home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


10. Министерство наивысшего счастья

Менялись времена года. О. М. говорил: «Это тоже путешествие, и его нельзя отнять»…[43]

Надежда Мандельштам

По бедным кварталам быстро разнеслась весть о том, что на кладбище поселилась какая-то умная женщина. Родители со всей округи наперебой старались записать своих детей в классы, которые Тило вела на постоялом дворе «Джаннат». Ученики называли ее Тило-мадам, а иногда Устаниджи («учительница», на урду). Тило скучала по песне, которую пели ученики в школе напротив ее предыдущего дома, но не стала учить своих подопечных петь «Мы преодолеем» ни на каком языке, потому что не была уверена, что этим мальчикам и девочкам в ближайшем будущем светит это самое преодоление. Вместо этого она учила детей арифметике, рисованию, компьютерной графике (на старых, видавших всякие виды компьютерах, купленных ею по дешевке в захудалом комиссионном магазине), основам естествознания, английскому языку и эксцентричности. У детей она училась урду и особого рода счастью. Она работала как вол целыми днями и впервые в жизни стала спокойно спать по ночам. (Мисс Джебин Вторая спала с Анджум.) С каждым следующим днем Тило все меньше и меньше ощущала себя частью «пожиток» Мусы. Она так и не съездила на квартиру, которую покинула, хотя каждый день давала себе обещание сделать это завтра. Она не сделала этого даже после того, как Анджум и Саддам Хусейн, побывавшие на квартире (из любопытства посмотреть, как жила женщина, внезапно свалившаяся им на голову), передали Тило послание от Гарсона Хобарта. Тило продолжала исправно платить за квартиру, считая, что должна это делать до тех пор, пока не вывезла оттуда все свои вещи. Прошло несколько месяцев, от Мусы не было никаких вестей, и Тило передала ему письмо через торговца фруктами, который привез ей «пожитки» Мусы. Но ответа она не получила. Правда, тяжкий груз постоянного ожидания известия о его смерти стал меньше давить ей на плечи. И не потому, что она стала меньше любить Мусу, но потому, что потрепанные ангелы кладбища, охранявшие своих потрепанных подопечных, приоткрыли для Тило дверь между двумя мирами (немного, чуть-чуть, на маленькую щелочку) и души живых и умерших могли слиться, как гости, пришедшие на общий званый вечер. Это смешение сделало жизнь менее предопределенной, а смерть не столь окончательной.

Вдохновленный успехами Тило на педагогическом поприще, устад Хамид снова начал учить перспективных, по его мнению, детей пению. Анджум посещала все эти уроки, словно молитвенные собрания. Сама она не пела, но тихо подпевала, как бывало в те времена, когда она пыталась приохотить к пению Бандикута, упрямую Зайнаб. Зайнаб начала проводить на кладбище свободные дни, вечера и даже ночи под предлогом помощи в воспитании мисс Джебин Второй, которая все больше озорничала и отбивалась от рук из-за того, что ее баловали все кому не лень. Правда, истинной причиной (которая была видна всем) был сумасшедший роман между Зайнаб и Саддамом Хусейном. К этому времени Зайнаб окончила политехнический колледж и стала маленькой пухленькой портнихой, подгонявшей наряды модниц по фигуре. Она унаследовала все модные журналы Ниммо Горакхпури, а также получила щипцы, фены, косметику и прочие важные вещи, которые были сложены в комнату Тило перед ее приездом. Негласным объяснением в любви послужил один забавный эпизод, когда Зайнаб выкрасила алым лаком ногти на руках и ногах Саддама. Оба радостно хихикали, а Саддам Хусейн не смывал лак до тех пор, пока он не отшелушился сам.

