home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 8

Они поженились через два месяца после поездки в «Лебяжье ущелье». Свадьбу не праздновали – Ганна считала, что у них и без того довольно расходов, и Юрий подчинился, хотя раньше мечтал закатить пиршество в том же самом ресторане «Волга», где они обедали вместе в первый раз. Хотя бы для того, чтобы пригласить нужных людей. Но Ганна не захотела, а ее желания считались законом, в конце концов, денежки-то были ее!

Санаторий был приобретен ими в собственность, Ганна даже не успела глазом моргнуть. Как все просто в наши времена, раз-два и готово! Но теперь нужно было вернуть пансионату былой роскошный вид, и, что самое главное, оправдать вложения. Работа в «Лебяжьем ущелье» закипела, и в сентябре бывший «сердечный» санаторий готов был принять гостей.

– Вот и отпразднуем вместо свадьбы открытие, пригласишь своих «нужных», заодно они запомнят сюда дорогу…

Планировалось что-то вроде элитного дома отдыха для небедных людей. Ведь негде по-людски отдохнуть в глухой провинции! Летом еще куда ни шло, турбазы на волжских островах если не процветают, то кое-как держатся, туда можно закатиться с веселой компанией, шашлычок, водочка, то да се… А как быть зимой, скажем? В «Лебяжьем ущелье» предусмотрены все сто тридцать четыре удовольствия, оборудованы специальные поляны для пикников с мангалами и скамейками, есть прокат лыж, прокат лодок и водных велосипедов на озере. Ганна и лебедей на озере развела. Издалека привезли ей три лебединые пары, ради ухода за ними пришлось взять на работу специального человека. Пьяные, потерявшие разум и человеческий облик гости то и дело требовали подать им к ужину гордую птицу – в жареном виде, фаршированную яблоками. Большие деньги предлагали, как будто им без того голодно или заняться нечем! В корпусе бассейн, ресторан с отличной кухней, развратная роскошь номеров… Зеркала, бархатные шторы, темно-красное ковровое покрытие, пухлые, как купчихи, диваны и кресла…

– У тебя, дорогая, вкус, как у содержательницы публичного дома, – посмеивался Юрий и, чтобы загладить остроту своих слов, целовал жене руку.

– Не кажется ли тебе, что здесь и есть в некотором роде публичный дом? – язвительно переспрашивала Ганна, и снова подносила к его губам свою крепенькую ладошку. Сердце у нее билось от счастья. Все, все ее! И белоснежный дом, и озеро, и золотые стволы сосен, и даже свет, их золотящий. И этот человек, ее муж, он только ее, он подчиняется ей во всем, со всем соглашается.

– Живете-то вы как ладно! – умилялась на Рыжовых домработница Нина, внешне простодушная, на деле же хитрющая бабенка. – Мой-то ирод, было дело, как напьется, бывало, как начнет со мной мудровать… Только печкой меня не бил! Да прибрался, освободил меня. Водочка все, а по трезвой голове он добрый мужик был, хочь и гуляшший… Ваш-то как, по сторонам не посматривает?

– Вроде нет, – подыгрывая ей, отвечала Ганна. – А что?

– Ну, дай бог, – кивала Нина. – А мужик из себя видный. Да нет, я ничего за ним не подмечала. Бывало, подоткну подол, да пойду тряпкой по полу возить, так он пройдет и даже не оглянется. А я ведь у нас в поселке в красавицах хожу, вот так-то!

– М-да, – мямлила Ганна, окидывая глазом плотный торс домработницы, ее руки и ноги, точно перетянутые сардельки, курносый профиль и глазки без ресниц. – Это кое-что да значит…

Она была довольна мужем, как люди вообще бывают довольны удачным приобретением. Юрий был внимателен, нежен и мил, не скупился на подарки, аккуратно вел дела, не пил сверх меры, а если и уделял чрезмерное внимание длинноногим блондинкам, то, по крайней мере, устраивался так, чтобы жена ничего не знала. Впрочем, даже если бы он был пьяницей и бездельником, и приходил домой с губной помадой на трусах, Ганна все равно была бы довольна. Она его полюбила. Влюбилась безоглядно, со всей страстью пробудившейся женщины. Когда он обнимал ее, ей казалось – он душу ее держит в руках. И он любил ее, почему бы нет? Почему бы ему не любить ее?

