home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 4

– Ворон, у нас крысы. Рикки задушил такую огромную, жирную тварь, бр-ра…

– Это не крыса. Это несчастный суслик. Их тут много, лесостепь ведь.

– Ну, я в нее не всматривалась, Может, и суслик. Он то и дело притаскивает то лягушку, то ужа, то еще какую бедную зверушку. Но в подвале я сама слышала шум, шорох, кто-то пищит. Это точно крысы, а ведь там книги, мебель… Нужно купить крысоловок.

– Тогда лучше яд.

– Лучше. Но я боюсь за Рикки. Вдруг задушит притравленную крысу и сам отравится.

– Хорошо. Я куплю крысоловки. Но крыс у нас нет. И сроду не было.

– Ворон!

– Ладно, ладно…

Они пререкались, обдирая со стен старые обои. Под ними обнаружились еще одни, а уж под теми – древние газеты, которые интересно было читать, поэтому работа не очень-то спорилась. Мышка тоже помогала, отрывала маленькими пальчиками крошечные кусочки.

– Катерина Федоровна, шли бы вы на свежий воздух, порисовали бы у озера!

– Ворон, не командуй. Я здесь хозяйка, я сама знаю, что мне делать.

– Сейчас молочница коз погонит. Яйца нам принесет, молоко, творог. Надо бы принять и расплатиться. Не хотите сходить? Вы знаете, куда.

– Ладно, уломал, – Катя легко спрыгнула с табуретки. – Э-эх, долюшка наша женская!

Она, разумеется, кокетничала сама перед собой. Ей по плечу оказалась роль «маленькой хозяйки большого дома». Когда прошла первая, естественная оторопь от перемены места и образа жизни, Кате показалось, что она вернулась домой. После долгого странствия человек открывает дверь своим ключом, вытирает ноги о коврик, наощупь, привычно включает свет и со вздохом облегчения замечает: «А тут все по-прежнему!»

И Мышке тут хорошо. А Рикки, экзотический зверек, попавший к Катерине на попечение, прямо-таки удивил хозяйку. Ей раньше казалось, что мангуст остается диким зверем, пойманным и посаженным в клетку, что он нимало к ним не привязан и удерет, как только представится такая возможность – пусть даже на верную смерть. Но Рикки освоился на новом месте и не думал никуда убегать. Раз Мышка оставила дверцу клетки незапертой, и мангуст исчез, но вернулся раньше, чем его хватились. Так и повелось – он уходил, когда вздумается, возвращался, когда захочет, в клетке только ел, спать же предпочитал на Мышкиной кровати. Катя была уверена, что рано или поздно все это кончится, Рикки все-таки исчезнет. Он заблудится, или попадется на зуб стае бродячих собак, или сознательно выберет свободу, свободу опасную, потому что южному зверьку не выжить суровой зимой… Но разве теперь он не более счастлив, чем когда сидел в железной клетке?

Дело стоило того, чтобы закрыть глаза на мелкие неурядицы. Например, на то обстоятельство, что будущий счастливый супруг с головой ушел в работу и бывает дома все реже и реже. Все чаще он приезжает, когда Катя уже спит, и уезжает, когда она еще спит. Впрочем, он никогда не забывает нежно поцеловать ее, привозит подарки и неизменно мил и любезен. Но вчера он вообще не приехал ночевать – правда, звонил, предупреждал, извинялся… В пять утра нужно встретить в аэропорту важного клиента, а он что-то задержался, уже не стоит ехать домой… Разумеется, он постарается искупить свою вину!

Катя не почувствовала ни тревоги, ни досады, и винила себя за это. Она плохо спала – выяснилось, что присутствие Георгия, пусть даже в соседней комнате, гарантировало ей спокойный сон. И еще ее тревожили шорохи. Не привычные ночные шорохи за стенами флигеля, а звуки, доносящиеся из подвала.

Шуршание. Возня. Топот маленьких ног.

Все это было достаточно неприятно, если представить себе дюжину грызунов, которые устраивают вечеринку прямо у тебя под ногами. А может, их там и больше, если принять во внимание, что подвал соединяет флигель и пансионат, а значит, тянется метров на тридцать. Ох, непорядок! Тем более что там, в подвале, хранится мебель и книги, целая библиотека. В том числе книги и художественные альбомы, которые Катерина привезла с собой. Будет обидно, если они послужат закуской маленьким мерзавцам. Пришлось вставать, достать из тумбочки завалявшийся там фонарик и отправиться в путь.

Проходя мимо двери в Мышкину спальню, Катя заглянула туда. Мышка спала, в ногах у нее совершенно по-кошачьи свернулся Рикки. Если у Кати и была надежда, что в подвале буянит мангуст, то она исчезла. Что ж, хотя бы Мышка под надежной защитой.

Катя прошла через кухню, оглянулась на дверь, из-за которой раздавался густой храп. Быть может, позвать с собой Ворона? Но как-то неловко будить его среди ночи. Может неправильно понять. Нет уж, Катя справится сама. Речь идет всего лишь о паре грызунов, которые разбегутся в дикой панике, только завидев луч фонарика.

Недавно она попросила Ворона смазать петли в подвальной двери, и теперь пожалела об этом. Если бы дверь надрывно, протяжно заскрипела, то крысы или мыши разбежались бы от одного этого звука, но теперь она открылась бесшумно. А вот шорохи внизу не прекратились. Луч фонарика осветил крутые ступени. Может, не стоит? Но она уже спускалась. Глаз привыкал к темноте, или фонарик вдруг стал светить чуть сильнее? Почему она не включила в подвале свет? А зачем, если и так все видно! Катя увидела очертания мебели, накрытой белыми чехлами, книги на грубо сколоченных стеллажах у стены… Ее картины сложены за тем креслом. Кресло розового дерева, XVIII века, работы знаменитого крепостного мастера Давыдова. По легенде, кресло принадлежало семье Столыпина, и сиживал на нем сам великий преобразователь, еще будучи здешним губернатором… Но кто сидит в нем теперь?

Из кресла навстречу Кате поднялась темная фигура. Луч фонаря падал прямо на нее, но не в силах был согнать мрак с этого лица, да и не нужно, зачем? Что хорошего могут таить темные провалы глазниц, черная яма рта! Зачем этот человек… Если это, конечно, человек!

И от мучительного ужаса сжалась Катина душа. Она повернулась, хотела бежать, но страх парализовал ее, ноги словно приросли к полу. Хотела крикнуть, позвать на помощь, но не услышала своего голоса. А темная фигура все приближалась, от нее пахло тленом и пылью… Катя затрепетала, заметалась, и… проснулась.

Яркие лучи солнца били в окно. Во сне Катя сорвала полог с кровати, тяжелая пыльная материя накрыла ее по самую шею. Вот почему было так тяжело двигаться, вот откуда этот пыльный запах! Прищурив один глаз, Катя рассматривала складки шитой золотом материи. Вещь красивая, слов нет, но чересчур уж грязная. Интересно, можно ли ее стирать или придется сдавать в химчистку?

Тут Катя вспомнила сон и села на своем королевском ложе. Вот это кошмар! И какой подробный, какой достоверный! Вероятно, она прислушивалась к возне грызунов в подвале, думала, что неплохо бы пойти туда и спугнуть их, а потом незаметно заснула. Или она все же заглянула перед этим к Мышке? Нет – потому, что заглядывала она к ней с фонариком в руке, а никакого фонарика в прикроватной тумбочке у нее нет, более того – даже и тумбочки никакой нет!

Мышка уже проснулась. Они с Вороном гремели посудой в кухне и на два голоса тянули странную, но весьма своевременную песню:

– Крыса красива по-своему,

Носик крысиный красив…

Дальше слов Катя не разобрала, спешно одеваясь. А когда спускалась в кухню, эта парочка грянула от души:

– Яблоню, сливу иль грушу

Мною накормит земля,

Будете яблочки ку-ушать,

Знайте: там черви и я!

Мухи, опарыши, черви,

Крысы, и кучка гнилья!

– Ворон! – завопила Катя. – Каким глупостям вы учите девочку! Вам совершенно нельзя доверить ребенка!

– А чего, классная песня, – засмущался Ворон.

– Мам, это не он меня! Это я его научила! – обрадовала мать Мышка.

– Ладно, потом разберемся. Что вы хотите на завтрак? Надеюсь, не это самое… Крысу и кучку гнилья?

