, которую ведут на рынок.

– Наконец-то у нас есть время, – заговорила ведьма, прерывая его невеселые думы. – Пора тебе рассказать, как ты очутился в этом саду.

Вертумн рассмеялся.

– Боюсь, чтобы рассказать всю историю целиком, понадобится очень долгий путь! Эта история – длиной не в одну сотню лет, и то если считать только мою часть. Вкратце, суть такова: я родился в Индии, и еще в детстве был похищен – подменен эльфами и взят приемышем ко двору Титании. Но я еще ребенком предпочел ей Оберона и оказался в немилости у царицы. С тех пор прошло много лет, и я думал, что Титания давно забыла о своей немилости, но она никогда ничего не забывает. Этим летом я прибыл в Иллирию, ко двору Орсино, с приветом от Оберона. Тут-то Титания и решила наказать мою дерзость. И заперла меня в этом саду.

Ведьма замедлила шаг, и дальше они пошли рядом, однако их все еще соединял стебель плюща – один конец Помона крепко держала в правой руке, другой же стягивал его запястья. Как прекрасен был мир вокруг! Как парил бы он в юности над этими холмами, над куполами тисов и минаретами кипарисов…

– Но ведь она, несомненно, понимала, что исчезновение посла во время войны приведет к великим бедам, – заметила Помона.

– Она никогда не питала особого интереса к делам людей – хотя бы такого, какой проявляет Оберон. Для них обоих человечество – что-то вроде забавы. Только для Оберона это игра наподобие «Девяти пляшущих мужчин»[21], а для Титании – скорее, нечто вроде медвежьей травли. Если люди начнут рвать друг друга на куски, это ее лишь развлечет.

– А ты сам? Кто ты – человек или дух? Я еще никогда в жизни не встречала подменышей. Даже и не думала, что после этого они как-то живут.

Не думала… Да ведь вся его жизнь прошла «после этого»! В душе и по давней привычке он всегда оставался похищенным ребенком. Даже теперь, когда стал настолько стар, что мог бы иметь не только собственных детей, но и дюжину поколений внуков, если бы остался дома, в Индии, и прожил обычную человеческую жизнь.

Каждый год Оберон спрашивал, не хочет ли он прекратить старение тела, пока, чего доброго, не превратился в бессмертный ходячий скелет. И всякий раз Вертумн отвечал отказом. Поначалу полагал, что, стоит ему перестать выглядеть, как дитя, к нему перестанут относиться, как к ребенку. Затем рассуждал, что, если не будет выглядеть юнцом, его начнут уважать. После думал, что, если в волосах появится чуток седины, Оберон начнет обращаться к нему за советом…

ем сами эльфы. Он устраивал смертным такие пакости, от которых покраснел бы сам Пак. Он менял любовниц так легко, словно собирал цветы…

Так продолжалось, пока Вертумну не стукнуло пятьдесят. В свой день рождения он выпил чару вина и сказал: «Ладно, ладно, на этом и остановлюсь». И Оберон выколол на его спине пятьдесят знаков – пятьдесят чисел, записанных символами малаялама, языка его матери. Жгучая боль родного языка под кожей вновь – в последний раз – толкнула его к вину, а после он вернулся к книгам. Размышляя над трудами философов, он искал те ответы, которые ускользали от него до сих пор.

– Пожалуй, я – ни то ни другое, – ответил он. – Всю жизнь я знал, как я, должно быть, необычен, как уникален… О, вижу, ты закатываешь глаза. Думаешь, что я слишком спесив… Однако я помимо воли чувствую себя не более, чем человеком или эльфом, но и для того и для другого чего-то не хватает. Выходит, я – не то, что я есть? Я искал свою истинную природу везде и всюду, но покуда так нигде и не нашел ее.

– Х-ммм… – задумчиво протянула Помона, доставая из котомки яблоко. – Яблочка хочешь?

В ответ Вертумн поднял кверху связанные руки.

– Освобожу одну руку, если свяжешь себя словом чести.

Вертумн пожал плечами.

– Я отчего-то сомневаюсь, что смог бы освободиться от твоего плюща, даже имея свободную руку.

Помона усмехнулась.

– И правильно делаешь.

Один из побегов, разматываясь, со свистом рассек воздух и исчез. Привязанной осталась только правая рука. Встряхнув левой кистью, чтобы размять затекшее запястье, он потянулся за яблоком. Помона вынула из котомки второе, для себя, и они пошли дальше, бок о бок, жуя на ходу. Яблоко оказалось замечательным на вкус, нежным, как речная вода, твердым, но не слишком кислым. Вполне возможно, оно было лучшим из яблок, какие ему когда-либо доводилось пробовать. Титания потрудилась на славу.

Некоторое время шли молча. Казалось, Вертумн слышит, как ее мысли текут в одном направлении с его собственными, так же, как ее шаги шуршат по пыльной дороге в такт его шагам.

– Природа растений меняется со сменой времен года, – наконец заговорила Помона. – Парацельс говорит, что растение может быть и ядом, и лекарством – все дело в количестве. Таким образом, природа растения зависит от того, как его применить. Я всегда думала, что то же самое можно сказать и о человеке.

– Значит, ты согласна с утверждением Ибн Рушда, что существование есть то же самое, что сущность?

– Ха! У меня сроду не было времени на схоластические дискуссии! Все эти ангелы с иглами, пещеры, стулья… Что в этом проку? Сущность человека можно определить по его деяниям, следовательно, его деяния вполне можно назвать его сущностью.

– Да, но какова кроющаяся под ними истина?

– Истина всегда истина, – ответила Помона. – И под, и над, и снаружи, и внутри…

– И это говоришь ты, только вчера наблюдавшая меня в виде женщины?

– Разве в тебе что-то менялось, когда я видела тебя не таким, каков ты на самом деле? Разве твои деяния изменились от этого? Свою природу, свою сущность невозможно найти. Ее можно только строить, шаг за шагом.

Интересно, когда она на самом деле поняла, кто он? Неужели только потом, усевшись за чтение книги у себя дома?

– Тогда скажи мне, Помона, – заговорил он, – какова твоя собственная природа?

– Она такая, как нужно мне – или тому, кто платит мне за мою службу.

– Так просто? Но вот Руми говорит: во сне и царь не знает, что он царь, а пленник – что он пленник. Так кто же тогда мы, когда мы спим? Когда мы – только мы, в ночи, нагие, не занятые делом никаким?

– Разве ты всегда ничем не занят, когда наг? – возразила Помона.

От изумления Вертумн расхохотался. Помона шла вперед, глядя мимо него на гладь Адриатического моря, сверкавшую в лучах солнца. Солнце светило ей в лицо, и она улыбалась – чуть кривоватой гномьей улыбкой. Пожалуй, она, эта ведьма, вырвавшая его из лап самой Титании, напроказила в жизни побольше иного эльфа!


Помона почувствовала, как угрожающе легок ее шаг. Что-то внушало радость, точно в преддверии чуда.

Солнце припекало все жарче.

Она услышала лай еще до того, как увидела собак и поняла, что впереди у них с Вертумном перекресток трех дорог. Тьфу на ее рассеянность! Долгие годы она опасалась таких перекрестков, готовясь к встрече с могущественной Гекатой, и надо же было этой ведьме появиться именно сегодня!

Собаки Гекаты возникли из воздуха одна за другой. Вертумн попятился назад, стебель плюща натянулся, но Помона осталась на месте. Бессмысленно прятаться от Гекаты, если она желает говорить с тобой. В этом Помона не однажды имела случай убедиться.

Собаки – чертова дюжина, это Помона знала, даже не трудясь считать – тявкали и рычали, пока среди них не появилась и сама Геката. Лай стих.

Царица ведьм выбрала тот облик, в котором издавна предпочитала показываться на глаза чужим. Ее телом служила длинная кривая палка, а руками – другая, привязанная к первой поперек. Голову полностью укрывал кусок черной ткани, завязанный на шее и до того длинный, что все четыре его угла ниспадали почти до самой земли.

Сикоракса называла этот облик пугалом.

Вертумн нахмурился, глядя на Гекату и мастерски делая вид, что ничуть не боится.

– Что это за блажь? – спросила Геката, указав на Вертумна.

Что за голова скрыта под капюшоном, никто не знал, но, стоило Гекате заговорить, всем вокруг казалось, что под облегающей тканью шевелятся губы. Собаки радостно оскалились и раболепно припали перед хозяйкой на передние лапы.

– Это эльф, – ответила Помона.

Врать, когда истина доступна взору Гекаты, было бессмысленно – это она тоже давным-давно поняла.

– Эльф? – язвительно пропела Геката. – Ты хочешь сказать, это тот самый эльф. Тот самый непутевый сын, из-за которого Орсино в гневе. А рядом с ним я вижу мою непутевую ведьму, волокущую того самого эльфа к Орсино, если только я не путаюсь в догадках и направлениях. Конечно, над Мальфи сегодня ветрено, но я не флюгер, и ветру не сбить меня с с толку.

– Но я служу Орсино, – возразила Помона, – и не могу…

– Ты служишь мне, – прошипела Геката, – хотя и не слишком усердно. В последнее время ты стала скрытной, Помона. Ты утаила от меня кое-что из сделанного.

С лозами, охранявшими сундук, в котором Помона прятала свой манускрипт, Геката справилась бы шутя, а Помоны частенько не бывало дома. Конечно, шифр знали только они с Сикораксой, однако Геката, несомненно, догадалась бы, откуда эта книга и для чего.

Если Геката клонит к этому, пусть спрашивает прямо. Помона слишком стара, чтоб состязаться в словесных ухищрениях с кем угодно, а особенно – с царицей лжи и обмана.

– Мои дела не стоили того, чтобы рассказывать о них, – сказала Помона вслух. – Мелкая работенка то там то сям.

– Я посылала тебя в Иллирию не для мелкой работенки то там то сям.

– Верно, сударыня, вы отправили меня сюда в наказание, чтоб я уж точно никогда не поднялась выше торговли рассадой. И потому это все, чем я могу заняться, чтоб заработать на жизнь.

Укрытая тканью голова Гекаты качнулась из стороны в сторону.

– Что за дерзость!

– Если я чем-то и расстроила ваши планы, то ненамеренно.

Геката фыркнула. Ткань вздулась пузырем над ее губами и вновь опала.

– У тебя всю жизнь все выходило ненамеренно. Подумать только, все эти годы ты поступала как душе угодно, и плевать хотела на последствия! Разве ты хоть раз подумала обо мне, когда ты шепталась с Сикораксой и хранила от меня ее тайны? Нет. Я давно поняла, что ты не будешь служить никому, кроме самой себя. Я лишь надеялась, что ты не станешь вмешиваться в мои планы, как я не вмешиваюсь в твои… И вот, пожалуйте!

Помона взирала на нее, ничего не понимая.

– Думаю, эта дама говорит обо мне, – сухо сказал Вертумн.

– О, да он разговаривает! – радостно вскричала Геката. – Верно, я и вправду ума не приложу, как это эльф оказался в руках какой-то ведуньи.

Именно Геката когда-то заставила Помону прочесть Руми и изучить тринадцать известных и еще пару неизвестных языков. Самой Помоне все это не нравилось – на самом деле она никогда не любила поэзии. В изящной словесности для нее было не больше проку, чем в паутине.

– Я сам отдался в руки спасительницы, – ответил Вертумн. – Та, с кем я говорю – Геката?

– Да, я – Геката.

– Весьма странно, что столь великую персону, как вы, заботит положение одного-единственного эльфа, – сказал Вертумн.

– Удачная пропажа этого одного-единственного эльфа подвигла Оберона готовиться к войне. А когда Оберон чем-то увлечен, он куда реже вмешивается в мои планы. Но я вижу все и навожу порядок в мире согласно моим целям – с твоей, Помона, помощью или без нее. Сейчас я пришла как друг, чтобы дать тебе дружеский совет, если ты соблаговолишь принять его.

Помона почтительно – а еще затем, чтобы скрыть вспыхнувший на щеках румянец – склонила голову. Вправду ли Геката способна видеть все? Вот уже сорок лет Помона втайне хранит свой манускрипт. Знает ли Геката и о нем? Знает ли о существовании Калибана и о планах Помоны? Нет, вряд ли. Если бы она знала об этом, одним желчным брюзжанием тут не обошлось бы. Узнай Геката о том, что Помона разыскивает дитя, рожденное Сикораксой, чтобы передать ему тайные знания, земля разверзлась бы под ногами Помоны и поглотила бы ее.

– Так объясните же, в чем, где мои обязанности? – спросила она вслух. – Дорога то и дело уходит из-под ног, разбегается в стороны. Каким путем идти? Путем любви, страха или чести?

– Всеми тремя – все мне на благо, – ответила Геката. – Но моя мудрость не будет тебе проводником. Твою юношескую твердолобость я еще могла простить, но вероломства простить не могу.

Вероломства?! Да ведь Помона положила всю жизнь на то, чтобы хранить верность! Она старалась хранить верность разом и памяти Сикораксы и Гекате, и Орсино тоже. Вероломства в ее делах и поступках не было – был, скорее, избыток обязательств, противоречащих друг другу. Упомянутая Гекатой мудрость и вправду ничем не могла помочь – она была всего лишь еще одним набором требований, которых Помоне никогда не удавалось выполнить.

– Я здесь, в Иллирии, по вашему приказу! – сказала Помона, глядя в жуткое лицо Гекаты. – Я отреклась от высших ступеней мастерства, потому что так пожелали вы. У меня нет провидческого дара. Я не могу видеть последствий своих дел, и вы же упрекаете меня в слепоте. Я поступаю наилучшим образом согласно собственному разумению, и я же вам не угодна – я, плод семени, вами же и посаженного!

Над морем сгустились черные, как сажа, тучи. Но Геката рассмеялась.

– Бедная крошка Помона, – сказала она. – Раз так, выслушаешь ли ты мое пророчество, чтобы выбрать верный путь?

Помона покачала головой.

– Мне от пророчеств не больше проку, чем любому смертному. Я не могу постичь их смысл.

– Вот мое пророчество, хочешь ты того или нет! – пронзительно вскричала Геката. Все четыре угла ее черного одеяния всколыхнулись.

Узилища в замке Орсино темны,

Награды ждешь, а дождешься войны.

Кому свободы ищешь – быть в неволе,

И не расстаться вам в земной юдоли!

С моря подул ветер, и даже собаки Гекаты притихли.

– Милый стишок, – сказал Вертумн. – Но до Руми вам, конечно, далеко.

Звук его голоса мигом разогнал тучи. Помона улыбнулась – не только Вертумну, но и Гекате. Столько лет прошло, а она ничуть не изменилась…

– Покорно благодарю вас, наставница, – сказала она. – Но если я освобожу его здесь и сейчас, то нарушу приказ Орсино, а этого я сделать не могу.

Геката вздохнула. Палки, составлявшие ее тело, разъединились и со звонким стуком упали наземь. Темное облачко взмыло в воздух и исчезло. Миг – и даже лай собак стих вдали.

Ах, как, должно быть, удобно путешествовать таким образом!

Помона с опаской обошла палки. Стебель плюща натянулся в руке, но она не оглянулась, зная, что Вертумн должен последовать за ней. И он действительно пошел за ней без лишних слов. Видимо, он давно привык к внезапному появлению призраков.

– Неужели все ведьмы должны держать ответ перед Гекатой? – спросил он через некоторое время.

Помона ответила не сразу. С одной стороны, перед ним она не должна была держать ответ. Однако держался перед Гекатой прекрасно – смело, сразу же встав на сторону Помоны. А мог бы попросить освободить его. Мог бы пожаловаться на дурное обхождение, пообещать Гекате убрать Оберона с ее пути… Но он не сделал ничего подобного.

– Все благоразумные ведьмы оказывают ей почтение, – сказала она. – Но не все они – ее ученицы. А вот мне некогда посчастливилось.

– Во времена юности?

Помона рассмеялась.

– Порой кажется, что это было во времена юности мира. Я попала к ней в науку еще младенцем и научилась колдовать прежде, чем ходить. У нее в обычае брать к себе сирот. А я была нежеланным ребенком, прижитым берберской пираткой от любовника. Геката вырастила и воспитала меня в своей алжирской школе, и учила на совесть.

– Пока не нашла повода наказать тебя.

– Да.

Помона умолкла, вслушиваясь в неровное шарканье его шагов. Совсем забыла о его ноге! Она замедлила шаг, но лишь самую малость. Задерживаться на дороге было опасно. Геката уже отыскала их, а следом за ней вполне может явиться и Титания, и кто знает, чем это кончится?

– Значит, и ты, и я – оба мы выросли вдали от человеческой жизни, для которой были рождены, – сказал он.

Помоне не хотелось вспоминать прошлое, и потому она лишь рассмеялась.

– Совсем как Ромул и Рем, – сказала она. – Где будем строить город?

Когда они добрались до дворца Орсино, жара еще не спала, но заходящее солнце плавилось в водах Адриатики, точно в огромном тигле. Всему существу Вертумна – от обожженной ступни до пересохшего, будто пергамент, языка – не было нужно ничего, кроме холодного вина, мягкого дивана да книги.

Из привратницкой выступил, приветствуя их, человек в ливрее Орсино.

– Сударыня, какая радость! Добро пожаловать! Здесь вам всегда рады. А песика вашего позвольте устроить вместе с собаками герцога, – прибавил он, взглянув на Вертумна.

– Побойся бога, Джозеф, этакие оскорбления вовсе не делают чести твоему хозяину, – резко ответила Помона.

– Я и не думал никого оскорблять, сударыня. У нас прекрасная псарня, и мясо самое лучшее – сам бы ел, клянусь могилой матери, а уж я матушку ох как любил… Мясо – лучше не сыскать.

– Впусти же нас. У нас неотложное дело к герцогу, – заговорил Вертумн.

– Как злобно лает ваш песик, – заметил привратник, чуть отшатнувшись назад.

Будь проклята эта Помона, связавшая ему руки и выставившая на смех – каждому дураку на радость!

– Еще слово, и ты увидишь, как я кусаюсь, – сказал Вертумн.

Помона подняла ладонь:

– Постойте, постойте. Джозеф, скажи без шуток, кого ты видишь здесь, рядом со мной?

– Э-э… Никого, сударыня. А кого я должен видеть? – опершись на древко пики, он подался вперед и зашептал Помоне, точно Вертумна вовсе не было рядом: – За нами следят?

– И вот здесь, на конце стебля плюща, никого нет? – спросила Помона.

– Отчего же, сударыня, я, конечно, вижу вашего пса на поводке. Весьма ухоженный и воспитанный пес, у меня и в мыслях не было его оскорблять. Красив, чертяка! Жаль, лапу повредил. От таких ран и самая смирная собака рассвирепеет, я уж понимаю. У меня был когда-то спаниель – милейшее создание, подарок самого герцога. Однажды он наступил на колючку, и так злился – даже медведя, пожалуй, растерзал бы, – пока мы эту колючку не вытащили.

Помона взяла Вертумна за плечо, увлекла в сторону и зашептала, щекоча дыханием его щеку:

– Геката. Должно быть, она зачаровала тебя, и теперь ты в обличье собаки.

Чуть отстранившись, Вертумн опустил взгляд и оглядел собственное тело. Выглядело оно по-прежнему, но и под заклятием Титании все было точно так же.

– А ты это тоже видишь? – спросил он.

Помона покачала головой.

– Для меня ты выглядишь как человек. Но этого Джозефа я знаю. Да, язык у него без костей, однако он добр и не склонен к дурачествам. И если он говорит, что видит пса, значит, он видит пса.

Во имя Оберона, как же он устал! Как он устал быть кем угодно, только не самим собой! Как он устал представать перед миром в чужом обличье!

– Ты можешь развеять заклятье?

– Будь ты листком, я могла бы изменить тебя. Будь ты семенем, могла бы заговорить тебя. Но так уж вышло, что ты мне неподвластен. Бог ты мой, только этого не хватало! Но мы здесь, и наш долг – доложить обо всем герцогу.

– Ты ни на миг не забываешь о долге, – улыбнулся Вертумн.

– Я не забываю о собственной жизни, – отрезала Помона. – Если мы будем мешкать, и он узнает об этом, мне не сносить головы.

– А если ты вломишься к нему в тронный зал с брехливой хромой собакой и скажешь, что нашла эльфийского посла? Эх, если бы мне удалось отправить весточку Оберону…

– «Если, если…» Тьфу на твои гипотезы! Постарайся не гавкать и предоставь все дело мне. Орсино меня знает. У него нет причин сомневаться в моих словах.

Помона двинулась к привратнику, волоча Вертумна за собой. Во имя Юпитера, как ему надоело быть пленником!

– Джозеф, ты уверен, что видишь собаку, но твой взгляд обманут колдовством, – сказала она. – На самом деле перед тобой Вертумн, посол царя Оберона.

– О нет, – отвечал Джозеф. – С глубочайшим почтением прошу простить меня, сударыня, но я вижу собаку.

– Если ты передашь герцогу, что пришла ведьма Помона и говорит, что привела с собой Вертумна, он, несомненно, захочет лично увидеть нас обоих.

Джозеф нахмурился, но скрылся за дверью привратницкой и пустился бежать через двор по ту сторону ограды.

Быть может, Помона была права, и Орсино обеспечит ему проезд по морю в Венецию? А может, выйдет еще лучше – здесь найдется представитель двора Оберона, который сможет отправить весть царю эльфов? А если это кто-нибудь из самых могущественных волшебных существ, вроде Чертополоха, а то и самого Пака, то он шутя развеет чары Гекаты! И вскоре Вертумн вновь станет самим собой, кем бы он ни был по природе, а если Оберону или еще кому-либо от него мало толку, то ведь и вреда никакого!

Джозеф уже спешил назад, пыхтя на ходу и отчаянно махая им рукой, будто решил, что они вот-вот уйдут.

– Итак? – спросила Помона.

– Сейчас у моего господина аудиенция с Эсперансой Малхи, – выдохнул привратник.

– Что привело сюда Эсперансу Малхи? – спросил Вертумн.

Джозеф не обратил на него никакого внимания. Ну конечно он же не слышал ничего, кроме лая…

– Гав-гав, – язвительно сказал Вертумн.

– Мой спутник, – заговорила Помона, – хочет знать, кто такая Эсперанса Малхи. Не османка ли?

– Я знаю, кто она, – зарычал Вертумн. – Я спрашиваю, зачем она здесь?

– Может, ты и знаешь, а я – нет, – шепнула в ответ Помона.

– Да, она состоит в секретарях при Сафие-султан, главной наложнице османского правителя, – ответил Джозеф. – Говорят, на самом деле Османской империей правит именно Сафие-султан, но она никогда не покидает своего дома. Малхи же, будучи иудейкой, повсюду представляет ее, говорит и действует от ее имени при иноземных дворах, а после сообщает правительнице все, что узнала, ведет переписку и всякое такое прочее.

– Посланница, короче говоря, – сказал Вертумн.

– Не знаю, как госпожа Малхи относится к собакам, – тревожно заметил Джозеф, косясь на Вертумна. – А, правду сказать, и к животным вообще. Я не спросил, какого она мнения насчет собак или прочих животных. Времени не было.

– Времени не было?

– Не было. Господин велел бежать за вами во всю прыть, на какую только способны мои ноги.

– Бежать во всю прыть и попросить нас подождать?

– О нет! Герцог просит вас войти и предстать перед ним, и перед этой османской женщиной тоже – пусть, мол, убедится, что посол жив, а Орсино не виноват в воинственности Оберона. Он просит вас войти, не мешкая. Я хотел было сказать ему насчет собаки, но…

– Времени не было, – закончил за него Вертумн.

– Цыц, Вертумн! – прикрикнула на него Помона. – Веди, Джозеф.

Вертумн со связанными руками захромал за ними, безуспешно стараясь избавиться от ощущения, будто его волокут за собой, точно пленника или добычу, хотя он не сделал ничего дурного. Хотя – наверняка сделал, иначе жил бы сейчас совсем другой жизнью и совсем в другом обличье. Должно быть, где-то в прошлом ему пришлось выбирать, и он ошибся в выборе…

– Османы будут тревожиться по поводу непрочного мира с Венецией, – сказала Помона на ходу.

– Как ни назови – непрочный мир, ленивая война – с дипломатической точки зрения разницы нет, – ответил Вертумн. – Главное – устроить так, чтобы никому не удалось усилиться. Ни Венеции, ни, конечно же, испанцам – они как раз сейчас угрожают Англии. Малхи желает удостовериться, что Оберон не примет сторону Венеции – что он непременно сделает, гневаясь на Орсино. Раз так, она будет мне рада.

– Тебе все будут рады, – заверила его Помона. – А теперь, ради всего святого, прекрати гавкать, пока нас не выставили вон.


Акт II | Голоса чертовски тонки. Новые истории из фантастического мира Шекспира (сборник) | Акт IV



Loading...