Дела в «Лебяжьем ущелье» шли хорошо, пожаловаться нельзя. Супруги Рыжовы купили иномарку, два раза позволяли себе заграничные турне – один раз в Египет, пожариться на солнышке, другой раз – во Францию, в сказочный Париж. Ганна хотела непременно ехать на Новый год, но не вышло, в новогодние праздники в пансионате дым коромыслом пойдет, нельзя без пригляду оставить. Ганна ловко прыгала по голубым искрящимся сугробам в роскошной, тоже голубой и искрящейся шубе, и сердце в ней тоже прыгало, радовалось. Она достигла всего, всего, что только можно было пожелать. Все, насколько хватает глаз, принадлежит здесь только ей, и она ни с кем не будет делиться, только с Юрочкой – но ведь и Юрочка принадлежит ей!

Иной раз в беспробудном этом счастье все же были трезвые минутки, когда Ганна ощущала короткий укол совести. Дело в том, что, занявшись «лебедиными» делами, она забыла обо всем остальном, и в эту обширную категорию «всего остального» вошла и тетка ее, тетя Ксана. Сначала Ганна навещала ее раз в неделю, потом стала заглядывать раз в месяц, а с сентября по февраль не зашла ни разу, пропустила целых полгода, после чего запросто ввалиться в гости было, право же, как-то неудобно. Ганна пару раз собиралась позвонить ей, даже поднимала трубку, но не решалась набрать шесть знакомых цифр. Жарясь под ярким египетским солнышком, она вдруг припоминала теткино лицо, узкое, со впалыми щеками, с легкой синевой под глазами. Ей бы тоже погреться на курорте, поесть этих невиданных фруктов, отдохнуть и поправиться… Вспоминались долгие вечера, которые две женщины коротали на кухне за чашкой чая, вспоминалось, какой тонкий аромат шел от теткиных свежеиспеченных куличей, как мирно заводил свою песенку закипающий чайник, и Ксения Адамовна, сбросив с узеньких плеч пуховый платок, вдохновенно читала свое любимое, заветное, пасхальное:

Расписала Аннушка игуменье писанку

Черною глаголицей: Христос воскрес!

По красному полю золотые листья

Золотые гвозди, и копье, и крест.

Все-то мы хлопочем, все-то украшаемся,

Писанки да венчики, пасхи, куличи,

В этих куличах-то все и забывается.

В сердце Божьей Матери стрелы и мечи.

Божий сын во гробе, ангелы в смятении,

По церквям рыдальные гласы похорон,

Славят страсти Господа и Его терпение,

А у нас-то скалок, мисок перезвон.

Радостно было от этих простеньких строк, и из церквушки «Утоли мои печали», что неподалеку, рвался к ним пасхальный светлый благовест.

А теперь Пасха была только весенним воскресным днем, и тебе ни праздников, ни буден, по праздникам-то Ганне как раз самая работа, она даже про свой день рождения едва не забыла. Спасибо, муж у нее внимательный, заказал столик в ресторане и преподнес драгоценную безделушку, колечко. Бриллиант в обрамлении изумрудов. Как странно, отчего же опять в жизни Ганны появляется это роковое сочетание, неужели нет больше на свете других камней? Кольца она не стала носить, благо и так драгоценностей Маргарита Строганцева ей оставила полный ларец. Спрятала на дно от себя самой.

Кольцо сослужило дурную службу, в голову начали приходить совсем уж странные мысли. Вспомнилась вдруг семья, родители, братья и сестры. Матери она со своего отъезда так и не видела больше, отец несколько раз заезжал по пути, и не мог скрыть, что делает это от матери тайком… Говорить было не о чем. А теперь вдруг засосало – как они там? Мать, наверное, постарела. Как она кричала тогда, что еще молода, может еще родить детей! Интересно, есть ли у Ганны еще братья или сестры, кроме тех, что она смутно помнит? Лешка-оболтус, близняшки Витька и Вовка, Наташка-подружка, и маленькая. Как ее звали? Но этого Ганна не помнила, и томилась сильней, и не понимала причины своего томления.

Однажды Нина пришла не вовремя, застала хозяйку в слезах. Сидит в кухне, куда сроду не заглядывала, потому что готовить не умела и не любила, ножки под себя подобрала, подперла щеку рукой, а слезки у сердечной так и катятся светлыми горошинками! Домработница забеспокоилась, стала расспрашивать. Что да что с вами, Ганна Федоровна? А та и толком сказать ничего не может, только губой дрожит. Ну, Нинка на то и ушлая баба, много в жизни повидала, может вывод правильный сделать:

– Родить вам пора, вот чего!