Зайнаб и Саддам превратили кладбище в зоопарк, а точнее, в Ноев ковчег для раненых и больных животных. Здесь жил молодой павлин, который не мог летать, и старая павлиниха (возможно, его мать), которая ни на шаг от него не отходила. Были здесь и три старые коровы, которые целыми днями спали. Однажды Зайнаб приехала на такси и привезла с собой несколько клеток, набитых тремя дюжинами волнистых попугайчиков, зачем-то выкрашенных люминесцентными красками. Зайнаб купила их в припадке гнева у торговца, который, сложив клетки на багажнике своего велосипеда, продавал птиц с колес в Старом городе. Они такие яркие, их ни в коем случае нельзя выпускать на волю, сказал Саддам Хусейн: тотчас же привлекут хищников. Саддам построил для птичек высокую просторную клетку, которая накрывала целых две могилы. Попугайчики радостно резвились в своем новом жилище, сверкая по ночам, как жирные светлячки. В земляной ямке под террасой жила маленькая черепашка, обнаруженная в городе Саддамом Хусейном, — видимо, брошенная хозяевами. Кобыла Пайяль коротала дни в обществе хромого осла, которого по какой-то непонятной причине прозывали Махешем[44]. Биру постарел, но потомство его и Товарища Лаали заметно приумножилось. Приходили и уходили коты и кошки, впрочем, как и люди — гости «Джанната».

В порядке поддерживался и огород на задворках постоялого двора. Кладбищенская земля вообще отличается высоким плодородием. Несмотря на то что любителей овощей в доме было немного, а Зайнаб к ним вообще не прикасалась, они с Саддамом выращивали здесь баклажаны, фасоль, перец, помидоры и несколько сортов тыквы. Все это превосходно росло, несмотря на выхлопы машин, несущихся по оживленной улице. Растения развивались так хорошо, что привлекли множество бабочек. Некоторые трудоспособные наркоманы были мобилизованы на работы в огороде и зверинце. Кажется, это служило им некоторым утешением.

Анджум носилась с мыслью о том, что на постоялом дворе «Джаннат» непременно должен быть плавательный бассейн. «Почему нет? — вопрошала она. — Почему только у богатых людей есть бассейны? Почему их нет у нас?» Когда Саддам резонно возразил, что для бассейна в первую очередь нужна вода, которая в большом дефиците, Анджум ответила, что бедные люди будут рады даже бассейну без воды. Она действительно вырыла яму глубиной в несколько футов и размером с большой резервуар, и обложила края синей кафельной плиткой. Анджум оказалась права. Люди одобрили начинание. Они приходили поглазеть на бассейн и молились о наступлении того дня (инша-Аллах, инша-Аллах), когда бассейн наполнится голубой прозрачной водой.

Таким образом, дела на старом кладбище шли неплохо — с народным бассейном, народным зоопарком и народной школой. Однако нельзя было то же самое сказать о Дунии.

Старый друг Анджум, Д. Д. Гупта, вернулся из Багдада (или из того, что от него осталось) и привез с собой леденящие душу истории о войне, смертях, бомбежках и бойне — о том, как целый регион был обдуманно и методично превращен в ад на земле. Гупта был благодарен судьбе за то, что остался жив и что у него есть дом, куда он мог вернуться. Он потерял всякий вкус к разрушенным стенам и к любому бизнесу, если уж говорить начистоту, и был просто в восторге, увидев, что полуразрушенное, призрачное кладбище, которое он покинул, уехав в Ирак, расцвело и превратилось в красивый, как игрушка, дом. Они с Анджум проводили друг с другом долгие часы, болтая и строя планы расширения и реконструкции «Джанната» (между прочим, именно господин Гупта спроектировал и надзирал за постройкой бассейна). Госпожа Гупта, со своей стороны, отошла от мира и все свое время проводила с богом Кришной, совершая пуджу.

