home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 4


В течение одной только недели ротмистр Михаил Валентинович Удуев прошёл по всем адресам, указанным в списке, найденном в меховой лавке братьев Протасовых. Если этот список попал бы в газеты или просто был бы передан по инстанции наверх, разразился бы невероятный скандал.

Но Михаил Валентинович начал с того, что составил рапорт в Тайную экспедицию. Его рапорт рассмотрели в считанные часы, после чего последовало указание любой ценой избежать скандала. Никто не должен узнать о действиях шантажиста, но одновременно с тем, теперь же следует предупредить хозяев, указанных в списке домов. При всём, это нужно сделать без всяких объяснений, не посвящая ни во что. Разглашение происшедшего будет приравнено к государственной измене. Также следует упредить их, что все они будут вызваны для дознания.

Эта задача оказалась не из лёгких. Не открывая себя, ротмистр Удуев должен был обойти нескольких человек, стоящих по служебной лестнице значительно выше его, и сообщить им, что посягательства шантажиста прекращено властями. И, коли устранить из дома указанного шпиона, то негодяю Ивану Бурсе, больше нечем станет на них воздействовать.

Представляя себе всю сложность предстоящей процедуры Михаил Валентинович две ночи провёл без сна. Любое лишнее слово, неверный жест, поворот головы могли оборвать карьеру ротмистра. Поручение было похоже на работу по обрезанию фитиля, уже зажжённого, уже с шипением догорающего возле разверстых дверей порохового погреба, по простой оценке похожа на подвиг, но отказаться он не мог.

Конечно, ротмистр Михаил Валентинович Удуев действовал очень аккуратно. До мелочи, до мельчайших деталей он продумывал каждый визит. Он неофициальным письмом предупреждал хозяина дома, что явится по чрезвычайно серьёзному, секретному делу, осторожным намёком указывая на тему предстоящего разговора. Явившись в условленное время, и оказавшись лицом к лицу с взволнованным хозяином, ротмистр не сразу переходил к делу, а сколь мог долго подводил к интересующей теме. Никогда в жизни своей Удуев не был столь корректен. Никогда он не столь скован в своей работе, но и при подобном осторожном подходе возникли сложности.

В доме княгини «С». фрейлины императорского двора Удуева встретили с открытой неприязнью и не понимаем. Просто не хотели верить. Более того, лакеи княгини чуть не спустили ротмистра с лестницы.

Но, невзирая на все старания сохранить тайну, по городу уже поползли слухи о множестве крепостных людей, которые шпионят за своими хозяевами, и почти во всех остальных случаях двери указанных в списке особняков перед ротмистром распахивались с готовностью.

Измученные многолетним шантажом, люди готовы были даже заплатить большие суммы денег, только бы узнать, кто же из прислуги шпионит в собственном доме. Они не могли поверить, что кошмар окончен, и дело не получит публичной огласки.

Встреча со столичным прокурором, которой Удуев опасался более, всего оказалось короткой, но дала превосходный результат. Затворив дверь своего кабинета, прокурор сначала внимательно выслушал ротмистра, после чего подал руку и обещал, что сделает всё от него зависящее для поимки негодяя Ивана Бурсы.

После визита к прокурору Михаил Валентинович направился в дом магистра ордена «Пятиугольник» Константина Эммануиловича Бурсы. Его превосходительство тотчас же принял ротмистра. Он выглядел расстроенным.

   — Это хорошо, что прокурор поддерживает, — сказал Бурса, — но мне кажется, это нам уже ничего не даёт. Я не могу открыть вам некоторых фактов, но любезный Михаил Валентинович, признаюсь, у меня просто опускаются руки. Маловероятно, что братец мой, негодяй, в ближайшие месяцы посмеет показаться в столице, а взять его в поместье мы с вами никак не можем, руки коротки. А кроме того, мы почти ничего не знаем о том, что происходит там, в Новгородской губернии. Там, говорят, местные помещики большой отряд сколотили, но это только говорят.

   — Но у нас есть карлик, — возразил Удуев. — В конце концов у нас есть братья меховщики, и я оставил их на свободе, и они даже и попытки не сделали бежать.

   — Увы, друг мой, — вздохнул Бурса, — карлик, во-первых, безгласен и вряд ли смог бы нам рассказать о своём хозяине, а, во-вторых, его больше нет у меня.

   — А где же он?

   — Простите, но я не могу ответить Вам на этот вопрос. Что же касается братьев меховщиков, они хоть и небезгласные, очень маловероятно, что они захотят с нами говорить. Мне почему-то кажется, что даже под самою страшною пыткой они не выдадут своего хозяина, они страстно любят моего братца. Я не понимаю этой страсти, но не учитывать этого нельзя. Ничего они нам не скажут. Ничем они нам не помогут.

   — Так. И что же Вы собираетесь предпринять? — спросил угрюмо, глядя в окно, ротмистр — Выходит — тупик. Я верно понял, Ваше превосходительство?

Бурса ответил не сразу, но ответ его вовсе не удивил жандарма потому, что был вполне предсказуем.

   — Коли уж «Пятиугольник» не захотел поддержать меня, я пойду к императору, — сказала он. — Буду просить его лично о помощи. Я дважды уже просил его и получил отказ, но, может быть, на этот раз государь смилостивится.


За день до встречи ротмистра Удуева и Константина Бурсы в доме на Конюшенной состоялось, созванное магистром, экстренное собрание «Пятиугольника». Бурса собрал членов Верхнего списка исключительно для того, чтобы опять вынести на голосование вопрос о своём брате. Он почти смирился с мыслью, что для спасения племянницы нужно согласиться с княгиней Ольховской и пойти на карательную акцию. Бурса рассчитывал, что в связи с новыми фактами Верхний список будет единодушен, но всё обернулось не так, как ожидал магистр.

Княгиня Наталья Андреевна не стала повторять своего предложения. Она выступила против подобной идеи, будто и не выдвигала её раньше. Ей удалось повернуть вопрос таким образом, что сам Константин Эммануилович оказался чуть не преступником.

Бурса вяло отбивался, но он много времени провёл без сна, он переживал за судьбу своей племянницы, и острый полемический ум на сей раз отказал магистру. Для Константина Эммануиловича стали полной неожиданностью обвинения, брошенные ему лицо под конец заседания. Его обвинили в неосторожности по отношению к документам Общества, но ещё более серьёзным оказалось обвинение в сокрытии шпиона.

Теперь было совершенно очевидно — все последние месяцы шпион присутствовал на тайных заседаниях в особняке на Конюшенной и, наконец, княгиня Ольховская торжественно потребовала передать ей в руки пойманного карлика.

   — Исчадие ада следует держать под неусыпным вниманием, — сказала она. — А Вы, магистр, теперь настолько заняты своими домашними переживаниями, что вряд ли сможете посвятить все силы общему делу.

Заполучив себе, таким образом, карлика, княгиня Наталья Андреевна Ольховская была чрезвычайно довольна. Той же ночью уродца тихо перевезли из дома в дом в большой деревянной клетке, накрытой чёрной тканью. Из предосторожности перевозили в темноте при факелах и, когда четверо слуг внесли клетку через парадные двери и поставили посредине большой залы, Наталья Андреевна сама захотела снять покрывало.

Карлик сидел, скрючившись, посредине клетки и не хотел не только шевелиться, но и открывать глаз.

   — Погоди, завтра я тебя устрою по-царски, — пообещала княгиня. — Потерпи одну ночь.

На следующий день Наталья Андреевна приобрела кукольную комнату. Взяла, заплатив ассигнациями, по предварительной договорённости с графом «Т».. Княгиня ставила условие, что «Т». сохранит в тайне кому продал дорогую забаву. Граф отпирался, спорил, настаивал на том, что всё это смешно, но в конечном счёте уступил, другого покупателя у него не нашлось.

Граф был просто вынужден уступить роскошную игрушку княгине Ольховской. Не отдай он кукольную комнату, при своём финансовом положении, просто лишился бы перезаложенной уже городской усадьбы.

Комнату оборудовали в подвале особняка на Фонтанке, и как только мебель расставили и подмели полы, княгиня перевела карлика туда.

Следующим вечером, взяв Сергея Филипповича за руку, она увлекла секретаря вниз по ступеням. Она не могла открыться никому кроме члена Верхнего списка, а так хотелось щегольнуть.