Ганна так и подскочила.

– Ну да! Ни к чему мне это! Не люблю детей!

– Эх, Ганна Федоровна, милая вы моя, так природе, ей нет никакого дела до того, хочете вы ребят или не хочете! Организм женский этого требует, так вынь ему да подай! Возраст такой подошел.

Пришлось признать правоту Нины. Не по братьям и сестрам тоскует Ганна, а по детям, хотя ей лично пищащие младенцы противны до отвращения, она подумать спокойно об этом не может! Представьте только, гадость какая! В тебе, в твоем животе, в самой нежной и беззащитной части твоего существа поселяется нечто чуждое, какой-то пришелец, и начинает тянуть из тебя соки. Оно ест и пьет то, что ешь и пьешь ты, оно забирает у тебя витамины и всякие полезные вещества, отчего у беременных выпадают зубы, редеют волосы, тускнеет кожа. Не довольно ли Ганна ходила в дурнушках, чтобы повторить это еще раз, а там, глядишь, и не один? А потом роды, отвратительный процесс, который ты не можешь остановить, не можешь предотвратить, не можешь властвовать над своим телом. И самое тошнотворное – грудное вскармливание! Пришелец вылез из тебя, он дышит рядом, но продолжает тянуть из тебя соки! Хорошо, допустим, все это можно как-то решить, пойти на кесарево сечение, чтобы не орать и не тужиться, вскармливать пришельца искусственно. Но ведь это еще не все! Он будет расти рядом, он будет требовать чего-то себе, всего – себе! Внимания, любви, денег! Девочка начнет таскать у Ганны косметику и драгоценности, на которые та не надышится, а мальчик… О, эта мысль еще страшнее! Мальчишка может покуситься на самое дорогое, на то, что в глазах Ганны ценнее бриллиантов, он может забрать у нее часть любви Юрия!

– А ежли муж не хочет, так вы его не слушайте, – поучала тем временем Нина. – Они, мужики, все сперва кочевряжатся, фантазии у них там разные насчет потомства, а как увидят, да еще ежели пацан, как возьмут на руки, так и не оторвешь! Бывает, что и муж негодящий, а отец золотой.

Будущий «золотой отец» ничего знать не знал о грядущем своем предназначении. Он службу служил, он деньги зарабатывал! Пока, впрочем, деньги приходилось чаще платить. Наивным гражданам за ваучеры. С холодного лета девяносто второго все граждане Российской Федерации получили право на бесплатное приобретение особого приватизационного чека. Подарили, можно сказать, кусочек государственной, то есть общей, то есть ничьей собственности, номиналом в десять тысяч рублей. Идиллия? Благодарные граждане рыдают на груди у правительства? Как бы не так! После того как отпустили цены, стоимость основных производственных фондов возросла в двадцать раз, а номинал-то у ваучера остался прежним. В результате на один чек можно было приобрести приватизируемой собственности в двадцать раз меньше. Да и не доходило все это как-то до умов граждан – инвестиции, акции, приватизации, все это населению было до электрификации, до лампочки то есть! Куда их девать, чеки эти, солить, что ли? Слово-то какое, ваучер, ровно кличка собачья! Вот Рыжов и помогал гражданам, скупал у них совершенно ненужный им бумажный хлам и платил за это из своего кармана аж сорок рублей. Разумеется, товарообменом деньги – ваучер занимался не он сам, а нарочито приставленная к делу бодрая девица с говорящим именем Злата, сидящая в специально отведенной для нее каморке. Работа кипела, двери то и дело хлопали, впуская и выпуская клиентов, а Рыжов потягивал себе чай с лимоном, гонял по экрану новенького компьютера монстров, как вдруг случилось небывалое.

По коридору пронеслось нечто вроде небольшого тайфуна, и на пороге начальственного кабинета воздвиглась Златочка, девушка пышнотелая, но слабонервная.

– Юрий Александрович, ну что это такое, ну, скажите хоть вы ей! – возопила она, подняв к потолку коровьи очи.

– Злата, для начала я скажу вам. Когда входите в кабинет, нужно стучаться. Это во-первых. Во-вторых, что я должен сказать и кому это – ей!

