home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 8

– Я провела больше ночей с тобой, чем со своим будущим мужем, – заметила Катя, провожая Ворона в свою спальню. Он что-то пробормотал в ответ, Катя не расслышала.

– Что?

– Говорю, он все еще будущий?

– Он уже бывший. – У Кати сложилось впечатление, что в первый раз Ворон все же что-то не то говорил. Можно себе представить! – И что же мне теперь делать, а?

– Не вопрос. Нужно войти в контакт.

– Ворон! Я боюсь! И потом, я не умею входить в контакт с мертвыми. Я никогда этого не делала, – призналась Катя и почему-то покраснела. И Ворон тоже покраснел. – Что нам делать? Вызвать жулика-экстрасенса? Или батюшку? Лучше тогда экстрасенса, его, в случае чего, будет не жалко. А в фильмах еще устраивают спиритический сеанс, но я с трудом представляю себе, как…

– Аллан Кардель говорит, что лучший и простейший способ – автоматическое письмо.

– Я вижу, ты основательно изучил материалы по вопросу, – пробормотала Катя. – Ну, и что это такое?

– Вы берете в руку карандаш…

– Эй, а почему это я? Может, ты?

– Не-ет, вы! Ко мне потусторонние силы почти равнодушны. И потом, женщина заведомо лучший медиум, чем мужчина.

– Умеете устроиться, – фыркнула Катя. – Дальше? Вот, я беру карандаш.

– И бумагу.

– Мой альбом подойдет?

– Конечно. И… – Ворон нахмурился, очевидно, дословно припоминая ценные советы неведомого Аллана Карделя: – Да, вам нужно сесть так, чтобы ничто не мешало свободному движению руки. И попытаться расслабиться.

– И все?

– Катерина Федоровна, а вам чего бы хотелось? Свечу зажечь, или настойку мухоморов изготовить?

– Не надо мухоморов. Ох, прости меня, Господи… Ну…

Катя была уверена, что ничего не произойдет, но карандаш в ее руке вдруг задвигался так шустро, что она едва удержала его. С возрастающим изумлением Катя смотрела на графитовый клювик, шуршавший по бумаге, но вовсе не слова он выписывал! Он рисовал! Стремительно ложились на альбомный лист жирные штрихи, и Катя уже разбирала очертания сидящей фигуры. Это была женщина – чуть склонена, как бы в ожидании, голова, рука протянута вперед в жесте, одновременно просящем и дающем… Но рисунок тут же исчез в черных завитках и зигзагах, как в ночной метели, и наконец самовольный карандаш перешел от рисования к письму. Не своим, бисерно-четким, но почерком запутанным, тонким, паутинным, Катя написала на чистом листе:

«ПРИХОДИ ОДНА ПРИХОДИ ОДНА ОДНА ОДНА ОДНА»

Карандаш прорвал толстую бумагу, хрустнул прощально грифель.

– Ну как, получилось?

– А я не знаю. Что должно было получиться?

– Катерина Федоровна, это вы писали?

– Ох, Ворон, все так запуталось… Это писала не я. Рисовала тоже не я. И боюсь, мне все же придется пойти в подвал. На этот раз в одиночестве.

Он ничего не сказал, не сделал попытки удержать ее, и последняя Катина надежда растаяла, как утренний туман.

…Бесшумно проворачиваются тугие, смазанные петли, и вот она стоит на пороге, вздрагивая в такт ударам собственного сердца. Надо включить свет, надо только включить свет, и тогда все станет привычным, реальным, нестрашным – коробки, мебель, картины и книги… Она шарит по стене и слышит вдруг тихий шепот, повторяющий ее имя, и к этому моменту у Кати уже не хватает сил испугаться еще больше, она даже, кажется, рада…

– Катя… Не включай свет. Не включай свет. Иди сюда. Не бойся, Катя.