   — Ну как тебе нравится? — спросила она, стоя посреди комнаты. — Всё по размеру, не правда ли? — она обернулась, жестом приглашая войти секретаря. — Посмотри, Серёжа, как я уродца нашего обустроила. Вряд ли у Бурсы в доме ему было лучше.

Пошатываясь, Сергей Филиппович подошёл. Он ещё не оправился от своей лихорадки, плохо понимал происходящее, хотя и слушался любого повеления Натальи Андреевны.

Карлик сидел за миниатюрным столиком. Одетый в тёмно-коричневый бархатный камзол со стоячим жёстким воротом, он походил, среди этой позолоченной игрушечной мебели, на большую неподвижную куклу. Его короткие ножки, обуты в мягкие кожаные сапоги, будто приклеились к каменным плитам, выстилающим пол. Руки на столике лежали неподвижно, голова также не двигалась, замерла в одном положении.

Вдруг карлик чуть подвинул голову и, подняв руку, сделал какой-то знак.

   — Мне кажется, он просит бумагу и перо, — сказал секретарь, указывай на карлика, изображающего писца.

   — Это довольно комично, — усмехнулась княгиня, но сразу смягчила тон. — Нет, честное слово, очень мило, но ты, однако, прав он просит перо.

Тут же княгиня велела принести письменные принадлежности. Она сама выставила чернильницу на маленький стол, положила рядом, заранее отточенные перья, и сказала, обращаясь исключительно к лилипуту.

   — Извини, но по твоему размеру прибора не нашлось. Потом я прикажу изготовить специально для тебя.

И в эту минуту неприятное предчувствие овладело Сергеем Филипповичем. Он смотрел на маленького человека, взявшего лист и обмакнувшего перо в чернила, и чувствовал, как всё холодеет внутри. Секретарь был как в тумане и не сопротивлялся своим предчувствиям. Он отчётливо понял, что сейчас прямо на его глазах произойдёт непоправимое.

   — Ну и что же ты тут написал нам? — княгиня взяла листок, поднесла к глазам. Не задумываясь, она прочла вслух: «Во-первых, мне здесь не нравится. Я требую заменить всю эту мебель на простую, хотя и такого же размера. Во-вторых, не нужно принимать меня за убогого. Поверьте, я не могу говорить, но я умнее вас и, в-третьих, коли вы, княгиня, не станете выполнять абсолютно любые мои требования, то я найду способ и выдам все ваши тайны обществу, я во многие ваши тайны посвящён».

Опешив, княгиня Наталья Андреевна Ольховская опустила листок и посмотрела на лилипута глаза-в-глаза.

   — Ну и какие же требования твои я должна выполнять? — спросила она, немного изменившимся голосом.

Карлик взял другой лист и написал крупно: «Пусть Сергей Филиппович уйдёт из комнаты, тогда я изложу все свои требования. Тогда я расскажу вам о вас, княгиня, всё, чего вы так боитесь. Всё, что даёт мне право сделаться вашим полновластным господином». В глазах карлика не было ничего, пустота и мрак.

   — Ладно, — через силу выдавила из себя Ольховская. — Ладно, я сделаю как ты просишь. — Секретарь увидел, как неприятная бледность покрыла лицо Натальи Андреевны, когда она повернулась к нему. — Прошу тебя, Серёжа, выйди. Тут ничего особенного, я просто хочу, чтобы он написал мне ещё. Видишь ли, он просит, чтобы ты вышел.

На плохо слушающихся ногах Сергей Филиппович покинул кукольную комнату, поднялся по лестнице в гостиную и присел там в ожидании.

А Наталья Андреевна встала у стены, глядя на карлика.

   — Ну что ж ты? — сказала она. — Пиши, что хотел, он ушёл. Пиши.

Но уродец не сразу взялся за перо. Он улыбался. Его широко разрезанный алый рот, казалось, что было совершенно невозможно, растянуться ещё сильнее, а глаза просто извергали потоки безмолвного сатанинского смеха.


Вот уже несколько недель император не появлялся в доме на Конюшенной. Император Павел I условно являлся членом Верхнего списка «Пятиугольника». При необходимости он оказывал поддержку тайному обществу, выступающему на стороне монаршей воли, но иногда и сам требовал некоторых скрытных услуг.

Только в доме Бурсы были дозволены новейшие крамольные наряды, запрещённые личными указами императора. Только в библиотеке Константина Эммануиловича открыто стояли запрещённые к ввозу в страну и распространению книги. Только здесь в гостиной звучали невозможные крамольные речи.

Петербургский свет, вполне справедливо определив всё происходящее на Конюшенной, как провокацию, всё же не отвернулся от роскошного 4-этажного особняка. Причиной этому послужила безнаказанность. За всё время ни один из посетителей гостиной не был арестован по подозрению в крамоле, никого не вызывали для проверки в Тайную экспедицию.

Павел, очищая государство своё от скверны, будучи человеком разумным, будто комнатный цветок выращивал для себя общество «Пятиугольник», как заморское опасное ядовитое растение, которое жаль уничтожить, во-первых, и хочется насладиться его красотой, во-вторых. Он считал, что держит цветок крамолы в миниатюре, соблюдая все правила безопасности и чутко наблюдал за тем, чтобы цветок этот не расцвёл.

Желаю знать правду о себе, желая слышать её прямо из уст народа, император опробовал множество различных способов. Он даже повесил у Зимнего Дворца специальный ящик для доносов. Ключ от ящика был только у Павла и доносы, как и просьбы, брошенные в ящик, попадали прямо к нему в руки. Но ничего не вышло.

В ящик посыпались мерзкие анонимные карикатуры и пасквили. Теперь, сомневающийся во всём император, только в кабинете Бурсы мог узнать истинные настроения своих подданных. Потому-то столь часто он приезжал на Конюшенную, потому-то и разговоры происходили при закрытых дверях.

Но в последнее время, увлечённый очередным проектом, император будто бы позабыл о существовании «Пятиугольника», и третью неделю не показывался в доме Бурсы.

Не имея терпения, Константин Эммануилович по официальным каналам сам испросил аудиенции и, когда она была назначена, в указанный час явился в Зимний дворец.

   — Слышал, слышал про Вашу беду. Слышал. Потому и не появлялся к тебе. Не хотел раздора, — сказал Павел, когда Бурса, соблюдая правила этикета, поклонился от самого порога. — Ну что ж тут поделать, коли молодая девушка с любимым человеком бежала. Не злодей же какой, вроде вашего братца. Венчаются, поживут в деревне у графа и воротятся просить родительского прощения.

Павел стоял возле карты Государства Российского, вытканной на огромном ковре и неподвижными глазами упирался в какую-то непонятную для Бурсы точку.

   — Простите, Ваше Величество, — прерывая молчание, сказал Константин Эммануилович, уже чувствуя, что зря затеял весь свой визит, но желая довести план свой до конца. — но у меня есть основания думать, что он именно злодей, именно такой же, как мой проклятый братец. И, кроме того, он слуга моего брата Ивана. Я подозреваю, что племянницу мою Анну Владиславовну обманом завлекли в поместье негодяя, и пришёл просить помощи у Вашего Величества.

   — А где это поместье? — вдруг закричал Павел. — Посмотри, Бурса, посмотри! — Тонким пальчиком он ткнул в карту. — Вот здесь это.

Он резко повернулся. Лицо императора было искажено яростью. Он сделал такую длинную паузу, что Бурса вынужден был ответить:

   — Это в Новгородской губернии, Ваше Величество.

Павел молчал, нервно расхаживая по залу. Император заложил руки за спину и чуть наклонялся вперёд. Он делал семь шагов влево, по-военному стукнув каблуками, разворачиваться, делал семь шагов вправо вдоль карты своего государства, и всё повторялось снова.

   — Ну, так я слушаю, слушаю, — сказал он, даже не повернув лица. — И что же там в Новгородской губернии.

Бурса смешался. Он никак не ожидал подобного приёма. С трудом подбирая слова, Константин Эммануилович, как мог, коротко изложил всё, что он думает о своём брате, а преданном его слуге графе Викторе, по всей вероятности, и выдавшим Парижский филиал «Пятиугольника», но ни попросить, ни развить тему не успел.