Между тем ад подступал и к Индии. Гуджарат ка Лалла набрал подавляющее большинство голосов, выиграл выборы и стал премьер-министром. Люди боготворили его, и в маленьких городках действительно появились храмы, в которых Гуджарат был главным божеством. Верные последователи подарили ему рубашку с надписью «ЛаллаЛаллаЛалла». В этой рубашке он принимал глав иностранных правительств. Каждую неделю он по радио, напрямую и очень эмоционально обращался к народу, призывая его к Чистоте, Целомудрию и Жертвенности во имя Нации, разбавляя свои призывы баснями, народными сказками или особыми указами. Он пропагандировал массовые занятия йогой в общественных парках. Один раз в месяц он посещал бедные кварталы и собственноручно подметал улицы. Популярность его росла, а вместе с ней росла его подозрительность и скрытность. Он жил один, ел в одиночестве и ни с кем не общался. Ради своей личной безопасности он нанял людей, пробующих его пищу, и иностранных телохранителей. Он делал драматические заявления и принимал радикальные решения, имевшие далеко идущие последствия.

Организация, которая привела его к власти, отрицательно относилась к культу личности и хорошо знала историю. Она продолжала поддерживать своего ставленника, но исподволь начала готовить преемника.

Оранжево-желтые попугаи, терпеливо дожидавшиеся своего часа, были спущены с поводка. Они врывались в университетские городки и здания судов, срывали концерты, портили залы кинотеатров и сжигали книги. Они учредили комитет по педагогике, призванный превратить историю в мифологию, а мифологию в историю. Комитет приступил к ревизии содержания представления «Звук и свет» в Красном форте. Очень скоро века мусульманского правления будут вычеркнуты из поэзии, музыки, архитектуры, а звон мечей и леденящие душу военные кличи будут продолжаться не дольше, чем тихий смех куртизанок, на который устад Кульсум Би возлагала такие большие надежды. Все оставшееся время будет посвящено истории индуистской славы. Как всегда бывает в таких случаях, история станет откровением будущего в той же мере, в какой она является орудием изучения прошлого.

Небольшие группы хулиганов и погромщиков, называвшие себя защитниками индуистской веры, работали в деревнях, стараясь извлечь из этого максимальную пользу для себя. Молодые, подающие надежды политики начинали свою карьеру со съемок фильмов, в которых они либо произносили подстрекательские речи, либо избивали мусульман, а потом загружали эти видео на ютьюб. Каждое индуистское паломничество и религиозный праздник превращали в провокационное победное шествие. Процессии паломников шли в сопровождении вооруженных эскортов на грузовиках и мотоциклах, которым не терпелось устроить драку в любом, даже самом миролюбивом квартале. Вместо желто-оранжевых флагов они теперь размахивали флагами государственными — этому трюку они научились у господина Аггарвала и его кругленький талисман-гандиец с площади Джантар-Мантар.

Священная корова стала национальным символом. Правительство поддерживало кампании по пропаганде коровьей мочи (в качестве напитка, а также в качестве моющего средства). Сторонники Лаллы намеренно распускали слухи о людях, уличенных в убийстве коров и употреблении в пищу говядины. Таких людей били плетьми, а иногда просто линчевали.

Получив ценный опыт в Ираке, светский до мозга костей господин Гупта считал, что вся эта деятельность приведет к тому, что скоро в Индии придется восстанавливать разрушенные снарядами стены.

Однажды в воскресенье в «Джаннат» приехала Ниммо Горакхпури с услышанным через четвертые руки рассказом о том, как родственник одного из друзей ее соседа был забит насмерть на глазах его семьи разъяренной толпой, обвинившей его в убийстве коровы и употреблении в пищу говядины.

— Прогоните этих старых коров, — сказала Ниммо. — Если они здесь умрут — нет, не если, а когда они умрут, эти люди скажут, что вы их убили, и это будет ваш конец. Должно быть, они уже положили глаз на вашу собственность. Сейчас они всегда так поступают. Обвиняют людей в употреблении говядины, а потом забирают дома и землю, а хозяев отправляют в лагеря для беженцев. Все дело в собственности, а не в коровах. Вам надо соблюдать осторожность.

— Как прикажете ее соблюдать? — вдруг вспылил Саддам Хусейн. — Единственный способ соблюдать осторожность с этими уродами — это перестать жить! Если они захотят вас убить, то убьют — будете вы осторожничать или нет, убили вы корову или нет, вообще, видели вы корову или нет.