– Да девка какая-то! Пришла, она мне ваучеры, я ей деньги, и до свидания! А она уходить не хочет, села на стул, и ревет, и головой мотает! Я ей и воды, и валерьянки, а она только воет, да и все! Психованная какая-то!

– Ну пошли, посмотрим…

Злата пошла вслед за шефом, не то боясь «психованной», чаяла спрятаться за его широкой спиной, не то соблюдала субординацию. Из ее каморки и в самом деле доносился утихающий уже плач – тихий, безнадежный, как будто кутенок скулил под дверью. Юрий открыл дверь, и… остановился на пороге.

Ему показалось, он узнал ее сразу, как будто знал давно, как будто делил с ней тихие игры своего детства, хотя этого быть не могло, она была лет на десять, если не больше, моложе его. Быть может, она жила по соседству? Быть может, она была той самой первоклашкой, что когда-то, в выпускном классе, посадили ему на плечо и велели изо всех сил звонить в позолоченный колокольчик? Он придерживал крепенькие ножки девочки, обтянутые белыми рубчатыми колготками, и очень боялся уронить ее, тяжеленькую. А она ничего не боялась и изо всех сил трясла колокольчиком, так, что у него звенело в ушах! Потом он аккуратно опустил ее на пол, и ее смеющееся личико оказалось прямо рядом с его лицом – о, только на мгновение! Но как он запомнил малиновый жар ее щечек, блеск глаз и ровно подстриженную рыжеватую челку на смуглом гладком лбу!

У этой были огромные карие глаза, обрамленные слипшимися ресницами, тонкий нос с горбинкой и розовым пионом распустившийся, заплаканный, нежный рот, рыжие вьющиеся волосы были забраны в смешной беличий хвостик. Она взглянула вопросительно, испуганно, и Юрий Александрович увидел в ее кулачке с покрасневшими костяшками зажатые купюры. Повернулся в двери:

– Злата, чаю нам. Или вы хотите кофе? – Это уже он сказал в комнату. Незнакомка помотала головой. – Значит, чай. И пирожных. Злата, сходите в кондитерскую, принесите пирожных, разных, побыстрее.

Потрясенная секретарша улетучилась до того, как он успел дать ей денег на пирожные. Теперь пойдут разговорчики… А, плевать.

– Простите меня, – подала голос незнакомка. Она уже пришла в себя, встала, причем оказалась одного роста с Юрием, худая, с широкими плечами и осиной талией. Жонглировала потертой сумочкой, пытаясь то ли положить в нее смятые деньги, то ли вынуть комочек носового платка. – Простите. Я пойду…

– Никуда вы не пойдете, пока я не напою вас чаем. Вас как зовут?

– Тоня.

Даже ее имя логично вплеталось в узор его прошлого. Тоней, Антониной, звали его бабушку.

– А меня зовут Юрий Александрович. Вы почему плакали?

– Так, – двинула ровными бровями Тоня. – Нервы расшалились…

– Ерунда. От нервов так не плачут. У вас что-то случилось, наверное?

– Что-то случилось, да. Вам-то что за дело?

«Ого, а она с перчиком! – весело подумал Рыжов. – Хороша!»

– Мне, допустим, никакого дела нет. Если бы вы плакали на улице. Но вы вздумали заняться этим в офисе моей фирмы. Насмерть перепугали моего сотрудника, не бог весть какого ценного, но все же… Златочка и так не семи пядей во лбу, а если она последний разум потеряет?

Шутка, кажется, удалась – Тоня улыбнулась.

– Так что давайте уж поговорим, хорошо? С чего вы плакать-то взялись? Только, если не возражаете, переместимся в мой кабинет, там нам удобнее будет.

– Это все деньги ваши, – не без горечи посетовала Тоня, усаживаясь в низкое кресло. – Я на эти ваучеры несчастные так надеялась, по телевизору говорили, они по десять тысяч стоят…

Юрий Александрович растрогался. Какая прелесть! Святая простота! Кое-как объяснил бедняжке смысл чековой приватизации, та слушала, кивала. Тут и Злата подоспела, притащила чай с пирожными и метнула на «психованную» негодующий взгляд. Ишь, расселась, ножку на ножку забросила, ресницами длиннющими хлоп-хлоп! Не иначе, шефа охмурить метит, а ее, Злату, побоку! Хотела мстительно пролить ей на коротусенькую юбочку чашку кипятка, да сдержалась. Еще не хватало места из-за этой профурсетки лишиться! Злата даже не подозревала, как близка она была к увольнению, и отнюдь не из-за разлитого чая. Едва за разгневанной секретаршей закрылась дверь, Тоня поведала новому знакомому свою печальную историю, которая, пожалуй, выглядела для тех времен невыносимо типичной.

Она выросла в обычной интеллигентной семье, где папа был инженер, а мама врач. Училась прилично, но твердую «пятерку» имела только по физкультуре, потому что с детства занималась спортом и получила даже звание кандидата в мастера по плаванию. Таланты девочки были учтены при выборе учебного заведения, Тоня поступила на физкультурный факультет педагогического института. Трудно сказать, как она представляла себе свою дальнейшую карьеру, но в прошлом году она окончила учебу, и начались мытарства.

Она не могла найти работу, стадионы и секции, куда можно было бы пристроиться тренером, закрывались, в школе учителям платили смехотворно мало. Все же Тоня устроилась гонять по спортивному залу школьников, но тут заболела мама, а отец, сокращенный с предприятия, где проработал всю жизнь, ушел в непрерывный запой. Нужно было искать работенку пожирнее. Тоне повезло, ей удалось найти место в магазине спортивных товаров, куда требовались девушки определенного типа, но через два месяца, отсчитанных секундной стрелкой шахматных часов, она со скандалом уволилась, не ответив взаимностью на чувства хозяина магазина, необыкновенно пылкого кавказца. Красный флажок ее карьеры опять упал… Ей предлагали работу посудомойщицы, уборщицы, официантки – все это могло принести мало, до унылости мало денег и Тоне не подходило.

Случайный знакомый предложил ей попробовать себя на ниве шоу-бизнеса, и Тоня не сразу поняла, что имеется в виду обычный стриптиз, хотя и весьма щедро оплачиваемый. Тоня дипломатично не упомянула о том, что на тот момент с удовольствием покрутилась бы вокруг шеста, но тут вышло иначе. Раньше работа не подходила Тоне, а теперь Тоня не подходила работе. Фигура ее была чересчур худой и атлетичной, к тому же, увлекшись спортом, девочка как-то запамятовала научиться танцевать. Мама все болела, а папа все пил, и Тоня решила заняться бизнесом. То ли с надеждой, то ли с грустью посмотрела Тоня на здоровенный клетчатый капуцин, показавшийся ей тогда бездонным, заняла денег и поехала за шмотками в теплые страны, рассчитывая продать товар на местном стадионе «Динамо», переделанном, ввиду наступления капитализма, в вещевой рынок.

Разумеется, ее обокрали. Вернулась она ни с чем, а долги-то надо отдавать! Вот и решила поступиться самым дорогим, тем, что выдало государство на будущую счастливую жизнь. А увидев, как мало стоит это «самое дорогое», не сдержалась и ударилась в слезы.

Она и сейчас заплакала, такая милая, такая беспомощная, слабая и осознавшая свою слабость, как силу!

– Тоня, Тоня, не надо! Я не выношу женских слез, моя жена, например, об этом знает и никогда при мне не ревет! Я могу вам помочь.

Так, удачная фраза. Намекнул на свое женатое положение и одновременно предложил посильную помощь. Тонко, дипломатично. К слову сказать, Ганна действительно никогда не плакала, и никогда не волновала Юрия так, как этот милый бельчонок!

– Сколько вы должны?

Грустно покачивая рыжей головкой, она назвала сумму. Отнюдь не астрономическую. Юрий достал из кармана пиджака бумажник с логотипом Гуччи – подарок жены, – отсчитал купюры и протянул Тоне.

– Я… я не могу их принять, – пролепетала та, а рука, украшенная звездочкой дешевого перстня, подрагивая, уже тянулась против воли владелицы, – я не могу… взять.

– Прекрасно можете, – спокойно глядя девушке в глаза, произнес Юрий. – Я же не дарю вам эти деньги, а даю в долг.

– Но мне сложно будет отдать такую сумму. Работы у меня нет, и…

– Вот как раз о работе я и хотел с вами поговорить! – воскликнул Юрий и откинулся на спинку кресла, довольный произведенным эффектом. – Есть у меня для вас одно местечко…

О, как он выделил голосом это «одно местечко», будто пикантный намек делал, будто невесть какое благо обещал! O tempora, o mores! Каждый, кому в это сложное время повезет устроиться на работу в частную компанию, должен считать себя счастливчиком. Вам необыкновенно повезло, как говорят коммивояжеры, пытаясь всучить лоху негодный товар. Вокруг безработица, закрываются заводы и институты, бюджетники кротко мрут с голоду, профессора торгуют на рынках, инфляция перерастает в гиперинфляцию… И тут же крутятся громадные деньги, проедаются, пропиваются, разбрасываются просто так, словно их обладатели стремятся непременно истратить все сегодня, ведь «завтра» для них может и не наступить… Про «новых русских» рассказывают анекдоты, но те и в ус не дуют, знай, радуются себе жизни. Вот для них отстроили заново на берегу тихого лесного озера пансионат «Лебяжье ущелье», для них призывно подрагивает в бассейнах голубая водная гладь, для них лучатся улыбки горничных в кружевных фартучках и рекой льется в баре коньяк, шампанское и виски! Все для того, чтобы нувориши чувствовали себя уютно и могли тратить деньги, никуда не отлучаясь. «Лебяжье ущелье»! При чем здесь гордые, нежные и злые птицы? Тут птички другого полета…

Вот на этих нуворишей и работает Юрий Александрович, или они работают на него, это как посмотреть… Приедут, тряхнут толстыми кошельками, только успевай исполнять их приказы, потому обслуживающего персонала требуется много. Одних горничных двенадцать душ, работают посменно, получают неплохо, да еще как неплохо, и все равно текучка кадров большая. Денежки хорошие платят, так ведь за них требуют непосильной работы.

– Инструктор по плаванию! Каково?

– Это интересно, – закивала Тоня. Глазки-то совсем высохли, но и без слез одаряют они проникающим под самую селезенку огнем. – Я очень хорошо плаваю. Могу научить плавать кого угодно. Могу работать спасателем. Я сильная. Я держусь на воде часами.

«Вот уж это тебе не понадобится», – подумал Рыжов. Бассейн пансионата «Лебяжье ущелье» не нуждался в инструкторе по плаванию. Туда приходили вовсе не за тем, чтобы учиться плавать. По крайней мере, Юрий не упомнил такого случая. В мелком бассейне, изукрашенном мраморными наядами и фривольными мозаиками, клиенты барахтались с целью освежить затуманенные спиртным мозги. Но наличие инструктора, во-первых, отвечало букве закона, во-вторых, было недорогой, но эффектной деталью. Спортивная девушка, яркая и красивая без макияжа, в закрытом черном купальнике и купальной шапочке. На фоне разухабистых, визгливых подружек братков она должна казаться… освежающей. Недоступной. А это заводит. Но никаких глупостей, ни-ни!

Юрий поморщился, поймав себя на том, что думает словами жены. Она – всему хозяйка, она королева «Лебяжьего ущелья», душа его и сердце. Именно в этих выражениях Ганна ему объясняла необходимость нанять инструктором не дюжего парня, недавнего дембеля-десантника, а хорошенькую девицу. А Юрий, принц-консорт, жалкий управляющий, только кивал и соглашался.

– Собственно, Антонина, вы нам подходите. Теперь посмотрим, подойдем ли мы вам. Пока у вас нет сменщицы, работать придется каждый день, а порой и по ночам, в зависимости от наплыва клиентов. Зато и заработок пойдет двойной. Потом… Посмотрим. Единственная, в сущности, ваша обязанность – следить, чтобы никто из посетителей не захлебнулся, – вдохновенно рассказывал Тоне о ее будущих обязанностях, сделал многозначительную паузу Юрий. – Именно не захлебнулся, потому что утонуть в нашем бассейне проблематично. Держаться рекомендую приветливо, но строго.

– А… – Тоня очаровательно замялась, щеки ее окрасились смуглым румянцем.

– Что такое?

– А интим?

– Без всякого интима. – Юрий по-пуритански сдвинул брови. – Предлагать, конечно, будут. Это специфика работы. Кстати, клиенты у нас в основном одни и те же. Не считая гостей из других городов, но и они приглашаются нашими же постоянными клиентами. Антонина, я не буду от вас скрывать. Ваша предшественница уволилась именно потому, что не смогла выстроить отношений с посетителями.

Он запнулся, затрудняясь объяснить девушке проблемы предыдущей инструкторши. Та поддалась на любовные увещевания и сладкие посулы Леньки Поножовщика, в миру Леонида Долгова. Свое устрашающее прозвище тот получил отнюдь не за криминальные наклонности. Просто мелкий предприниматель в момент дележа государственной собственности купил какой-то несчастный цех и наладил на нем выпуск столовых приборов. Гордостью владельца предприятия стали не ложки и вилки, но сувенирные мечи, кинжалы, сабли и стилеты. Поножовщик носил с собой пару-тройку образчиков своей продукции и охотно дарил их симпатичным знакомым, даже кабинет Юрия Александровича, в котором наниматель и будущая сотрудница сидели сейчас, украшала псевдотурецкая кривая сабля. В бизнес-иерархии Верхневолжска мелкий предприниматель Поножовщик занимал не слишком завидное положение, что старался компенсировать многочисленными победами на любовном фронте. Инструкторша не устояла перед нежным напором Долгова и уступила. Долгов похвастался подробностями приключения перед своими братьями по разуму, и те решили, что им теперь и карты в руки. Устав отражать вначале мягкие, а затем и весьма агрессивные поползновения, инструкторша уволилась, наплевав даже на солидную зарплату.

Все это Рыжов постеснялся рассказывать Тоне и ограничился лишь уклончивым замечанием:

– Надеюсь, вы знаете, как себя вести. Вежливо и твердо, понимаете?

Антонина кивнула.

И тут случилось кое-что из ряда вон выходящее. Дело в том, что соседнее помещение в то время как раз было подвергнуто ремонту, страшному, как артиллерийский обстрел. Новые хозяева планировали открыть там итальянское бистро – с пастой, пиццей, равиолями. Какие равиоли, бог мой, если у населения денег и на дешевые пельмени из собачины порой не хватает! Но до равиолей было еще ого-го! Пока рабочие только крушили перегородки. Юрий Александровичу они мешали гонять компьютерных монстров, он три дня подряд страдал и хмурился, а полчаса назад разрушители пошабашили на обед – и стало тихо. Теперь же они взялись за дело со свежими силами. Можно было бы уже и тепло проститься с новой служащей… Но тут рабочие так чем-то шарахнули в порыве трудового энтузиазма, что пресловутая турецкая сабля сорвалась с задрожавшей стены и приложила Рыжова аккурат по темечку. Удар был не так чтобы очень сильный. Ведь сувенирное оружие у Леньки майстрячили все же не из стали, а из алюминия. Но, однако же, оказалось больно, неожиданно, а главное, очень уж обидно. Юрий зажмурился, охнул, и даже на какое-то время словно потерял сознание, потому что не успел понять, как это Антонина оказалась рядом с ним и откуда у нее в руках взялась мокрая тряпица, которую она и стала прикладывать к ушибленной голове новоявленного шефа.

– Вот черт… Зараза… Больно… – простонал Юрий.

– С вами все в порядке? Крови вроде нет. Может быть, вызвать «Скорую помощь»? – участливо спрашивала Тоня.

– Ой… Не надо. Что это? Холодненькое… Хорошо.

– Это я из графина свой платок намочила и приложила. Вы сидите, не вставайте, а то голова закружится.

– Ага. А вы намочите еще. – Юрий начал наслаждаться происходящим. – На столике в бутылке нарзан.

– Простите. Вам за воротник потекло, – лепетала Тоня.

– Ничего. Мне даже приятно. Что там, шишка?

– И огромная.

– Ну ничего, шрамы украшают мужчину.

Ее руки были так нежны, так прохладны… Век бы так сидел. Но в любой момент могла войти малоумная Златочка, которая, во-первых, имела обыкновение докладывать жене шефа о всех его делах и делишках, а во-вторых, сама в свое время не была обделена его благосклонным вниманием… Так что если явится Злата – не миновать Рыжову неприятной сцены. Он отстранился, перехватил у Антонины мокрый комочек носового платка.

– Спасибо. Теперь я уверен в том, что взял на работу нужного человека, – спокойно и деловито заявил он. – В случае чего вы и первую помощь сможете оказать.

– Обращайтесь, – кивнула Антонина.

Она ушла, и свет сразу стал тусклее, дождь за окном безнадежнее.

– Черт, какая девка! – бормотал Юрий, глядя в окно. – Глаза, а ноги! А губы как облизывает!

И в нем пробуждался, ворочался черный зверь.


* * * | Лебяжье ущелье | Глава 9