   — А знаешь, что мне мои шпионы на хвосте принесли? — крикнул Павел и остановился прямо перед Бурсой. — Падение нравов, Ваше Величество, по всей губернии сговор помещиков. Все английские каторжники, — почти юродствуя, калеча слова, передразнил Павел своих советников. — Все те, что безумная мать моя в Приморские степи завезла, все там. Большая дружина, говорят, человек 600 под ружьём обученных помещики собрали. Сговор. — Он испытующе смотрел на Бурсу и вдруг крикнул ещё громче: — Ерунда! Ничего этого нет! Нет и быть не может! — император опять зашагал вдоль карты, явно пытаясь удержать собственный гнев. — Я доверял тебе, Константин. Тебе, наверное, одному только и доверял, а ты обмануть меня хочешь? Скажу тебе прямо, — он опять остановился перед Бурсою, — донесли мне, донесли на тебя. Знал я с чем придёшь. Ты племянницу свою воротить хочешь. Так? — Бурса кивнул напряжённо. — И глупо. Очень глупо на пути у молодых вставать. Хотя без благословения венчаться дело и не божеское. В подобном доме настоящий разврат и гибель гнездятся, но… — он понизил голос, прошёл уже спокойнее по зале, присел на кресло, закинув ногу на ногу, — но, видишь ли, мой друг, — мгновенная вспышка ярости погасла в императоре, — не могу я в погоню за каждым графом войско посылать, коли он ничего не сделал, кроме ослушания родительского. Может я бы и хотел, но нет у меня столько солдат. Прости меня, но не могу ничем помочь тебе. Ты пойми, душа, мне самому помощь твоя нужна. Сколько лет ты мне обещаешь целебный эликсир сыскать? Ведь не нашёл ещё. А в любой миг тот состав мне может понадобиться. Что мне тебе говорить, сам знаешь сколько у государя твоего ненавистников, сколько врагов Отечества смерти моей желает. Ударит ножом в сердце, кистенём в висок. Кто спасёт? Так что рассчитываю на тебя, приложи старание, сыщи эликсир целебный. Или сыскал его уже? — взгляд Павла остановился. — Или ты врагам моим его передал?

Бурса молчал, низко склонив голову. Он же понял, что кто-то опередил его здесь.

   — Ну ладно. Поверю пока тебе, — смягчился император. — Два года без внешней войны живём. Отдохнула немножко страна, оправилась. Дай срок, мы и до мелких развратников доберёмся, с каждого спросим. А фантазии эти, Константин, оставь, ни к чему они. Дел настоящих что ли тебе мало? Зачем несуществующие заговоры измыслил? Скажи зачем?


В маленькой комнате горела только одна свеча. Свеча стояла на игрушечном столе, и её огонёк, отражаясь, плавал жёлтыми полосами в полировках, отсверкивал на круглом боку небольшой бронзовой чернильницы, застывал и двоился в неподвижных глазах княгини Ольховской.

«Император откажет Бурсе, — было написано на листке, который княгиня держала в дрожащих руках. — Император не захочет помочь ему, но старший брат захочет своими руками убить младшего».

Была глубокая ночь. Карлик сидел на маленьком гнутом стуле, скрестив свои тоненькие ножки в блестящих остроносых сапожках, и серьёзными глазами смотрел на княгиню. Он ждал её ответа.

   — Что я должна сделать? — проглотив комок, с трудом проговорила Наталья Андреевна. — Напиши.

Маленькая сухая ручка потянулась к новому листу.

«Ты должна любой ценой уничтожить братьев Протасовых. Меховщикам больше не нужно жить потому, что они опасны. Ты должна покончить с Константином Бурсой и взять руководство «Пятиугольником» на себя».

   — Как я могу это сделать?

Огромные алые губы лилипута опять искривила грустная усмешка. За последние несколько дней княгиня хорошо научилась понимать выражение лица этого маленького уродца, уже целиком овладевшего её волей и её сознанием.

«Я сам всё сделаю. Выпустишь меня сегодня ночью. Утром я вернусь».

   — Ты пойдёшь один?

«Нет. Нужен большой мешок и нужен человек, который перенесёт меня на плечах через город».

Пошатываясь, Наталья Андреевна вышла из кукольной комнаты. Она очень осторожно притворила за собой в дверь. Княгиня уже поднялась наверх во второй этаж, но скрип пера и хриплое частое дыхание лилипута будто следовали за ней.

Она уже не задавала себе вопроса: «Что со мной случилось? Что я делаю? Зачем?» Этот вопрос остался во вчерашнем дне. Лилипут околдовал Наталью Андреевну и овладел её волей и её желаниями. Отцы-иезуиты, искалечившие этого человека, наделили его, взамен, какой-то неведомой силой. Карлик легко обретал власть меньше над мужчинами и почти абсолютно над женщинами. Даже во сне теперь княгиня не могла избавиться от разрезанной алой улыбки, этих прожигающих душу глаз.

«Но где же я возьму верного человека, способного с мешком за плечами ночью пройти через город, а потом всю следующую жизнь молчать об этом, — думала она. — Правда вся следующая жизнь такого человека может уместиться в несколько минут. Можно взять любого дворового мужика, если его сразу по возвращении убить. Убить?! — она содрогнулась при этой мысли. — Убить».

Когда Наталья Андреевна вошла в свою спальню Сергей Филиппович находился в том же положении, как она и оставила его за час до этого. Секретарь в расстёгнутой одежде лежал на постели. Он лежал на спине и очень громко дышал открытым ртом. Глаза секретаря были закрыты, он спал.

Приблизившись тихо, княгиня положила руку ему на лоб. Лоб был горячим и мокрым от пота.

   — Серёжа, проснись, — сказала она негромко. Секретарь сразу же открыл глаза. — Серёжа, я выполнила твою просьбу, — склоняясь и целуя его в губы, сказал княгиня. Секретарю показалось, что в голосе женщины возникли какие-то странные хриплые нотки. — Я не сказала никому о том, о чём ты просил меня. Теперь ты должен выполнить мою просьбу. — Наталья Андреевна потянула завязки своей ночной одежды и, опустившись рядом с секретарём на постель, прошептала. — Завтра ночью я рассчитываю на твою помощь, Серёжа. — Сергей Филиппович хотел спросить что-то, но рука княгини закрыла его рот. — Только завтра ночью, не теперь, — сказала она, нежно обнимая секретаря, — не теперь.

После раны, нанесённой себе маленькой серебряной гильотинкой, Сергей Филиппович заболел. У него начался жар, но стараниями доктора, приведённого Бурсою, жар вскоре спал. Секретарь был очень слаб, но ум его был достаточно ясен.

Обычно, возвращаясь под утро в особняк на Конюшенной, молодой человек под предлогом болезни проводил в постели время почти до обеда, но на сей раз он выглядел отдохнувшим. Княгиня Ольховская этой ночью распалила секретаря, поднимая его до вершин блаженства, а перед самым рассветом разрешила на несколько часов уснуть. Поэтому, воротившись домой, Сергей Филиппович переоделся, но не прилёг. После испытанной им буре чувств, секретарь впервые за последние дни был достаточно бодр.

   — Тебе, я смотрю, лучше, Серёжа? — спросил его за завтраком Константин Эммануилович. — Очень кстати, что ты выздоравливаешь, сегодня мне нужна твоя помощь.

Если бы секретарь знал, какого рода помощь потребуется от него, то, скорее всего, сославшись на новый приступ недомогания, уклонился бы. Но он не знал, также, как он и не знал, что предстоит совершить ему следующей ночью по просьбе княгини Ольховской.

В тот же день в половине 11 утра в библиотеке состоялось ещё ещё одно маленькое собрание. Всего несколько человек: Андрей Трипольский, его странная полурабыня-полусестра Аглая, Константин Эммануилович и сам секретарь. Все чего-то ждали. Когда пробило одиннадцать к дому подкатила коляска.

   — Прошу тебя, Сергей Филиппович, — сказал Бурса, обращаясь к секретарю, — сейчас ротмистр введёт сюда двух братьев Протасовых, они слуги моего кошмарного брата и, коли они захотят говорить, ты должен будешь записать всё до последнего слова. Потом ты должен будешь, как свидетель, подтвердить свою запись. Ты понял меня?