Никто и никогда прежде не видел, чтобы Саддам Хусейн вышел из себя. Все остолбенели. Но дело в том, что никто не знал историю Саддама. Анджум никому ее не расказывала. Она умела хранить чужие тайны.

У Анджум и Саддама выработался ритуал на День независимости. Они садились рядом на красное автомобильное сидение, и Саддам обязательно надевал на нос очки. В этот раз все было как обычно. Саддам переключал каналы, переходя от воинственных речей Лаллы и праздника в Красном форте к массовым протестам в Гуджарате. Тысячи людей, в основном далиты, собрались в районе Уна в знак протеста против публичной порки пятерых далитов, которых остановили на дороге, потому что они везли в кузове машины труп коровы. Они ее не убивали, они всего лишь забрали труп, как это сделал много лет назад отец Саддама. Не в силах вынести позор такого унижения, все пятеро попытались покончить с собой, и одному из них это удалось.

— Сначала они пытались покончить с мусульманами и христианами. Теперь они вышли на охоту за чамарами, — сказала Анджум.

— Есть и другие способы, — загадочно произнес Саддам Хусейн. Он как завороженный, слушал как оратор за оратором клялись в том, что никогда больше не станут подбирать трупы коров за представителей высших каст индусов.

По телевизору, правда, не показали группы бандитов, расположившихся на дорогах, чтобы отлавливать поодиночке расходившихся участников протеста.


Ритуал смотрения телевизора в День независимости был прерван диким криком Зайнаб, которая развешивала на улице постиранное белье. Саддам бросился на крик. За ним медленнее последовала и Анджум. Им потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что происходящее было реальностью, а не привиделось им, как призрак. Зайнаб, устремив глаза к небу, побледнела от ужаса.

В воздухе без движения висела ворона. Одно ее крыло было выставлено в сторону. Пернатый Христос криво висел на невидимом кресте. Небо было заполнено тысячами растревоженных ворон, заглушивших своим карканьем шум уличного движения. Над воронами кружили коршуны — невозмутимые и недосягаемые. Распятая ворона висела совершенно неподвижно. Очень скоро под вороной собралась небольшая толпа зевак. Люди пугали друг друга до смерти, высказывая предположения об оккультном значения оцепеневшей в воздухе вороны и обсуждая возможные последствия этого дурного знака — не постигнет ли их какое-нибудь проклятие?

Однако в том, что произошло, не было никакой тайны. Ворона в полете наткнулась на прозрачный корд воздушного змея, который запутался в ветвях баньяна, росшего на кладбище. Виновник — пурпурно-красный воздушный змей, с виноватым видом просвечивал сквозь листву. Шнурок — китайское изделие, заполонившее рынок, — был сделан из прозрачного, очень прочного пластика, покрытого сверху слоем силикатного стекла. Запускавшие на День независимости воздушных змеев люди сбивали змеев других людей, захлестывая их корды китайским шнуром, который перерезал другие нити, словно бритва. В городе уже было несколько несчастных случаев с этими невидимыми шнурами.

Сначала ворона пыталась освободиться, но потом поняла, что с каждым ее движением шнур лишь глубже врезается в оперение. Она застыла и лишь с недоумением смотрела своими круглыми глазами на собравшихся внизу людей. С каждым мгновением в небе появлялось все больше и больше растревоженных, отчаянно галдящих ворон.

Саддам, оценив ситуацию, убежал в дом и скоро вернулся с длинной веревкой, связанной из кусков шпагата и бельевых веревок. К одному из концов этой веревки он привязал камень и, прищурившись, бросил камень в небо, приблизительно прикинув расположение прозрачного шнура и надеясь захлестнуть его своей веревкой. По расчету Саддама камень должен был потянуть шнур вместе с вороной вниз. Потребовалось несколько попыток с разными камнями (он должен быть достаточно легким, чтобы его можно было высоко подбросить, но при этом достаточно тяжелым, чтобы надежно повиснуть на шнуре и опустить его), прежде чем усилия Саддама увенчались успехом — шнур воздушного змея прогнулся до земли. Ворона упала вместе с ним, но быстро пришла в себя, и, почувствовав свободу, взмахнула крыльями и, как по волшебству, улетела. Вместе с ней улетели и ее сородичи. Карканье стихло, небо очистилось.