Она спускается по лестнице, осторожно нащупывая ногой каждую последующую ступеньку. Дверь за ее спиной, впрочем, остается открытой, и теплый поток света льется в подвал из кухни, где так весело блестят сковородки, и на стуле валяется фартук Ворона со смешной оборочкой, и все еще пахнет ванилью и шоколадом. Вернуться бы туда? Но шепот зовет ее, и Катя идет вперед. Не сломав себе шею и даже не споткнувшись ни разу, она останавливается у кресла. В нем и правда кто-то сидит, и Катя не удивляется этому.

– Ганна?

Пауза. От нее не ждали такой догадливости?

– Да. Ты узнала меня? Умная, умная, милая девочка. Я помню, как ты родилась. Мы с отцом забирали тебя из роддома. Был яркий весенний день… Катя, ты должна мне помочь. Ты моя сестра, и ты должна мне помочь.

– За этим я и пришла, – соглашается Катя. Ей кажется, она уже знает, о чем идет речь, она знает, что вынуждена будет отказать, но не хочет открывать своих намерений раньше времени. – Что случилось с тобой? Ты… Жива?

Катя задает вопрос, но не знает, хочет ли услышать ответ.

– Да. Я жива… Почти. Жива наполовину. Если бы ты знала, как это тяжело! Все, что было моим счастьем, обернулось против меня. Катя, ты должна меня освободить, должна взять эту ношу.

– Почему?

– Ты моя сестра. Ты… ты ведь читала книгу?

– Да. Но там написано – добровольно. Добровольно взять эту мерзость!

– Не говори так! – Шепот становится шипением, Ганна делает движение, словно хочет встать, и Катя невольно отступает. – Не бойся. Я не причиню тебе зла. Ты не знаешь, что говоришь. Это не мерзость. Это – бессмертие. Бесконечно долгая, прекрасная жизнь. И еще у тебя будут деньги, много денег, а у тебя ведь никогда их не было, ведь так? Если бы ты знала, какого труда мне стоило держать этого пакостника, моего муженька, под контролем, чтобы он не растратил, не растерял… И теперь это будет твое! Ты сможешь делать добро, путешествовать…

Тень в кресле замолкает, словно подыскивает слова, и это дает Кате время на реплику:

– А Георгия мы куда денем? Спровадим на тот свет?

– Катя, ты жестока…

– Я? Скажи, а это не ты убила всех этих женщин?

Ганна смеется. Катя не слышит этого, но чувствует рябь, проходящую по странно зыбкому телу сестры, и до нее долетает волна затхлой сырости. Так пахнет застоявшаяся вода.

– Нет, сестренка. Не я. Я лишь хотела освободиться, избавиться от своей ноши. Они были предупреждены о возможных последствиях, о том, что получат плод не по праву рождения…

– Что-то я сомневаюсь.

– Честность, Катя, честность. Вот одно из правил игры. И ты ответь мне, честно, не лукавя: ты ведь хочешь этого, да? Просто боишься? Не бойся. Ты сможешь избегнуть моей участи…

– Отчего же ты не избегла ее?

– Я была глупа и наивна. Мою женскую судьбу сломали в самом начале. Потом я влюбилась в смазливого проходимца… Ты тоже чуть не влюбилась в него, сестренка. Он, конечно, постарел, его нервная система измотана общением со мной, но все еще, – и снова этот гадкий, студенистый, неслышимый смешок, – но все еще импозантен, подлец. Он завел себе смазливую любовницу, она захотела занять мое место и утопила меня в озере! Катя, это было больно! Что ж, в каком-то смысле ей удалось побывать на моем месте – я пришла и утопила ее в ее же вонючем бассейне!

– Инструкторшу, – припомнила Катя.

– Да, сестренка, да. И это был мой маленький праздник. Но потом… Все оказалось не так, как я себе представляла. Плод поддерживал во мне жизнь, но я все же изменилась. Я не могла появляться на людях, мне пришлось прятаться, жить только по ночам, и уж эти ночи я проводила с верным супругом! И я устала, Катя, как я устала! Без сна, без пищи, без воды, без дыхания! Знаешь, это очень страшно, если не можешь сделать вдох и выдох. И еще я устала без надежды – пока Юрий не нашел эту книгу… Как мне было больно, Катя! Я хочу уйти. И ты поможешь мне. А в уплату за услугу, которую, как сестра, могла бы оказать и бескорыстно, ты возьмешь весь прекрасный мир, и на такой долгий срок, как только захочешь!