Секретарь кивнул, присел к столу, поставил перед собой чернильницу, взял бумагу и не найдя острого пера, вынул из ящика свежее и стал осторожными движениями его затачивать.

Через пять минут в библиотеке появился ротмистр Михаил Валентинович Удуев, а за ним ещё двое. Секретарю потребовалось усилие, чтобы скрыть своё знакомство с братьями Протасовыми. Может быть, на его лице даже мелькнул испуг, но никто из присутствующих в его сторону, к счастью, не смотрел.

Оказавшись в библиотеке братья Протасовы чувствовали себя неловко. Они отказались присесть даже после настоятельной просьбы Бурсы. Удуев также остался на ногах. По выражению лица ротмистра можно было сразу понять, что он ни на минуту не верит в успех предприятия.

Трипольский, заранее определив себе не говорить ни слова, опустился на диван и сомкнул руки на коленях. Аглая присела рядышком с ним.

Подобно тому, как император недавно ходил перед картой России, Константин Эммануилович Бурса прошёлся нервным шагом по библиотеке из конца в конец вдоль стеллажей, потом встал перед братьями и, кашлянув сообщил, обращаясь к ним:

   — Вы знаете кто я. Я знаю кто вы. Вы — отпущенные на оброк крепостные люди моего брата Ивана, — он опять кашлянул. — Теперь у меня над вами неограниченная власть. Могу приказать убить вас немедля, могу миловать. Сами виноваты, — секретарь быстро записывал, помечая паузы в речи специальным значком. Бурсы говорил так медленно, что прибегать к сокращениям ему не приходилось. — У меня к вам есть несколько вопросов, — продолжал Бурса. — Коли вы ответите на мои вопросы, то при свидетелях я обещаю вам полное прощение с моей стороны, а также протекцию в делах. Протекция моя, уж поверьте, дорогого стоит.

После этих слов в комнате образовалась неприятная тишина, скрипнуло перо, отмечая провал. Потом один из братьев, посмотрев прямо в лицо Константина Эммануиловича, с усилием сказал:

   — На любой вопрос, на любой вопрос, Ваше превосходительство, коли мы знаем, конечно, всё что Ваше превосходительство хочет узнать всё можем рассказать. Вы только спрашивайте, Ваше превосходительство, спрашивайте.

   — У вас в лавке нашли список адресов, — сказал Бурса. — Я хочу узнать: есть ещё списки подобного рода? Я хочу знать: кто ещё в Петербурге прислуживает моему брату Ивану?

При этих словах секретарь похолодел. Он чуть не выронил перо. На лице Сергея Филипповича ясно выразился страх, но опять никто не посмотрел в его сторону.

   — Про это мы ничего не знаем, — сказал старший из братьев. — Ваше превосходительство, помилуйте, мы уж шестой год на оброке, только деньги отправляем барину. Мы бы и рады, Ваше превосходительство, не знаем мы никакого списка. Вы жандармов расспросите получше что за бумага, но мы ничего не можем сказать.

Удуев хотел вмешаться, но Бурса остановил его.

   — Вы боитесь, — сказал он. — Вы боитесь своего хозяина. Не нужно его боятся, он не сможет причинить вам зла. Вы оба грамотные, вы умеете с деньгами обращаться, обещаю, если вы поможете нам, то я сделаю вам паспорта, и вы уедете заграницу. Я дам вам денег, но только подробно расскажите всё, что вы знаете.

Рука секретаря с пером, которое он уже обмакнул в чернильницу, зависла над чистым листом. На пере медленно собиралась большая капля. Братья молчали.

Губы Трипольского шевелились от возрастающего возбуждение, но он не проронил ни слова.

Аглая держала Андрея за руку.

Удуев, сделав безразличное лицо, отошёл в глубину библиотеки и снял со стеллажа какую-то книгу. Развернул, делая вид, что читает.

   — Нет, — после долгой паузы сказал один из братьев. — Мы ничего не знаем, мы тихие люди и занимаемся законным промыслом. Платим оброк. Мы ничего не можем сказать.

   — И ты ничего не можешь сказать? — обратился Бурса ко второму, всё ещё не сказавшему ни слова брату. — Почему он отвечает за тебя?

   — Потому, что он старший, он верно говорит, Ваше превосходительство, мы ничего не знаем и помочь вам не сможем. Если хотите, Ваше превосходительство, то убейте, запорите до смерти, — он склонил голову, голос его звучал жалко. — Поверьте, Ваше превосходительство, мы не знаем ничего. Ничего не знаем.

От братьев меховщиков исходил неприятный запах. Так пахнут свежевыделанные овечьи шкуры, и от этого запаха секретаря затошнило. У него опять появился в жар, и закружилась голова. Капля сорвалась с пера и разлетелась брызгами на чистом листе.

В ту же ночь, в установленном порядке, Сергей Филиппович вошёл в дом на Фонтанке и, выждав нужное время, также как всегда, толкнул осторожно дверь в спальню княгини, но постель была пуста.

Наталья Андреевна стояла возле зеркала, разглядывая своё лицо. Она даже не сняла парик.

   — Ты должен сейчас же отнести одну вещь по адресу, который я тебе укажу, — не поворачиваясь сказала она.

   — Прямо сейчас? — ужаснулся секретарь. — Какую вещь? Куда я должен отнести?

   — Собственно, даже не вещь, а небольшое животное. Ты отнесёшь его теперь же к Гостиному двору и выпустишь возле меховой лавки братьев Протасовых. Потом подождёшь там несколько минут пока животное не вернётся и доставишь обратно сюда.

   — Карлик, — с ужасом прошептал секретарь и попятился. — Ты хочешь, чтобы я…

Но княгиня уже схватила его за руку и вела к дверям чёрного хода, больше не вступая в рассуждения. Она сама надела на плечи секретаря тяжёлый тёплый мешок и, поцеловав в губы, вытолкнула его за дверь.

   — Если ты вернёшься скоро, — сказала она вслед, — у нас ещё останется время для любви.

Позже, пытаясь припомнить как он шёл через город, секретарь смог вытянуть из своей памяти лишь тёмную вереницу домов, тихие пустые проспекты, будошников, спящих стоят, жёлтые пятна масляных фонарей и ощущение тёплого огромного комка, припадающего к спине.

На углу возле меховой лавки Протасовых он остановился и, действуя будто в кошмарном сне, развязал мешок. Не желая видеть того, что покажется из мешка, Сергей Филиппович отвернулся и встал спиной к дому. Он услышал, как прозвучали будто деревянные башмаки, щелчок и опять тишина.

«Боже, — подумал секретарь, — я на собственных плечах принёс карлика-убийцу. Что же я делаю? Нужно уйти отсюда, нельзя ждать».

«Нужно предупредить этих меховщиков, что у них в доме смерть, — определил он себе, пытаясь вычислить какое же окно является окном спальни. — Вот это, второе справа, по всей вероятности».

Сильно ударив пальцами в стекло, Сергей Филиппович в эти минуты впервые за последние месяцы не думал ни что скажет княгиня Ольховская, ни вообще, что может последовать за его поступком, он просто хотел прекратить навязчивый бесконечный кошмар.

   — Кто здесь? — спросил мужской голос в комнате, и секретарь узнал голос старшего Протасова.

   — Это я, Сергей Филиппович, — ощутив себя полным болваном, отозвался секретарь. — Я хочу предупредить вас. Только что к вам в дом проник карлик, кажется он хочет убить вас.

За занавесью вспыхнула свеча, ткань на окне отодвинулась, и секретарь увидел сонное лицо старшего брата-меховщика.

   — Шутите, барин? — спросил он, приближая губы почти к самому стеклу.

Но ответить Сергей Филиппович не успел.

В другой комнате рядом ясно прозвучал короткий горловой крик. Свеча вздрогнула в руке меховщика, ткань опустилась.

   — Что там? — спросил секретарь.

Свеча за занавесью погасла и тут же раздался грохот опрокинутого шкафа. Потом Протасов крикнул и было слышно, как он ударил кулаком.

Не раздумывая, секретарь обернул правую руку полой собственного плаща и выбил стекло, благо окно находилось совсем низко. Пока он нащупал задвижку и распахнул раму, в комнате падали стулья и раздавался судорожный шум борьбы. Но судя по этому шуму, карлику не удалось сразу убить меховщика. Хрустело под деревянными подмётками стекло и раздавался громкий хрип.