Нормальность была восстановлена.

Тем из зрителей, кто увидел в событии нечто иррациональное и неподвластное науке (то есть всем, включая и Устаниджи), стало ясно, что апокалипсис отменяется и в мир вернулась благодать.

Все принялись дружно чествовать, обнимать и целовать виновника торжества.

Саддам Хусейн понял, что другого такого случая ему не представится, и решил, что пора действовать.


Поздно ночью он пришел в комнату Анджум. Она лежала на боку, опершись на локоть и смотрела на засыпающую мисс Джебин Вторую. (Возраст засыпания под ночные вечерние сказки еще не наступил.)

— Нет, ты только представь, — сказала она, — если бы не Божья милость, то сейчас это маленькое создание пропадало бы в каком-нибудь государственном приюте.

Саддам почтительно помолчал, а затем церемонно попросил у Анджум руки Зайнаб. Анджум, не скрывая горечи, ощутив боль от старой, но не зажившей раны, ответила, не подняв головы:

— Почему ты спрашиваешь у меня? Спроси у Саиды — это она ее мать.

— Я знаю всю историю и поэтому обращаюсь к тебе.

Анджум была польщена, но не подала вида. Вместо этого она оценивающим взглядом смерила Саддама с ног до головы, словно видела его впервые в жизни.

— Скажи мне, по какой такой причине Зайнаб должна согласиться на брак с человеком, который мечтает совершить преступление и быть за него повешенным, как Саддам Хусейн?

— Арре яар, — с досадой ответил Хусейн. — С этим навсегда покончено. Мой народ восстал, — Саддам извлек из кармана мобильный телефон и нашел видео с изображением казни Саддама Хусейна. — Вот, смотри, я удаляю видео, прямо у тебя на глазах. Вот, все, его больше нет. Оно мне больше не нужно. Теперь у меня есть новое видео, посмотри.

Анджум с кряхтеньем приняла сидячее положение, притворно ворча:

— Йа Аллах! За какие грехи мне приходится общаться с этим ненормальным? — С этими словами она надела очки. Новое видео Саддама Хусейна начиналось с кадров, на которых было запечатлено несколько ржавых пикапов, стоящих возле аристократического загородного дома, выстроенного в колониальном стиле, — резиденции руководителя налоговой службы Гуджарата. Кузова пикапов были забиты коровьими трупами и скелетами. Молодой далит выгрузил все это добро из машины, а потом принялся бросать на обрамленную колоннами веранду дома. Куски скелетов валялись на подъездной дороге. Рогатый череп водрузили на стол в кабинете чиновника, а коровий позвоночник, словно змею, уложили на кресло.

Анджум была потрясена увиденным. Свет экрана телефона отражался от ее безупречно белого зуба. Она понимала, что люди на экране громко кричат, но звук был выключен, чтобы не разбудить мисс Джебин.

— Что они кричат? Это на гуджарати? — спросила она Саддама.

— Твою мать! Да ты просто смотри! — прошептал Саддам.

— Ай Хай! Что же теперь будет с этими мальчиками?

— Что они могут им сделать, эти несчастные уроды? Они ведь даже неспособны убирать дерьмо за собой. Они не могут похоронить собственную мать. Я не знаю, что они будут делать. Это их проблемы, а не наши.

— И что? — спросила Анджум. — Ты удалил то видео… Это значит, что ты отказался от мысли убить того полицейского ублюдка? — Она была разочарована. Пожалуй, в ее голосе слышалось даже неодобрение.

— Теперь мне нет нужды его убивать. Ты же видела — мой народ восстал! Эти люди борются! Кто теперь для нас какой-то Сехрават? Никто!

— Ты все свои важные решения принимаешь на основании телефонных видео?

— Теперь все в мире так делается, яар. Теперь мир состоит из видео, но ты посмотри, что они сделали! Это по-настоящему. Это реальная жизнь, а не кино, а они — не актеры. Хочешь посмотреть еще раз?

— Арре, не все так просто, бабу. Мальчиков изобьют или подкупят… так сейчас поступают хозяева жизни… и, кроме того, если они перестанут это делать, то как будут они зарабатывать на хлеб себе и своим семьям? Что они будут есть? Чало, мы подумаем об этом завтра. У тебя нет фотографии твоего отца? Мы могли бы повесить ее в телевизионной комнате.

Анджум предложила повесить потрет отца Саддама Хусейна рядом с портретом Закира Миана, увешанным гирляндами из бумажных птичек. Это было признанием Саддама Хусейна зятем.


Саида была в восторге, Зайнаб в экстазе. Начались приготовления к свадьбе. Всех, включая Тило-мадам, измерили, чтобы Зайнаб смогла сшить всем праздничную одлежду по мерке. За месяц до свадьбы Саддам объявил, что хочет вывезти семью на пир. Это был сюрприз. Имам Зияуддин был слишком стар, чтобы ехать, устаду Хамиду надо было присутствовать на дне рождения внука. Доктор Азад Бхартия сказал, что место угощения противоречит его, доктора Азада, принципам, а к тому же он все равно не может есть. В конечном счете в компанию вошли Анджум, Саида, Ниммо Горакхпури, Зайнаб, Тило, мисс Джебин Вторая и сам Саддам. Никто из будущих гостей даже в самом причудливом сне не мог бы себе представить, что приготовил для них Саддам.


Нареш Кумар, друг Саддама, был одним из пяти шоферов промышленника-миллиардера, который содержал в Дели похожий на королевский дворец дом. В гараже дома стояла целая армада дорогих машин — несмотря на то, что их владелец проводил в Дели не больше трех-четырех дней в месяц. Нареш Кумар приехал на кладбище за всей компанией на серебристом хозяйском «Мерседес-Бенце» с обитыми кожей сиденьями. Зайнаб села впереди на колени к Саддаму, а все остальные сгрудились в салоне. Тило никогда не представляла себе, что когда-нибудь прокатится по улицам Дели в дорогом «Мерседесе», но потом быстро сообразила, что у нее просто очень ограниченное воображение. Пассажиры дружно вскрикнули, когда машина, взяв с места в карьер, стремительно набрала скорость. Саддам наотрез отказался говорить, куда он их везет. Проезжая по Старому городу, все они липли к окнам, надеясь, что их увидят друзья и знакомые. В Южном Дели обстановка изменилась. Пассажиры настолько не соответствовали машине, в которой ехали, что многие бросали на них удивленные, а подчас и сердитые взгляды. Немного испугавшись, они подняли стекла окон. Они остановились на обрамленном деревьями перекрестке перед светофором, когда увидели группу хиджр, собиравших милостыню. На самом деле они просто подходили к машинам и принимались колотить в окна, требуя денег. Люди в машинах делали все, что могли, чтобы не встречаться с хиджрами взглядом. Когда же они узрели серебристый «Мерседес», все четыре хиджры наперегонки устремились к нему, чуя добрую поживу. Кто знает, может быть, там внутри сидит наивный иностранец? Они были страшно удивлены, когда стекло опустилось до того, как они успели постучать, а Анджум, Саида и Ниммо Горакхпури, улыбаясь, поприветствовали их ударом рук с растопыренными пальцами. Встреча быстро превратилась в оживленный разговор. К какой гхаране принадлежит эта четверка? Кто их устад? Кто ее устад? Все четверо просунули головы в салон «мерса», вызывающе выставив на улицу задницы. Когда зажегся зеленый, машины сзади начали нетерпеливо сигналить. В ответ водители услышали весьма изобретательную непристойную брань. Саддам дал им сто рупий, свою визитную карточку и пригласил на свадьбу.

— Вы непременно должны прийти!

Улыбаясь, они попрощались и, покачивая бедрами, лениво прошли назад к тротуару между нетерпеливо гудящими машинами. Когда «Мерседес» сорвался с места, Саида сказала, что хирургия по изменению пола достигла больших успехов, стала лучше, дешевле и доступнее для людей, и поэтому хиджры скоро исчезнут.

— Никому больше не придется испытывать то, что пришлось пережить нам, — заключила она.

— Ты имеешь в виду Индопак? — ехидно заметила Ниммо Горакхпури.

— Не все было так уж плохо, — вставила слово Анджум. — Это будет просто позор, если мы вымрем, как динозавры.

— Нет, именно, что все было плохо, — горячо возразила Ниммо Горакхпури. — Ты забыла этого шарлатана доктора Мухтара? Сколько он из тебя выжал денег?


Автомобиль, словно стальной пузырь, несся по улицам — широким и ровным, узким и ухабистым — больше двух часов. Они проехали плотно застроенные кварталы многоквартирных домов, мимо гигантских бетонных парков развлечений, мимо пышных дворцов бракосочетаний, мимо огромных, высотой с небоскреб, статуй — Шивы в набедренной повязке из гипсовой леопардовой шкуры, с гипсовой коброй, обвившейся вокруг его шеи, колоссального Ханумана, склонившегося над путями метрополитена. Они проехали по чудовищно большой эстакаде, обширной, как пшеничное поле, — с двадцатью полосами, заполненными несущимися автомобилями, — и обрамленной с обеих сторон высоченными башнями из стекла и стали. Однако стоило им свернуть с эстакады на боковую дорогу, как они очутились в совершенно ином мире — мире немощеных, не разделенных на полосы, нерегулируемых, неосвещенных, диких и опасных дорог, где автобусы, грузовики, волы, рикши, велосипедисты, носильщики с ручными тележками и пешеходы вели друг с другом беспощадную войну за выживание. Один мир пролегал поверх другого, не утруждая себя остановками, не интересуясь, как чувствует себя расположенная под его колесами другая вселенная.

Стальной пузырь продолжал лететь дальше — мимо кварталов жалких лачуг и промышленных зон, над которыми стлался ядовитый белесый туман, мимо железнодорожных путей, проложенных в горах мусора и обрамленных трущобами. И вот, наконец, они достигли цели путешествия, его края. Здесь сельская местность пыталась быстро, неуклюже и даже трагично стать городом.

Молл.

Пассажиры «мерса» дружно умолкли, когда машина нырнула на подземную парковку, где охранник, открыв капот и багажник, — словно задрал девушке юбку — проверил, нет ли там бомбы. После этого машина съехала в подвал, забитый автомобилями.

Когда они вошли в ярко освещенную торговую галерею, Саддам и Зайнаб просияли. Они чувствовали себя уверенно и свободно в этом невиданном окружении. Все другие, не исключая и Устаниджи, выглядели так, словно их подвели к воротам в иное космическое измерение. Поход на некоторое время остановился из-за мелкой проблемы у эскалатора. Анджум наотрез отказалась на него становиться. Потребовалось добрых пятнадцать минут на уговоры и поощрения. Наконец, уговоры возымели действие — Тило взяла на руки мисс Джебин Вторую, Саддам встал на ступеньку рядом с Анджум и обнял ее за плечи, а Зайнаб устроилась впереди, на ступеньку выше, повернулась лицом к Анджум и взяла ее за руки. Даже с такой поддержкой Анджум поминутно вскрикивала «Ай Хай!», как будто это было самое рискованное предприятие в ее жизни. Охваченные благоговейным страхом перед всем этим великолепием, они шли по торговой галерее, стараясь уловить разницу между покупателями и манекенами, выставленными у витрин. Ниммо Горакхпури пришла в себя первой. Она одобрительно смотрела на молодых женщин в шортах и мини-юбках, толкающих перед собой тележки с покупками, в темных очках, сдвинутых на пышные, пересушенные волосы.

— Смотрите, вот так я хотела выглядеть, когда была молодой. У меня все же было верное чувство моды. Тогда меня никто не понимал, я просто опередила свое время.

После часа осматривания витрин, в течение которого они, естественно, ничего не купили, Саддам привел их в ресторан «Нандо», где они плотно пообедали гигантскими порциями жареной курятины. Зайнаб опекала Ниммо Горакхпури, а Саддам взял под крыло Анджум — ни одна из них прежде не бывала в ресторане. Анджум, не скрывая изумления, во все глаза рассматривала сидевшую за соседним столом семью из четырех человек — пожилую чету и молодую пару. Женщины — очевидно, мать и дочь — были одинаково одеты в легкие цветные кофточки без рукавов и брюки. Лица были покрыты изрядным слоем макияжа. Молодой человек — видимо, жених дочери — сидел, поставив локти на стол, и с упоением рассматривал свои (огромные) бицепсы, выпиравшие из-под коротких рукавов футболки. Пожилой мужчина, по-видимому, не слишком довольный собой, робко оглядывался по сторонам. Было такое впечатление, что он пытается спрятаться за воображаемой колонной. Каждые несколько минут эти люди делали селфи, а потом пускали телефоны по кругу, показывая снимок всем остальным. Сюжеты селфи были самые разнообразные — «я и меню», «я и официант», «я и еда», «я и папа», «я и дочка». Семейство не обращало ни малейшего внимания на остальных посетителей.

Анджум эти люди интересовали гораздо больше, чем мясо в ее тарелке. Еда ее совершенно не впечатлила. Оплатив счет, Саддам церемонно оглядел присутствующих.

— Наверное, вы в недоумении задаете себе вопрос, зачем я вас сюда привез?

— Показать нам Дунию? — предположила Анджум, словно отвечая на вопрос телевизионной викторины.

— Нет. Мне хотелось представить всех вас моему отцу. Он умер здесь. Именно здесь. На том самом месте, где теперь стоит это здание. Раньше здесь были деревни, окруженные пшеничными полями. Здесь был полицейский участок… дорога…

Саддам рассказал им о том, что произошло здесь с его отцом. Рассказал и о том, что хотел убить Сехравата, начальника полиции Дулины, и о том, почему отказался от этой идеи. Все посмотрели новое видео на его мобильном телефоне — о том, как коровьи останки бросили в загородную резиденцию руководителя налоговой службы.

— Должно быть, здесь бродит дух моего отца, зажатый стенами этого большого дома.

Все старались представить себе, как он выглядел, этот деревенский кожевник, как он бродит здесь, по ярко освещенным галереям, стараясь найти выход.

— Это его мазар, — сказала Анджум.

— Индусов не погребают в земле. У них нет кладбищ, бади-мама, — сказала Зайнаб.

«Может быть, здесь вселенский мазар, — подумала Тило, но ничего не сказала. — Может быть, манекены — это призраки, пытающиеся купить то, чего уже давно не существует».

— Это неправильно, — сказала Анджум. — Нельзя просто так оставить это дело. Твоего отца надо похоронить по-настоящему.

— Его и похоронили по-настоящему, — сказал Саддам. — Его похоронили в нашей деревне, сожгли. Я сам зажег погребальный костер.

Это не убедило Анджум. Она очень хотела что-нибудь сделать для отца Саддама, чтобы упокоить его дух. После жаркой дискуссии было решено купить рубашку (как покупают чадары в склепах святых) с именем отца Хусейна и похоронить ее на старом кладбище, чтобы дети Зайнаб и Саддама чувствовали присутствие дедушки.

— Я знаю индуистскую молитву! — вдруг сказала Зайнаб. — Можно я произнесу ее в память об Аббаджаане?

Все приготовились слушать, и Зайнаб, словно проповедница любви, прочла в этом ресторане быстрого питания молитву в память о покойном и, одновременно, будущем свекре. Это была Гаятри-мантра, которой в детстве научила ее Анджум на случай неприятностей с толпой индусов.

Ом бхур бхувах сваха

Тат савитур вареньям

Бхарго девасья дхимахи

Дхийо йо нах прачодаят


* * * | Министерство наивысшего счастья | * * *