– А ничего готовить уже не надо! Мы сами приготовили творожную запеканку! – загалдели очень гордые собой Ворон и Мышка.

– Вот молодцы! Выглядит вполне аппетитно. Ворон, значит, правильно мне Георгий сказал про вас, что вы только вышивать не умеете…

– Вообще-то умею, – хмыкнул Ворон. – Но не вышивать, а так, по мелочи – заштопать, обметать, пуговицу пришить…

– Бесценный кадр! – искренне восхитилась Катя. – Но сегодня нам понадобятся только таланты рабочих-отделочников. Все на ремонт!

…Почти до обеда они отрывали обои в гостиной, а потом Катю услали за молоком. Обычно за молоком ходил Ворон. Рандеву с жительницей поселка, снабжавшей их свежей деревенской снедью, проходили возле лесного родника, два раза в неделю, около полудня. Катя как-то спросила, почему бы доброй молочнице не приходить со своим товаром прямо сюда, во флигель, на что Ворон разумно ответил:

– Так ведь она не просто по лесу прогуливается, она своих коз пасет! У коз свой маршрут и свой распорядок. У родника они воду пьют, а прекрасная пастушка их же молочком приторговывает. Она могла бы сюда приходить, но зачем тут нам с вами стадо коз? Все клумбы обглодают, да и убирай потом за ними…

И Катя согласилась с приведенными резонами, тем более что крупного (равно как и мелкого) рогатого скота с детства опасалась.

Она шла уже знакомой тропинкой через лес, помахивая корзинкой. Нужно будет сходить сюда, порисовать. Красивое место, и сюжет такой идиллический – козы пьют из ручейка, пожилая женщина в платочке сидит на грубо сколоченной скамье, и лучи солнца снопами пробиваются сквозь молодую листву… Катя замерла на обрывчике, с которого сбегала песчаная змейка тропинки, затаила дыхание, чтобы не спугнуть ускользающую красоту…

Но женщина, очевидно, слышала шаги, потому что подняла голову и уставилась вдруг на Катерину. Она смотрела слишком напряженно, слишком испуганно, как не смотрят даже на незнакомого человека, даже в самом мрачном лесу, даже в самую глухую полночь! А ведь вовсю разгорался и щурился от солонца день, и негустой лес был ярко освещен, вокруг паслись белые козы, а Катя была не громилой с ножом в зубах, а маленькой женщиной в сером свитерке и джинсах! И тем не менее женщина вдруг схватилась за обширную грудь, вскрикнула что-то невнятное и упала навзничь, прямо кубарем покатилась со скамейки! Козы сначала шарахнулись в сторону, потом обступили хозяйку, будто надеясь ей помочь.

Катерина бросилась на выручку. Тропинки она не разбирала, поэтому какая-то вредная ветка чуть не выбила ей глаз, шпильки все повылетали, и волосы рассыпались в беспорядке по плечам. Когда она наконец спустилась, молочница уже пришла в себя, если вообще теряла сознание. Подняться она не пыталась, смирно лежала, где упала, и смотрела куда-то вверх. Глаза у нее были, как у козы, – кроткие, пегие, с короткими белесыми ресницами.

– Что с вами? – выкрикнула запыхавшаяся Катя, расталкивая коз. Особенно упирался черно-белый козел, очевидно, ходивший у молочницы в любимчиках, он даже с угрозой нагнул тяжело вооруженную голову, но Катя забыла, что боится рогатого скота, и отвесила ему пинка. Козел ушел, обиженный. – Сердце прихватило, да? У вас есть таблетки?

– Так это что ж, ты там, что ль, стояла? – неожиданно бойко ответила ей лежавшая.

– Я.

– Ф-фу, а мне-то невесть что померещилось. – С резвостью, не подобающей ее возрасту и габаритам, молочница вскочила и отряхнулась. Одета она была в ядовито-зеленый спортивный костюм и кроссовки, но ситцевый цветастый платок повязан был совсем по-деревенски, и Катя вспомнила свою бабушку. – От я, старая дура… Ты с пансионату, хозяйка новая, так?

– Вроде так, – покивала Катя.

– Хорошенькая, да молоденькая какая… Принесла вот я тебе и молочка, и сыру козьего, тут и яички… Да ты бери прям с корзиной, а мне свою пустую давай. Порядок такой, значит. Ты пей молочка побольше, а то ишь, худая! Как тебя звать-то?