Перешагнув подоконник, Сергей Филиппович замер. В комнате вдруг стало совсем тихо. Потом слабый голос меховщика сказал:

   — Света, дайте света. Прошу вас зажгите свечу.

   — Где она?

   — На столе.

Пламя ожило под руками, и секретарь увидел опрокинутый шкаф, блестящие осколки под ногами. Он повернулся.

Протасов лежал на постели. На животе меховщика расплывалось алое пятно, но он был ещё жив. В руке умирающего был зажат длинный окровавленный кинжал.

   — Прошу вас, — прохрипел Протасов, — пожалуйста, пойдите посмотрите, что с моим братом.

Только теперь секретарь понял, что нести мешок обратно ему не придётся. Он опустил свечу, освещая нижнюю часть комнаты и увидел карлика. Лилипут застрял, вытянув вверх кривые ручки, в щели между стеной и кроватью. На месте одного из глаз человека-карикатуры была круглая чёрная яма. Из ямы этой змейками выбегала кровь. Лилипут был мёртв.


Той же ночью, усталые после трудной дороги, Анна Владиславовна и граф Виктор, наконец-то достигли назначенной цели. Можно было ещё раз заночевать в деревне и приехать в усадьбу только на следующий день поутру, но Анна настояла, и они гнали лошадей почти до полуночи.

Луна светила ярко и огромный плохо ухоженный парк, куда вкатила, миновав железные распахнутые ворота их коляска, будто расступался с обеих сторон вдоль мощёной дорожки.

   — Какое у тебя большое имение, — устало удивилась Анна. — Признаться, не ждала такого размаха.

   — Три тысячи душ.

   — Так много?

Но Виктор не ответил. По левую руку среди ветвей мелькнул белый кубический флигель с башенкой и, поворачивая голову, Анна ясно увидела сквозь ветви отблеск воды.

   — Там что, река? — она указала рукой в сторону отблеска.

   — Нет, озеро.

Скупость Виктора в ответах девушка отнесла к его усталости, но нехорошее предчувствие всё более и более овладевало ею.

«Чего же я боюсь? — подумала Анна Владиславовна. — Я не одна, я с законным мужем моим, а приехали мы в его родовое имение. Чего же испугалась я, глупая?»

Анна тряхнула головой, отобрала у Виктора кнут и изо всех сил ударила лошадей.

   — Но, пошли, пошли, милые! Быстрее прошли!

Усадьба появилась неожиданно. Она выплыла из-за деревьев в лунном белом свете огромным бесформенным массивом и сразу заполнила половину неба. Было очень тихо. Только звон в траве, собственное дыхание и собственные шаги.

Но, когда вслед за Виктором, Анна поднялась по осыпающимся каменным ступеням и подошла к огромным дверям, ей почудилась отдалённая речь. Девушка напрягла слух. Говорили, похоже, по-английски.

«Откуда здесь могут быть англичане, — подумала она. — Наверное, показалось мне».

В огромной тёмной прихожей их встретил старый лакей. Лакей, не говоря ни слова, что также показалось странным двинулся впереди, показывая дорогу.

   — А куда мы идём? — прижимаясь к Виктору, спросила Анна.

   — В спальню, милая. Мы идём к тебе в спальню.

   — Мы даже не поужинаем? — спросила Анна.

   — Ты голодна?

   — Нет.

   — Я прикажу принести ужин в спальню.

Лакей обернулся:

   — Постель приготовлена, — нараспев сообщил он. — Ждали вас.

Оказавшись перед большой чистой застеленной кроватью, Анна Владиславовна вдруг ощутила разом всю свою усталость. Только ещё час назад она думала посидеть с Виктором при свечах, выпить горячего пунша, поговорить о любви и лишь потом отправляться на супружеское ложе. Но теперь ей так захотелось спать, что все прочие желания отпали.

   — Виктор, — сказала она капризно, — здесь есть какая-нибудь девка? Может быть, мне кто-нибудь поможет раздеться?

Но ответа не последовало. Анна Владиславовна повернулась к мужу и только теперь увидела, что находится в комнате одна. Дверь была закрыта. Анна подёргала ручку — заперто. Подошла к окну. За тонкой железной решёткой над парком сияла луна, а где-то между деревьев довольно далеко горел зачем-то костёр.


Проснувшись от кошачьего крика и боли, Сергей Филиппович будто обрёл какое-то второе сознание. Он прошёл в другую комнату, где убедился, что младший Протасов убит. Заколот ударом кинжала в сердце. Громкими криками секретарь разбудил весь дом и вернулся к умирающему. Старший Протасов был всё ещё жив и, похоже, мог прожить ещё какое-то время.

Секретарь быстро вышел из дома и кинулся бегом через город, но не на Фонтанку. В голове Сергея Филипповича после встряски стало ясно, и он понимал теперь, что единственное спасение — теперь же доложить Бурсе обо всём произошедшем, начиная с признания в убийстве князя Валентина. А завтра пасть на колени в церкви и исповедаться.

Сергей Филиппович ощущал себя перемазавшимся в вонючей грязи по самое горло и не хотел думать больше ни о негодяе Иване Бурсе, ни о предателе графе Викторе, ни о развратной циничной княгине. Каким-то образом, сильное чувство, исказившее всю его жизнь, вдруг погасло и переродилось в ненависть.

Он бежал без остановки до самой Конюшенной. Он не стал пользоваться дверью чёрного хода, а открыто потянул шнурок звонка. И в тот момент, когда пальцы Сергея Филипповича второй раз дёрнули за шнурок, и внутри дома раздался мелодичный звон медного колокольчика, силы оставили секретаря, и он, потеряв сознание, рухнул на пороге.

   — Карлик убил меховщика, — сказал он сухими губами, на минуту приходя в сознание и видя над собой лицо склонившегося Константина Эммануиловича. — Один брат убит, другой жив ещё. Поезжайте туда!

Бурса не любил выходить из дома ночью, но услышав эти слова, сразу же приказал заложить лёгкий экипаж, а через два часа уже входил в меховую лавку.

В доме горел свет, и суетилось много людей. Увидев богатого барина, околоточный чин струсил и позволил Константину Эммануиловичу пройти к умирающему Протасову.

Тот лежал на постели голый, накрытый по грудь тонким одеялом. Лицо меховщика было мертвенно бледное, а сквозь одеяло большим пятном просачивалась кровь.

   — Хорошо, что пришли, — сказал он, открывая глаза. — Давеча Вы задавали вопросы, я не хотел говорить… Теперь я расскажу Вам всё. Коли б не убили брата, умер бы молча, а теперь всё равно. — Рука на одеяле судорожно сжалась в кулак. — Отомстить теперь хочу, отомстить!

Протасов старший пережил своего брата всего на несколько часов. А перед самой кончиной, не давая себя перебить и словом, говорил и говорил. Он желал перед смертью расквитаться со своим бывшим хозяином Иваном Бурсой, в награду за преданную службу подославшему убийцу.

Когда Протасов умолк, и голова старшего меховщика упала на подушку, Бурса поднялся со стула, размял ноги и попытался выяснить у полицейского, всё это время стоявшего на вытяжку тут же в комнате: куда подевался карлик. На что и получил ясный ответ:

   — Мёртвого лилипута, Ваше высокопревосходительство, позвольте доложить, олухи наши на съезжую потащили, — сказал околоточный, — наверное, покрасоваться хотели находкой, тоже диковинку нашли.

Только через неделю ротмистру Удуеву, действующему, равно как и по приказу Тайной экспедиции, так и по личной просьбе Бурсы, удалось разыскать тело карлика. Вместе с безродными бродягами и умершими на улице нищими жуткий пришелец из северного монастыря был похоронен в общей могиле у ограды Митрофаньевского кладбища.

Каким образом карлик оказался ночью возле лавки меховщика? Вопрос оставался без ответа.

Ольховская отреклась тотчас на следующий же день. Княгиня утверждала, что исчезновение карлика из её дома было неожиданностью и дело рук неизвестного злоумышленника.

Всё окончательно запуталось, но на следующий день после жуткого происшествия в меховой лавке, Константин Эммануилович Бурса записал по памяти сбивчивый рассказ купца крепостного и картина начала складываться.