– И я смогу жить вечно?

– Да, сестра, да!

– И пережить свою любовь, своих детей, и, быть может, внуков? Увидеть, как стареет Мышка? И как она умрет? Родители не должны хоронить своих детей.

– Я не понимаю тебя…

– Да. Ты меня не понимаешь. И я не надеюсь тебе это объяснить. Ганна, ты не думала о том, что ты вынашивала? Чей это плод?

– Это легенда, Катя, это просто старая сказка!

Тут уж и Кате пришлось посмеяться.

– Легенда? Однако она работает, разве нет? Прости, Ганна. Я обманула твои надежды. Я не могу принять твоего дара и не хочу жить вечно. Я хочу прожить жизнь, вырастить Мышку и умереть в свой срок. Не знаю, как дело обстоит с загробной жизнью, но в любом случае, мне хватит и этой.

– Не хватит, сестра, поверь мне. Мне дано видеть кое-что… У тебя опухоль, небольшая, но неоперабельная опухоль. Скажи, у тебя не болит голова? Катя, тебе осталось жить несколько месяцев.

Кате показалось, что непонятная жестокая сила вжала ее в землю, даже воздух вокруг нее отвердел и давит, прижимает к полу. За что, за что? На мгновение Кате увиделось бледное, впалое, чужое для всего живущего и надеющегося лицо той женщины, что была тогда рядом с Иваном. Вот, значит, пришло возмездие. Она тоже… обречена?.. Ей казалось, что она уже мертва, что навсегда останется в этом подвале и никогда не увидит больше дневного света, не услышит голоса Мышки… Черный, палящий, едкий огонь залил ее душу, и не было от него спасения, но вот протянулась рука, и в руке этой – что? – прохладное, поблескивающее бесчисленными гранями, антрацитово-черное яйцо. Оно кажется сделанным из камня, но это не камень. Оболочка яйца тонка, как бумага, и что-то пульсирует под ней, живет, шевелится, как червяк в яблоке. По обожженному телу пробегает судорога, тело кричит – возьми! возьми! Но черный огонь слабеет, отступает, и кажется Кате – крылья простерлись за правым ее плечом, и тень от них закрывает, спасает ее от пламени…

– В тени крыл Твоих, – с трудом произносит Катя.

Наваждение рассеялось.

– Ты все же солгала, да? Недаром говорят: скажи правду, и пусть дьяволу станет стыдно. Но даже если ты сказала правду… Что ж, извини. У меня много дел. Прошу, не задерживай больше нас здесь. Если в тебе осталось что-то человеческое…

В эту секунду Ганна встает, и свет падает на ее лицо.

На то, что когда-то было прекрасным женским лицом.

Кате не хватает воздуха, она делает несколько коротких хриплых вдохов. Как бы ни была коротка или длинна ее жизнь, она всегда будет помнить это лицо, оно явится ей и в кошмарном сне, и в жарком бреду. Чей образ и чье подобие повторилось в нем? Черно-зеленая кожа, в пустых глазницах клубится мрак, нос провалился, бесследно исчезла нижняя челюсть, яма рта истекает слизью и зловонием…

Она не помнила, как дошла до лестницы, как преодолела ее – Катины ноги были словно налиты водой, и, как сквозь темную, тяжелую озерную воду, ступни опускались на крутые ступени, а вслед ей несся булькающий смех чудовища.

Ворон сидел на полу, напротив распахнутой двери в подвал. На лбу и вокруг рта у него прорезались глубокие морщины, как у старика, и он не встал ей навстречу, как будто смертельно устал. Катя закрыла дверь, громыхнула щеколдой, и села рядом с ним.

– Мышка спит?

– Да. Что – там? Вы что-то видели?

– Потом, Ворон. Потом. Я пока не готова… Пока дышать еще трудно…

– Но мы теперь сможем отсюда уехать?

– Не знаю.

– Георгий Александрович, кажется, умер.

Катя посмотрела на него так, что Ворон закрыл глаза, чтобы не видеть, как она смотрит.

– Что значит – кажется?

– Я зашел к нему и увидел – пустой пузырек на полу, таблетки вокруг рассыпаны, бутылка виски валяется, разлитая. Кажется, у него лежала на груди какая-то бумага, записка, что ли. Но я не стал ее читать и не смог проверить, жив он или нет. Я испугался и побежал сюда…

– Да, здесь не так страшно, – пробормотала Катя и с усилием встала. – Пошли. Надо вызвать «Скорую помощь», если телефон, конечно, работает. Ох, я чувствую себя так, словно меня через мясорубку пропустили…


Темное лицо Георгия было словно каменное, седые волосы казались еще белее на фоне этого лица, на фоне черного диванного валика. Сердце у него билось, он дышал. На записке было ничего не понять, сплошные каракули, но Катя разобрала свое имя. «Прости меня, Катя», – прочитала она, и у нее вдруг больно сжалось горло, в глазах защипало…

– Сказали, едут, – обнадежил Ворон, вернувшийся от телефона.

– Хорошо. Вот что, ты давай посчитай, сколько тут таблеток валяется, и посмотри, сколько их было вообще, а я пока…

– Где посмотреть?

– Да на аннотации же, ну, Ворон!

– Понял, понял…

– Мама! Мамочка!

Какой дрожащий, хриплый голосок… С недобрым предчувствием Катя кинулась в спальню к дочери.

– Мама, что случилось?

– Малыш, ты не волнуйся. Георгий Александрович нездоров. Мы вызвали врачей, а пока нужно посидеть с ним рядом. Ты спи, закрой глазки…

– Мам, мне душно.

– Я приоткрою окно, и…

Катя зажгла крошечный розовый ночничок у изголовья и увидела лицо Мышки. Та сидела на кровати, съежившись, словно от невыносимого холода, но лицо ее горело, на лбу выступили бисеринки пота, кудряшки на висках намокли… И отчего она так трудно дышит? Катя коснулась губами дочкиного лба – да у нее жар! Только этого не хватало!

Она вспомнила вдруг, как год назад Мышка захворала, промочив ноги. Легкий жар, насморк, потом кашель… Катя дала ей витаминки, детский аспирин, и уложила в постель. Но ночью девочка проснулась и стала кашлять, и кашель была как собачий лай – гау! гау! – и лицо малышки посинело от натуги, она задыхалась, плакала, в глазах плескался ужас… Катя совершенно растерялась, металась из угла в угол, и вдруг в комнату ворвалась соседка Лиза. Она схватила Мышку на руки, бросилась с ней в ванную, открыла на полную кран с горячей водой, стала поглаживать девочку по спине, бормотать: «Носиком дыши, носиком». Скоро ванная наполнилась паром, Мышка перестала кашлять, сомлела и заснула на руках у Лизы, а взволнованная Катя топталась под дверью, шепча невнятные благодарности… Может, и сейчас у нее просто ложный круп? Но Мышка не кашляет, она только тяжело дышит!

– Мам, что это была за тетя? От нее плохо пахло. Скажи ей, чтобы она больше не приходила!

– Какая тетя, малышка? Что она тебе сказала? Что?

– Мамочка, не кричи. Мне страшно. Она сказала… Она спросила, хочу ли я жить долго, и никогда не умирать, и чтобы у меня было много красивых платьев, и украшений, и игрушек… Я думала, что это во сне, как будто фея пришла, и сказала, что хочу, но она не дала платье, а дала черное яичко, и я его…

– Что?

– Я его как будто съела, только оно само съелось, – призналась Мышка и заплакала. Ей, видно, было совсем худо, у нее заострились черты лица, глаза лихорадочно блестели, тонкий рисунок рта изменился – губы распухли, стали словно губы взрослой женщины на детском лице. И что-то в ее личике показалось Кате новым, незнакомым, будто она внезапно выросла, будто узнала что-то, и новое знание убило в ней ребенка. Новое… Взрослое… Отвратительное… Полно, да от жара ли блестят у нее глаза, не косится ли она на мать хитро, дразняще? – Ты отказалась, а я взяла… Обзавидуйся теперь!

– Мышка, что ты говоришь?

– Плакса-клякса, нос утри, позавидуй и умри, – пропела Мышка, раскачиваясь всем телом. – Мамочка, мне трудно дышать!

Катя молча смотрела на дочь, в ногах у нее суетился, испуганно щебетал Рикки. Дыхание у Мышки рвалось со свистом, лицо побагровело, глаза, казалось, вот-вот вылезут из орбит, и тут в комнату вошел Ворон, который, видно, только что закончил подсчет таблеток. Катя глазом не успел моргнуть, как он оказался рядом с девочкой, схватил ее за ноги, перевернул вниз головой и с силой ударил по спине. Мышка издала звук, похожий на кваканье, и изо рта у нее выскочил комок черно-зеленой слизи размером с яйцо. Нет, это и было яйцо… Но при падении оно разбилось, черная скорлупа торчала не ровными уступами, будто оскаленные зубы…

– Оно живое! – крикнул Ворон.

Что бы это ни было, оно было живым, оно лезло из скорлупы, извиваясь и издавая странный, почти неслышимый, но омерзительный писк. Катя разглядела гибкое, как у змеи, но членистое, как у насекомого, тельце, белесо-белое, глянцевитое, две пары неразвившихся конечностей, и крошечную голову, и лицо – жуткую пародию на человеческое… Существо вылупилось слишком рано, оно было неразвито, рот не прорезался, глаза были затянуты мутными перепонками… Но оно жило. И оно не искало защиты у людей, напротив, нащупывало в полу трещинку, чтобы сгинуть в нее, до поры спрятаться в теплый сухой сумрак и там достичь зрелости, дождаться своего триумфа. Взвизгнув, Катя занесла ногу, чтобы раздавить, расплющить мерзкую тварь подошвой ботинка, но она повернулась и уставилась на нее невидящими, слепыми глазами. Нет, его нельзя убить, от него нельзя скрыться, все отравлено и замарано его присутствием в мире, надо только смириться… Ворон сделал шаг и замер, остановленный той же мыслью. Времени больше не было, время людей закончилось, свет и тьма поменялись местами, пепел звезд запорошил Кате волосы… Но наваждение это имело власть только над людьми.

Темный зверь, некрещеная тварь с душою смертной – ей нипочем были вражеские соблазны. Ощетинившись, вздыбив холку, кинулся из угла мангуст Рикки, и только хрустнуло на острых зубах белесое тельце, брызнула черно-зеленая кровь.

– Рикки, не ешь его, оно, может быть, ядовитое! – вскрикнула Катя.

Но мангуст не ел и змей, и крыс, которых навострился душить на приволье, предпочитал молоко и свежую печенку! Отошел обратно в уголок и брезгливо принялся умываться. Мышка прерывисто вздохнула, постепенно приходя в себя. Катя взяла дочь на руки, подошла к окну. Было тепло, небо уже светлело, и слышался издалека звук сирены – «Скорая помощь» была уже близко.

– Пойду, встречу врача, – сказал Ворон и быстро вышел.

Катя не ответила, прижимая к груди задремавшую, слабую от пережитого Мышку. Она смотрела на звезды, и вдруг блеск их стал расплываться… Близился новый день, стремился в мир новый свет. И только одно созвездие не теряло форму своего извечного образа. Это были Весы, космические Весы, дарящие земле справедливое равновесие, точка опоры и точка отсчета одновременно. Сама от себя украдкой Катя утерла скатившиеся две слезы – и, кто знает, чего стоили эти слезинки, сколько грехов перевесили они на весах справедливости, и не была ли выкуплена ими из вечного пламени одна заблудшая, жалкая душа? Но этого людям знать не дано.


Глава 7 | Лебяжье ущелье | * * *