– Катя.

– Катя-Катерина… А меня бабушкой Ниной зови.

Так Катя и не поняла – чего так испугалась эта не старушка даже, а еще полная сил пожилая женщина?


– Какая она странная, ваша молочница, – пожаловалась Катя Ворону, когда вернулась. Тот уже оборвал обои, убрал весь мусор и теперь мазал стену какой-то белесой жидкостью. Пахло приятно – ремонтом, чистотой, новой жизнью.

– Почему странная? – удивился Ворон. – Она обычная, простая женщина.

– Увидела меня, завопила от ужаса и грохнулась в обморок.

Ворон покосился на Катю, но ничего не сказал и продолжал водить валиком по стене, точно важнее этого занятия ничего в мире не было.

– Ворон?

– Аюшки!

– Ты ничего не хочешь мне рассказать? – в упор глядя на парня, строго спросила Катя.

– Пока нет.

– Ну, хорошо.

Тем не менее день задался. Они провозились до вечера, а к ужину приехал Георгий, навез всяких вкусностей, всех насмешил, играл с Мышкой, а Кате подарил драгоценную цацку. Но она все равно немного загрустила, глядя на дорогой подарок – роскошные серьги с фиолетово-голубыми камнями. На минутку вдруг показалось Кате, что тот накал чувства, который Георгий демонстрировал ей в Москве, как-то вдруг подостыл, и проявления его стали более формальными. Подарки и комплименты…

Что бы это значило? Где, простите, упоения страсти? Вдруг у него есть другая женщина, какая-нибудь старая привязанность? Неужели Георгий разглядел свою избранницу, и тут, на вольном воздухе, она показалась ему менее привлекательной? Или, наоборот, он не уверен в собственной состоятельности? Вдруг Кате пришло в голову, что ее жених уже немолод. До старости, конечно, еще далеко, но и семнадцатилетний пыл уже растрачен. Вспомнилось, что Георгий говорил о своей бывшей жене. Красивая, роковая, жестокая… Такая вполне могла нанести человеку психологическую травму! Может быть, он опасается банального мужского позора? О, тогда Катя должна взять инициативу в свои руки и доказать ему, что… Что, собственно, доказать-то?

И не то чтобы ей особенно хотелось что-то там доказывать, не очень-то влекли ее эти самые «упоения страсти». Георгий не был ей противен, пожалуй, она ему даже симпатизировала. И это все – помимо благодарности, конечно. Их отношения были для Кати сделкой – увы, это так, как ни печально звучит! Мужчина привез ее и дочку в этот райский уголок, обеспечил безбедное и беспечное существование… А она, по условиям контракта, должна сделать этого мужчину счастливым!

Чем моложе человек, тем более банальными категориями счастья он руководствуется. Кате не приходило в голову, что Георгий вполне мог быть счастлив и без того, чтобы делить с ней постель… А уж тем более она не могла вообразить, что счастье иной раз состоит не в том, чтобы нечто приобрести, но и в том, чтобы от чего-то избавиться! Человек, у которого соринка в глазу, не сможет любоваться красотами пейзажа, человек с гвоздем в ботинке не отправится в долгую пешую прогулку, а тот, чья душа испытывает муки, не найдет утешения в объятиях самой очаровательной женщины…

Катя снова достала свою шелковую ночную рубашку, расчесала волосы, побрызгалась духами. Ах да, чуть не забыла! Вдела в уши серьги, полюбовалась и пошла в кабинет, чтобы там покушаться на добродетель жениха.

Эффект был неожиданный.

– Ты почему босиком? – строго спросил Георгий. – Полы очень холодные! Ну-ка…

И встал из-за стола, Катя подумала – чтобы отдать ей свои тапочки. Но Георгий вдруг подхватил ее на руки, и Катя запрокинула голову, тихонько, воркующе засмеялась… Он такой большой, сильный, он искренне любуется ею… Она полюбит его, она сможет полюбить, уже почти любит!

Георгий принес ее в спальню, осторожно положил на кровать и прилег рядом. Обводил пальцем нежный очерк лица, целовал вздрагивающие веки, обжигал горячим шепотом розовое ушко… Она была рядом – такая теплая, трепещущая, удивительно юная, влекущая, желанная, и она сама сжимала его в объятиях, и поцелуи ее были жгучими, как укусы, так истосковалась она по любви.

– Дверь, – прошептала Катя.

– А?

– Дверь надо закрыть. Мышка может встать…

– Ага, сейчас, – Георгий кивнул.

Рубашка на нем была расстегнута – и когда он успел ее расстегнуть? Вскочил, в два шага оказался рядом с дверью. И тут…

Шуршание. Возня. Топот маленьких ног.

Что-то в подвале упало и покатилось, подпрыгивая. Гулкие толчки – раз… два… три… Быть может, это пластиковые цветочные горшки, что пирамидой стояли на одном из стеллажей?

– Что это? – спросила Катя. Щеки ее горели, глаза блуждали.

– Не знаю…

– Крысы?

– Наверное.

Наверное… Наверное, он очень боится крыс, если вдруг так побледнел! И отчего так дрожат у него губы?

– Георгий?

– Катя, я…

– Они уж всю прошлую ночь шебаршились, – с округлившимися глазами сообщила Катя. – И позапрошлую тоже. Я уже сказала Ворону, чтоб купил ловушки. Вот уж не подумала бы, что ты так не любишь крыс! Да может, это просто мышки…

– Я… Ф-фу… – Георгий был белее мела. – Знаешь, у меня, действительно, связана с крысами одна неприятная история. Я тебе как-нибудь расскажу, ладно?

Катя поверила, заинтересовалась.

– Какая история?

– Потом, Катюш, потом, – отмахнулся Георгий. – Эта история из разряда ужастиков, на ночь ее не рассказывают. Послушай, ты не могла бы принести мне воды? Боюсь, мне придется принять лекарство.

Катерина накинула халатик и пошла за водой. До полуночи ухаживала она за своим захворавшим пока-не-мужем. Укладывала на диванчик в кабинете, подносила воду и снотворные пилюльки, укрывала одеялом и целовала во влажный лоб! А успокоив и убаюкав, наконец смогла сама лечь спать. Впрочем, решила все же запереть дверь. Ей было не по себе.

С момента водворения в этой спальне Катя двери не закрывала. Дело в том, что Мышка была подвержена лунатизму. Вот уж странно для такой рациональной особы! Нечасто, но бывало, что она вставала, ходила по комнате, выбиралась даже в коридор. Катя боялась, что дочь навредит себе, упадет с лестницы, и не стала запирать двери в свою комнату. Тем более что дверной проем закрывала красивая бамбуковая штора, а сама дверь подпиралась каменным резным брусочком, очевидно, для этого и предназначенным. Но ведь со времени переезда Мышка ни разу не ходила во сне, быть может, припадки не возобновятся? Да и потом, Катя спит чутко, она и через стену услышит движение в комнате дочки!

Брусочек Катя не без труда отодвинула ногой, притворила дверь, причем бамбуковая штора защелкала, как тысяча крошечных кастаньет. И собралась лечь, как вдруг что-то привлекло ее внимание.

За дверью, там, где обои не выгорели, где узор их сохранился более ярким в сокровенном полумраке, на стене висела какая-то картинка. Катя подошла поближе. Это был старинный фотоснимок, подретушированный, подкрашенный, слащавый. Он выглядел бы пошлым, если бы не благородный налет времени. Мальчик и девочка, одинаково пухленькие и кудрявые, в одинаковых нарядных матросках, сидят на скамеечке и кушают черешни из большой миски, что стоит между ними, а под ногами у них путается белая болонка. Кудрявится надпись полустершимся золотом: «Люби меня, как я тебя». Уголки открытки обломаны, ее пересекает глубокий разлом, но кто-то, наверное, очень любил ее, если приколол к стене золотой булавкой с головкой в виде сердечка!

Катя легла в постель, еще немного полюбовалась кудряшками болонки, карминовыми губками упитанных детей. А перед тем как погасить свет, зачем-то перевернула фотографию.

Незнакомым, паутинно-тонким почерком, простым твердым карандашом… Но совершенно несомненно написано было на пожелтевшем картоне: «Марголина».

То есть написана была ее, Катина, фамилия.


* * * | Лебяжье ущелье | Глава 5