Сопоставив свою запись с некоторыми пояснениями ротмистра Удуева, Бурса почти сложил для себя общее представление о произошедшем. Не хватало только нескольких серьёзных деталей. Нужно было расспросить секретаря, неожиданно среди ночи принёсшего жуткое известие, но Сергей Филиппович лежал без сознания в горячке, и были все основания полагать, что он не проживёт и двух дней.

Нужно было понять: кто опередил визит магистра «Пятиугольника» к императору. Но не на ком нельзя было остановиться твёрдо. Подозревать можно было любого. На Павла воздействовал кто-то ещё, неизвестный Константину Эммануиловичу.

После обеда Бурса вместе с Удуевым заперлись в кабинете на третьем этаже. Нужно было ещё раз тщательнейшим образом сопоставить все известные факты и выработать хоть какой-нибудь план действий. Ситуацию осложняет то, что магистр не мог посвятить жандарма ни в один из вопросов, связанных с заседаниями «Пятиугольника», а жандарм, в свою очередь, молчал о регулярных отчётах, подаваемых в Тайную экспедицию, хотя намёком и показал Бурсе, что не до конца открыт. Но имея общего врага, волей-неволей вынуждены были поддерживать друг друга.

Из собранных документов получалось, что Иван Кузьмич Бурса — незаконнорождённый брат магистра «Пятиугольника» Константина Эммануиловича — был одним из самых богатых помещиков в Новгородской губернии, а, может быть, и в России.

Константин Эммануилович после смерти своего отца получил приличное наследство, но это не могло иметь отношение к Ивану. Иван родился много после разрыва супругов.

Он был незаконным ребёнком, и хоть носил фамилию матери, не мог претендовать на свою долю. Таким образом Иван Бурса получил только то, что ему оставила мать, а именно, полуразрушенное поместье в Новгородской губернии, да ещё, наверное, душ 30 в придачу.

Откуда же у Ивана взялось это баснословное богатство, о котором старший его брат до сего дня и представления и не имел.

По переписи 1795 года выходило, что в собственности у Ивана Кузьмича Бурсы более 3000 душ мужского пола. Огромные земельные угодья, прикупленные там же в Новгородской губернии и, по всей вероятности, это было далеко не всё.

Из рассказа умирающего меховщика следовало, что в доме у Бурсы есть огромный железный шкаф, набитый золотыми слитками, бриллиантами и что он держит большую дружину наёмников, которые также стоят довольно дорого. Это было совершенно невероятно, но из документов следовало, что всем своим богатством новгородский помещик-недоросль обязан целиком и полностью с собственным крепостным людям. Основные доходы Ивану Бурсе приносили отпущенные на оброк и открывшие своё собственное дело его рабы. Дело известное — многие помещики отпускали крепостных на оброк и, бывало, такой человек устраивал неплохую торговлю и иногда магазин откроет, но подобного размаха не добивался никто.

Иван Бурса делал сознательную ставку на рабов, по всей вероятности, выбирая среди своих крепостных людей самых преданных и одновременно самых талантливых. Он отправлял их учиться, вкладывал первоначальные деньги как в образование, так и в протекцию новому делу, открытому таким человеком. И лишь после этого начинал получать оброк.

Сеть шпионов, обеспечивающая Ивану Кузьмичу поддержку самых влиятельных особ Санкт-Петербурга, также способствовала быстрому умножению его капитала. А когда появились большие деньги, Иван Бурса мог запросто покупать через подставных лиц нужных чиновников, и выходило, что на каждый рубль, вложенный в подкуп, новгородский помещик выигрывал три.

Из составленного Удуевым приблизительного списка выходило, что не менее четверых его людей просто миллионами ворочали, а около сотни рабов, разбросанных по всей России, давали регулярного дохода не менее 60 рублей в год каждый.

Из первых четверых рабов-миллионщиков один торговал скотом, другой основал кожевенную мануфактуру в Пензе, третий оказался серьёзной фигурой, находящейся при штабе самого Бонапарта. По всей вероятности, он оборачивал деньги французской революции, давая прибыли Ивану Бурсе практически из каждой баррикады.

Все доходы этих людей поступали в казну Ивана Кузьмича — отсюда и накопившееся богатство. Бурса, в отличие от иных хозяев, из обиды или из глупости готовых увеличением оброка задушить своего крепостного человека, лишь бы не высовывался, не грабил подчистую, а в соответствии с логикой дела, давал развернуться и поэтому снимал с каждым годом всё большие и большие барыши.

На деньги эти помещик-недоросль, никогда не числившийся ни на какой службе, активно строился у себя в Новгородской губернии и собирался собственную наёмную дружину. В усадьбе Бурсы находили защиту и пристанище беглые от суда и Сибири офицеры. Были выписаны из Франции несколько умелых фехтовальщиков, способных быстро обучить своему искусству, закупалось новейшее оружие.

Не гнушаясь ничем и умея извлекать выгоду из любых сведений, Бурса послал специального человека разыскивать беглых англичан и пригласил их к себе на службу. Так что поместье Ивана Кузьмича теперь охраняло целое войско, на вооружении которого фигурировали даже пушки.

За счёт своих шпионов, разбросанных по всей столице, Иван Кузьмич Бурса долгое время шантажировал несколько государственных чиновников высшего разряда, и запасся невероятным количеством привилегий, просто невозможных для лица никогда не служившего.

Выходило, что без труда Бурса может выправить моментально любую подорожную, купить кому-нибудь офицерский чин или дворянство, невидимой рукою отправить в дом для умалишённых или ввести под опеку неугодное ему лицо.

Громко на весь дом зазвонили часы. Подобно фантастическому пасьянсу, разложенные на большом столе документы, находились прямо перед глазами магистра. Документы говорили об очевидном, неопровержимо доказывали невероятные факты, а Константин Эммануилович всё ещё не мог поверить в происходящее.

   — Да, попала Ваша племянница в переплёт, — сказал, откладывая очередную бумагу в сторону Михаил Валентинович. — Если Анна Владиславовна действительно в руках у этого негодяя, нам нелегко будет её оттуда вытащить.

Было 5 вечера. Внизу в гостиной играла музыка, и раздавался весёлый женский смех. Константин Эммануилович сидел неподвижно, закрывая лицо руками. Вдруг он, будто очнувшись, сказал:

   — Придумаем что-нибудь, — ротмистр даже удивился спокойствию его голоса, — обязаны что-то придумать.

План принадлежал Аглае. Настойчивость Трипольского, его несчастная попытка выручить магистра во время собрания «Пятиугольника», его желание догнать беглецов, чуть не окончившее собственной гибелью, всё это сблизило молодого дворянина с Константином Эммануиловичем, и теперь он был посвящён во все детали расследования. По настоянию Трипольского посвящена была и Аглая.

План был совершенно безумный и чисто женский. Разбудив Андрея среди ночи настойчивым стуком в дверь, Аглая ворвалась в спальню молодого человека со свечой в одной руке и несколькими исписанными листами в другой.

   — Я всё придумала, — заявила девушка, бросая листки на туалетный столик подле зеркала и запахивая свой капот.

Как раз пробили часы.

   — Ты с ума сошла, — прикрываясь одеялом, сонно сказал Трипольский. — Два часа ночи! Ты думаешь нормально врываться к холостому мужчине в такое время? Если ты придумала что-то, неужели это не могло бы подождать до завтра?

   — Нет не могло бы, — отозвалась Аглая, — рассказать невтерпёж. А за то, что я вот так среди ночи, извини, — глаза девушки сверкнули. — Будем считать, что это на правах любимой сестры.

Аглая присела возле постели Трипольского на полу и, неожиданно схватив, поцеловала его руку.

   — Слушай-ка, барин, что я изобрела.

Трипольский поморщился. Андрей Андреевич действительно в течение многих лет воспринимал это пылкую и умную девушку как родную сестру и терпеть не мог, когда Аглая назвала его барином. Играла вот таким образом в нарочитое рабское подобострастие.

   — Ну так что ты придумала? — спросил он, отбирая у неё свою руку. — Рассказывай уж, раз разбудила.

   — К нему в рабство меня продать нужно, — сказала Аглая, — только нужно придумать: кто это мог бы сделать.

   — Да ну тебя, продать…

   — Слушай, Андрей, — Аглая схватила со столика листки и положила их поверх одеяла так, чтобы он мог прочесть. — Я всё-всё написала тут. Всё по пунктам. Ты прочти лучше и скажи, что ты об этом думаешь.

   — Пункт первый, — взяв с сомнением листок, прочёл Трипольский. — Нужно найти человека, которого Иван Бурса спокойно допускает к себе в дом. Пункт второй: нужно продать Аглаю этому человеку. Третий: этот человек должен отвезти свою новую крепостную девушку в поместье Ивана Бурсы и перепродать ему. Пункт четвёртый: хорошо владея как саблей, так и пистолетом, будучи хитрой как лиса, Аглая устраивает Анне Владиславовне побег.

Прочитав последний пункт, Трипольский отбросил листки и, откинувшись на подушках закрыл глаза.

   — Дура, — сказал он. — Давай я тебе вольную лучше дам.

   — Ты уже предлагал, — сказала Аглая, снизу вверх рассматривая неподвижное лицо Трипольского. — Не хочу я на волю. Мы же договорились: ты в завещании своём меня освободишь, если только раньше меня умрёшь. А так не будем.

   — Не понимаю, — Трипольский приоткрыл один глаз и глянул на девушку, — раньше не понимал тебя и теперь не могу понять. Ну да ладно. На эту тему мы с тобой уже тысячу раз спорили, — он склонился к Аглае и взял её обе нежные руки в свои. — А что касается твоего плана, сестричка, то выброси это из головы. Никому я тебя не продам. Спросишь почему?

   — Почему?

   — Ну, во-первых, потому, что сестру свою продать хуже греха нет. А, во-вторых…

   — Ты не веришь, что я смогу побег ей организовать? — перебила его Аглая.

   — Нет, почему же не верю? После парижских баррикад, где мы с тобой вместе кувыркались глупо сомневаться. Только всё это вот ерунда. Тебя тут же признают там и ты окажешься точно такой же пленницей, как и Анна Владиславовна.

Аглая сделала обиженное лицо и, вырвав свои руки из рук Трипольского, вскочила на ноги.

   — Ты не любишь её? — сказала она. — Не любишь? Кабы любил, то не возражал бы моему плану. — Она уже отворила двери и стояла на пороге. — А касательно того, что меня там узнают — полная ерунда. Бурса меня никогда не видел раньше. Мы в Петербурге с ним не сталкивались, в Париже он не бывал, а единственный раз, когда мы могли с ним встретиться лбами на Конюшенной, так меня за полчаса до его прихода ты сам домой отослал. Обморок у меня тогда случился, если помнишь.

   — Тебя узнает Виктор, — сказал Трипольский.

Аглая обернулась. В голосе её возникла полная неколебимая убеждённость.

   — В общем, как хочешь, но другого шанса спасти возлюбленную твою Анну Владиславовну просто не существует. А что касается Виктора, так он меня не выдаст.

   — Это почему же он тебя не выдаст?

   — А ты бы выдал в подобной ситуации, например. Ту же самую Анну Владиславовну. Ну? Находясь на его месте, выдал бы?

Аглая захлопнула дверь. По коридору прошуршали её быстрые босые ноги.

«Невероятно, — подумал Трипольский, подкладывая сплетённые ладони под голову и откидываясь назад. — Невероятно. Неужели они с Виктором были любовниками? Как же я мог пропустить это? Невероятно».


Ещё несколько дней ушло на допросы. С дозволения хозяев, из двадцати семи обнаруженных по списку шпионов, в руки ротмистра попали только девять. Все остальные оказались к этому моменту уже недосягаемы.

Понятно, хозяин, узнав кому именно из дворовых обязан несколькими годами своих мучений порол его безо всякой жалости. Так, что двое из восемнадцати шпионов просто умерли, не дожив до допроса. Один был искалечен и потерял язык. Трое пустились в бега, а остальных господа просто отдали с глаз долой в солдаты.

Для дознания Удуеву достались три женщины — одна молодая, две старухи. А также глубокий хоть ещё и крепкий старик, двое молодых лакеев, один повар и один камердинер.

Какие старания не прикладывал Михаил Валентинович, ни слова не удалось ему вырвать из этих людей. Посулы, угрозы, пытки — всё напрасно. Женщины впадали в истерику при первом же вопросе, при упоминании лишь имени Ивана Бурсы и оставались невменяемыми во всех случаях, хоть свободу и миллион ассигнациями посули, хоть ногти им щипцами рви. Мужчины готовы были к смерти, но ни одного слова против Ивана Кузьмича из них не вырвать. Все преданы хозяину фанатично.

Только старый лакей пошёл на разговор с ротмистром.

   — Вы ничего от нас не добьётесь, — сказал он. — Напрасно только вы время и силы тратите. Иван Кузьмич, Бог наш земной, за последние 20 лет не бывало случая, чтобы арап предал его. А у него, между прочим, три тысячи душ.

   — Почему же так? — удивился Удуев.

   — Так сразу и не объяснишь, Ваше благородие. Вам не понять, — вздохнул старик, — Вы свободный человек и всегда были свободны. У Вас своя голова, своя воля. От свободы Вы в напряжении всё время. А потому, главного чувства ваше сердце достичь не может! Это любовь! Понимаете!? — слабые почти белёсые глаза старика смотрели на жандарма. — Понимаете Вы, как можно любить земного своего Бога?

   — Но он же мерзавец редкий! — не удержался, возразил Удуев. — Он негодяй!

   — Может оно и так. Но ведь так только слаще любовь, — сказал старик. — Ведь Вы меня ударите — это глупо и больно, я убежать захочу, спрятаться. А он ударит своей рукой — счастье и только. Ещё и ещё просишь, улыбаешься. На коленях ползёшь к нему и как собака наказание ещё просишь.

   — Не понимаю. Обман здесь какой-то. Нельзя же поверить, что, действительно, рабство слаще этим людям, нежели свобода! Но ведь страсть эта возникает только от того, что никакой ответственности в человеке не остаётся. Не нужно ничего решать, всё за тебя хозяин выверит, а ты только сделать должен, выполнить приказ, никаких душевных мучений. Один Бог на небе, один Бог на земле и полное преклонение трёх тысяч душ. Невозможно! Невероятно!

В тот день в кабинете у Константина Ивановича они опять собрались вчетвером. Сам Бурса, Удуев и Трипольский с Аглаей.

Удуев сухо рассказал о результатах своих допросов. Все помолчали. И только после этого, когда напряжение в кабинете перешло какую-то границу, Трипольский осторожно предложил план Аглаи. Рассказал всё подробно и закончил словами:

   — Мне кажется другого варианта у нас нет. Пока нет.

   — Хорошо, — сказал Бурса. — Но из вашего плана следует… — он перевёл взгляд с Трипольского на Аглаю, — что нужен мерзавец, который за деньги сыграет роль продавца, и мерзавец этот должен пользоваться полным доверием Ивана, иначе ничего не выйдет. А по-моему такого человека просто не существует.

Михаил Валентинович не хотел говорить — не понравился опытному жандарму план девушки. Но, немного подумав, он всё-таки сообщил собравшимся свою мысль:

   — Вы забыли, — сказал он. — Есть такой мерзавец.

   — Кто уже?

   — Растегаев Михаил Львович. Всем известно: они с Вашим братцем большие приятели. По моим сведениям, года не было, чтобы Растегаев не катался летом в гости к Ивану Кузьмичу. Я знаю, он теперь проигрался в пух и прах, дом свой заложил, имение. Так, что за крупную сумму денег, думаю, он всё сделает как нужно.


Анна Владиславовна была заперта в комнате. Обнаружив это, она прилегла на постель в одежде и стала думать. «Это зачем же ему так со мной поступать? Вторую ночь он не хочет провести со мной. Странно. Он может быть боится меня? — она даже улыбнулась от этой мысли. — Неужто Виктор Александрович так сильно боится меня, что избегает? Вот уж глупости, венчанный супруг первой ночи испугался. Ладно девушка боится, но красивый сильный мужчина… Почему так? Впрочем, всякое бывает, утро вечера мудренее».

Она так и заснула, не раздевшись с улыбкой на губах. Проснулась Анна Владиславовна от того, что женский голос сказал рядом:

   — Просыпайтесь. Просыпайтесь, барышня, просыпайтесь. Вас барин к завтраку ждёт, вставайте. Вам ещё платье примерить надо, вставайте. Барин не любит, когда его завтрак задерживают.

Анна открыла глаза, потянулась. Рядом с постелью стояла аккуратная чистенькая девушка в кружевном чепчике и фартучке поверх синего длинного платья. Наивные глаза смотрели на неё.

   — Я платье принесла, — сказала девушка. — Вставайте, я помогу Вам. Ну что ж вы спите, десятый час уже. Нехорошо поздно спать.

Анна присела на постель и вдруг увидела, что комната полна цветов. Цветы стояли на столе, на окне. Огромные пёстрые букеты в вазах стояли даже прямо на полу и на стульях. Один букет в корзине был просто подвешен к потолку. Цветы источали невозможный густой аромат.

Служанка помогла Анне Владиславовне раздеться, принесла тазик с тёплой водой и быстро обмыла тело губкой. Потом накинула простыню, тщательно вытерла и стала подавать платье.

Всё это было очень-очень приятно. У Анны просто кружилась голова. Закончив с одеванием, она взяла из предложенного футляра роскошное бриллиантовое ожерелье и подошла к зеркалу.

   — Боже! — сказала она. — А как же моя причёска?

Служанка подала парик. Анна оправила складки на платье — это была настоящая бархатная а-ля Мервез последней моды — повернулась и последовала за служанкой сперва по коридору, а потом вниз по широкой лестнице, застланной ковром.

Ночью ей почудилось, что усадьба запущена, но Анна ошиблась. Дом, по которому она шла, был ухожен и блестел чистотой и роскошью. Он огромен и пуст. Очень много живописи по стенам, скульптуры. Но ни одного человека, даже лакея Анна Владиславовна не заметила, спускаясь в столовую.

В столовой уже был открыт большой квадратный стол. Белоснежные скатерти, серебряные приборы, гигантские позолоченные часы наполняли пространство комнаты мелодичным звоном.

«Он действительно очень богат, — подумала Анна, присаживаясь к столу. — Но вкус Виктору всё-таки изменяет. Всё это несколько аляповато никакого стиля, хотя платье и ожерелье он выбрал идеально, тут лучше и не бывает».

В столовой на стенах также весело несколько больших живописных полотен. В ожидании, Анна Владиславовна рассматривала их.

м парике, одетая в тяжёлое бархатное платье привлекла внимание девушки. Черты на портрете показались ей знакомы. Анна попробовала припомнить и скоро сообразила, что никогда не видела этой женщины. Присмотрелась и вдруг поняла, что, если убрать хищное выражение, морщины то лицо на холсте имеет схожие черты с нею самою.

   — Боже! Где я? — спросила шёпотом Анна, поворачиваясь в поисках служанки, но девушка исчезла.

В огромной столовой Анна Покровская была совершенно одна. Шум приближающихся голосов, шорох шагов, хрипы и кашель, возникшие в одну секунду, немного напугали Анну Владиславовну, но куда сильнее её напугал портрет. Она не отрываясь смотрела на него. Глаза женщины на портрете — чёрные, чуть раскосые — просто завораживали Анну, а выписанные художником бриллианты сверкали на алом бархате будто настоящие.

«Бриллианты!» — подумала Анна и схватилась за грудь.

Шум усилился, но девушка уже не обращала на него внимания. Она вскочила и встала перед высоким узким зеркалом. Она смотрела на себя — тот же цвет платья, что и на портрете, точно такие же украшения.

   — Анна Владиславовна!

Девушка повернулась. В дверях стоял граф Виктор.

   — Глупо, — сказала она, стараясь вернуться к весёлому тону и стряхнуть с себя наваждение. — Зачем же весь этот маскарад? — Она сделала шаг к Виктору и отшатнулась. — Что всё это значит?

Виктор Александрович отступил влево и прямо перед Анной оказался неприятный толстый человек, одетый в коричневый мятый кафтан и странного вида потрёпанные домашние туфли. Толстые пальчики были унизаны кольцами и перстнями, белое жабо топорщилось на груди. На маленьких жирных губах гуляла улыбка.

   — Иван Кузьмич!? Дядюшка? — удивилась искренно Анна. — Откуда Вы здесь?

   — По праву хозяина дома, — сказал Бурса и жестом пригласил её к столу. Сам прошёл вперёд и сразу присел. — Прошу Вас, Анна Владиславовна, давайте завтракать. Сегодня у нас праздник.

В столовую почти бесшумно входили слуги с подносами. Стол мгновенно обрастал салатницами, супными фарфоровыми мисками, серебряными приборами. В воздухе разлился запах фруктов и жареного мяса.

   — Виктор! — Анна повернулась к своему мужу. — Виктор, скажите ему.

Но граф Виктор не шевелился. Он замер в дверях, и за его спиной скапливалась толпа — десятки любопытных глаз смотрели на Анну.

   — Ну что ж вы все смотрите? — напуганно спросила Анна. — Что же вы смотрите?

   — Пошли вон! — приказал Иван Бурса и любопытные лица моментально исчезли.

   — Так что ж Вы, Анна Владиславовна, отказываетесь со мной позавтракать? — повязывая салфетку, спросил Бурса.

   — Сперва Вы объясните мне…

   — Присаживайтесь, — Бурса указал на стул рядом с собой. — Присаживайтесь сами, иначе я Вас силою усажу.

   — Вы не смеете, — Анна почувствовала, как лицо её наливается краской гнева, язык не слушался. — Вы не смеете мне приказывать.

   — Знаете что, — сказал примирительным голосом негодяй, принимаясь за еду и не глядя вовсе на девушку. — Я сейчас Вас смогу заставить донага раздеться и голою танцевать на столе передо мною, покуда я буду завтракать. А не захотите по-хорошему, я могу и плетей Вам сейчас всыпать, — он повернулся на секунду и глянул на Анну. — Хотите плетей?

   — Вы не можете! — задохнулась Анна. — Я свободный человек, дворянка! Вы не имеете права меня здесь удерживать, я сейчас же уезжаю!

   — Ошибаетесь, Анна Владиславовна, — сказал, не отрываясь от еды, Бурса. — Никакой Вы не свободный человек. Вы раба моя теперь. Витька ж раб мой. А за раба идущая, рабой становится, — он бросил вилку так, что та звякнула о стол и сказал, обращаясь к Виктору: — А Вы не знали? Он, наверное, позабыл рассказать. Не верите мне ещё.

Он повернулся к Виктору, всё также неподвижно стоящему в дверях.

   — Подтверди! А то, ишь, сомневается девушка, в обстоятельствах путается, положения своего не знает.

   — Он говорит правду? — Анна смотрела теперь только на Виктора, и когда тот кивнул, почувствовала сильную боль в сердце. — Значит, правда!

   — Уйди, Витьк, сгинь, — вдруг потребовал Бурса. — Скажи на кухне, что я велел дать тебе самую большую телячью ногу и 5 бутылок вина, иди и напейся за моё здоровье. А Вас, Анна Владиславовна, я ещё раз прошу присоединиться к трапезе, Вы хоть и раба моя теперь, я могу сделать с вами всё, что угодно, но Вы же ещё и племянница моя. Так, что я пока не хочу вовсе причинять Вам никакой боли и обиды.

Самое страшное в происходящем было для Анны выражение лица Виктора. Виктор искренне улыбался, он был почти счастлив. Шаркнув ножкой, он растворил двери и исчез.

Оставшись в столовой наедине с негодяем, Анна Владиславовна подошла к столу. Она ни слова больше не говорила. Присела рядом с Бурсой, и подошедший слуга наполнил перед ней тарелочку.

   — Я хочу мяса, — с трудом проговорила Анна. — Коль Вы мужу моему целую баранью ногу пожаловали, то мне хотя бы кусочек.

   — Мяса! — крикнул Бурса. — Самый большой кусок!

Горящими глазами он смотрел на девушку и по губам негодяй стекали жирные струйки.

   — Для Вас, Анна Владиславовна, если хотите, хоть быка зажарю. Хотите?

Он ухмылялся, он был омерзителен. Полная маленькая ручка дрожала, горели камни в перстнях. Салфетка была вся перепачкана. