home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню






Акт V

Тюрьма в подвалах гарнизонной крепости.

Тюремные камеры устроены в расчете на разгулявшихся матросов либо на купцов, не уплативших в срок подати, но никак не на принцев. Если взглянуть со стороны, тюрьма – это просторный подвал, разделенный на крохотные клетушки решетками.

В одной из камер имеются некоторые удобства: каменный пол застелен половиком, внутри имеется стол, стул, свеча, а также бумага и чернила. После приезда Орсино о доне Педро, по крайней мере, хоть немного позаботились.

В соседней с ним камере нет ни половика, ни стула, однако свет свечи сквозь прутья решетки проникает и туда. Сидящий внутри Жак, по своему обыкновению, пространно рассуждает вслух.

Входит ДОН ХУАН.


Спустившись в темницу, дон Хуан обнаружил, что разглагольствования старого дурня – в полном разгаре. Сидя на твердых каменных плитах, Жак не испытывал ни малейших неудобств. В конце концов, он много лет прожил в Арденском лесу и, несмотря на почтенный возраст, был вовсе не из тех, кто избалован домашним уютом.

– Раздел магической науки номер пятый – о духах воздуха, способных в миг един свершить для мага чудеса такие, что не под силу больше никому. Для этого подлейшие из магов обманом завлекают духов в плен. Но праведный – дарует им свободу и волен к их услугам прибегать. Пример тому – Просперо иль тот мальчик – из лампы джинна выпустивший мавр. Вот так и в нашем мире: есть злодеи, что силы черпают в бессилии других, но любят люди тех, чья сила в правде, тех, кто спасет товарища в беде.

– А Макьявелли пишет в «Государе», что страх есть стимул лучший, чем любовь, – заметил в ответ дон Педро.

Дон Хуан закатил глаза. «Ну неужели ты не можешь хоть немного помучиться перед тем, как скотт прикончит тебя?» – подумал он. Но нет, братец определенно был более чем доволен разглагольствованиями старого буквоеда.

– Увы, сия трактовка популярна, однако ж в корне! – в корне неверна! – забубнил Жак, и дон Хуан решил оставить эту парочку наедине друг с другом. Возможно, он и надеялся покрасоваться перед братцем и позлорадствовать всласть, но, оказавшись здесь, почуял, что это слишком рискованно, да к тому же дон Педро наверняка отыщет какой-нибудь новый способ обратить ситуацию в свою пользу.

– Пусть скотт с ним разбирается, – пробормотал он себе под нос.

Не снимая руки с рукояти кинжала, он прокрался к лестнице и направился наверх, к комнатам, занятым Орсино.

Странным это было делом – расхаживать повсюду, имея при себе Шотландский Кинжал. Куда бы ни пошел дон Хуан, вокруг сгущались тени, укрывавшие его от чужих глаз. Ни стражники, ни слуги не замечали его, любая дверь открывалась перед ним. А стоило сжать в пальцах рукоять… дон Хуан всю жизнь был далек от душегубства, предпочитая ему интриги, достойные похвал самого Макьявелли. Когда без крови было не обойтись, он просто подыскивал для исполнения своих замыслов подходящих людей. Мысль о том, чтобы вонзить клинок в тело Орсино, внушала отвращение – нет, не оттого, что это грех, всего лишь из-за грубости и грязи. Будь его воля, он предпочел бы дырявить чужую репутацию, а не плоть.

Но стоило взять в руку кинжал, орудие Гекаты, толкнувшее скотта на цареубийство – и все сомнения вмиг исчезли. Сжав в пальцах рукоять, дон Хуан воистину стал дерзок, смел и кровав.

А Орсино у себя, наверху, прилежно трудился над письмом, которое собирался отослать в Арагон с доном Педро. Над тем самым письмом, которое вернет дону Педро трон, навсегда лишит Хуана наследства, а у скотта отнимет участие Иллирии во всеобщей резне. И, сколь бы много стратагем ни роилось в голове дона Хуана, все они свелись к одной-единственной, едва лишь пальцы его сомкнулись на рукояти.

Но Орсино был не один: стоявшая у стола служанка вновь наполняла кубок своего господина. Увидев это, дон Хуан замер у двери. «Пей до дна, герцог Иллирийский, – подумал он. – Заглуши боль, пока не поздно».

Загодя разжившись перстнем с печатью, отнятым у дона Педро тюремщиками, когда сэр Тоби велел содержать пленника в строгости, дон Хуан намеревался оставить его у тела герцога. А там скотт уж позаботится о том, чтобы во всеобщем гневе никто не усомнился в достоверности этой улики.

Наполнив кубок Орсино, служанка удалилась по своим делам, и дон Хуан напружинился: время пришло. Никем не замеченный, он вошел в комнату, на миг отпустил кинжал – и ощутил легкий проблеск здравого смысла. Едва Орсино умрет, кровавый Рубикон будет перейден, и он, дон Хуан, зайдет так далеко, что легче будет продолжать путь, чем воротиться назад. Конечно, он не сделается жутким темным властелином из старинных мифов, вроде скотта – как сказал древний воитель, те времена давно миновали, – но превратится в некое его современное подобие, чья власть зиждется на страхе и подозрительности, а душа обречена на вечные адские муки.

«Но перед смертью я хотя бы посижу на троне», – подумал дон Хуан. Это утешение казалось вполне достаточным, и потому он целиком положился на него и вынул кинжал из ножен.

И тут снизу раздался громкий вопль. Поначалу Хуан решил, что это всего лишь Тоби Белч, на которого вновь напал буйный стих, но внизу тут же разгорелся шумный спор, а затем все голоса перекрыл один-единственный – и этот единственный голос от слова к слову звучал все громче и громче…

«Это же тот самый идиот-военный… как его… Пароль?!»

Муза разом покинула поэта. Орсино вскочил на ноги, гневно нахмурился, вихрем пронесся мимо невидимого дона Хуана и устремился вниз – посмотреть, что там за шум. Как, несомненно, и все прочие обитатели крепости, имевшие уши.

Дон Хуан обнаружил, что его бьет дрожь: сама судьба предотвратила роковой удар. Осторожно спрятав кинжал, он тоже пошел вниз. «Ничего, будет и другой шанс, – подумал он, чувствуя, как непомерная жажда власти сдает позиции перед любопытством. – Однако что же там стряслось?»

Внизу, в пиршественном зале, обнаружился Пароль, громогласно излагавший описание какой-то небывалой битвы.

– Что происходит? – негромко спросил дон Хуан, пробравшись к сэру Тоби.

– Этот замечательный малый, – отвечал сэр Тоби, – был вражеским солдатом, но, прослышав о всем известном великодушии Иллирии, решил сдаться нам на милость, как и ты сам. Примчался к нам прямо из-под Лепанто, где, как он говорит, турецкий флот бросил вызов морским силам Венеции.

Герцог Орсино был откровенно очарован рассказом Пароля. Расхаживая по залу вокруг него, он ставил под сомнение каждую невероятную подробность, но на каждый его вопрос у Пароля находилось еще более невероятное объяснение. Зал меж тем неуклонно продолжал наполняться стражниками, придворными и слугами, желавшими тоже послушать сию необычайную историю.

– Добрые сэры, – заливался Пароль, – ведь я стоял прямо по левую руку от величайшего из венецианских полководцев, от самого Моора! Уж он был страшен в гневе! Потеряв на берегу и ногу, и коня, он прыгнул в барку – крохотную, не больше рыбачьей шаланды. Я – за ним! Он велел мне поднять парус, и, хотя венецианские галеры уже устремились в атаку, мы вырвались вперед и пошли во главе их всех – прямо на боевые суда османов!

– Но где же были турецкие пушки? – спросил Орсино. – Любому солдату известно, что их пушки намного превосходят нашу корабельную артиллерию как дальностью, так и точностью боя.

– А как же! Их ответный залп был ужасен! – вскричал Пароль. – Свинец обрушился на нас, точно летний ливень, и целых семь галер в мгновение ока ушли на дно со всеми командами! Но ни меня, ни Моора это не устрашило, и, когда раскаленное, шипящее ядро полетело прямо в нас, бравый Отелло приказал мне ослабить шкоты, чтобы парус надулся, как дублет на брюхе вон у того крепкого малого.

Сэр Тоби возмущенно взревел, но его протест утонул в общем хохоте.

– И затем! – Пароль еще сильней возвысил голос. – Затем я дернул румпель и развернул наше суденышко кормой к врагу! Ядро прокатилось по нашему парусу, развернулось, следуя его изгибу, понеслось назад к туркам и продырявило то самое судно, с борта коего было пущено!

В ответ зал разразился радостными криками. Казалось, даже Орсино забыл о том, что формально турки – его союзники в этой войне.

– Но как же турецкий огонь? – во всеуслышание спросил какой-то академически мыслящий малый. – Общеизвестно, что турецкие корабли способны выдыхать адское пламя, которого даже море не в силах погасить!

– И в самом деле, так оно и вышло, стоило нам приблизиться! Волны вспыхнули так, что…

И Пароль продолжал свой рассказ, отчаянно, громогласно, без оглядки громоздя выдумку на выдумку и не замечая ничего вокруг. Однако дон Хуан обнаружил, что, как ни странно, целиком поглощен небылицами. Почти против собственной воли, он спихнул с места какую-то мелкую сошку, расположившуюся рядом с сэром Тоби, и сел.


Голая сцена.

Ни декораций, ни задников. Освещение ровное.

Откуда-то издали, на грани слышимости, доносится тихий ропот, словно великое множество актеров репетирует роли, каждый – свою.

Входит ЕЛЕНА, ведущая за собой БЕНЕДИКТА и ГАНИМЕДА.


– Что это за место? – спрашивает Бенедикт. – Видал я и пустынные берега, и прочие пустыни и пустоши по всему миру, но такого, да еще в одном-единственном шаге от той аполлонийской улочки…

– Мы – меж страниц книги мироздания, – напряженно отвечает Елена, крепко сжимая в руках серебряную фляжку. – Каждая сцена, каждый миг наших жизней рождается на этих страницах, прежде чем наступить для нас. Мы – там, где никому из нас быть не положено.

– Так зачем же вы привели нас сюда? – шепчет Ганимед, изо всех сил прижимая к себе свой лук.

– Затем, что это место – не просто в одном шаге от покинутой нами аполлонийской улочки. Оно в одном шаге отовсюду – от любого города и лесной чащи, от всех выжженных пустошей, безлюдных островов и губительных прибрежных скал в мире, – встряхнув фляжку, Елена внимательно вслушивается в то, что происходит внутри. – Если только найти нужный выход, я могла бы отвести вас в Египет и потревожить саму Клеопатру, или на римский форум, своими глазами взглянуть, как умер Цезарь. Я могу отвести вас в Венецию, в Верону, в Лондон – в тот кровавый замок, для благородных пэров роковой, или в Эльсинор – нужно только знать, каким путем идти…

– А по-моему – точь-в-точь как фиглярские подмостки, – слегка разочарованно замечает юноша.

– Да, ведь любой театр есть целый мир, – объявляет Елена. – И нас в эту минуту больше всего заботят выходы и уходы. Иными словами, входы и выходы.

– А нет ли здесь выхода в Милан? – спрашивает Бенедикт.

Елена смеется.

– Я ведь сказала, что мы можем шагнуть отсюда в древний Рим, а вы еще спрашиваете о Милане! Да-да, в Милан, но… но… – Елена вглядывается в пространство за кулисами, и ее лицо становится печальным и задумчивым. – Однако, я вижу, там расставлены декорации совсем иной пьесы. Там – комната в башне Просперо в миг его смерти.

– Старый Просперо при смерти уже не первое поколение, – усмехается Бенедикт, но Елена поднимает руку, призывая его к молчанию.

– И все же он достигнет этой неизведанной страны быстрее, чем мы можем достичь Милана, – шепчет она в ответ.

Юный арденец разочарованно стискивает кулак.

– Но ведь мы… Если мы можем попасть во времена древнего Рима, то отчего не пройти во вчерашний Милан?

– Оттого, что вчерашний Милан принадлежит Гекате, а с ней мне не тягаться. Мы сможем увидеть лишь завтрашний Милан, где уже нет Просперо.

– Тогда зачем? Зачем нам это все? – восклицает Бенедикт.

– Ч-шшш, – отвечает Елена. – О Милане подумаем позже. Теперь же сделаем шаг покороче. Идемте в гарнизонную крепость и спасем вашего принца.

– Итак, куда нам? – с готовностью кивает Бенедикт.

Елена снова встряхивает фляжку и сосредоточенно прислушивается.

– Подождите, не мешайте. Конечно, послушать, как Марк Антоний властвует над толпой, было бы прекрасно, однако Древний Рим – не то место, куда стоит попадать по ошибке. А есть и множество путей, ведущих в те места, которых в мире нет.

Ганимед тревожно оглядывается, но любопытство в нем пересиливает страх:

– Это в какие же?

Елена смотрит со сцены – со страницы – прямо на тебя, оценивающе глядит тебе в глаза, подводя итог твоим словам и делам.

– Весьма странные места, – говорит она. – Возможно, я навещу их, покончив с нашими делами. Всегда чувствовала, что стены нашего мира мне тесны. В конце концов, разве я не заслуживаю сцены попросторнее?

Бенедикт дипломатично кашляет.

– Сударыня доктор, нас ждет гарнизонная крепость, – напоминает он.

Елена улыбается в ответ. Ее улыбка заставляет Бенедикта невольно отступить на шаг, но целительница тут же соглашается:

– Да, конечно.

Выбрав выход, Елена уходит со сцены, уводя за кулисы спутников. Перед тем как исчезнуть, она вновь оглядывается на тебя. Впрочем, ее прощальный взгляд столь мимолетен, что это могло тебе и почудиться.


Тюрьма в подвалах гарнизонной крепости.

Сверху доносится ропот публики, которую Пароль продолжает потчевать баснями.

Дон Педро пишет за столом, воспользовавшись бумагой и чернилами, предоставленными ему иллирийцами. В соседней клетке, держась одной рукой за прут решетки, стоит Жак. Вид его задумчив.

Входит МАКБЕТ.


Акт IV | Голоса чертовски тонки. Новые истории из фантастического мира Шекспира (сборник) | cледующая глава



Loading...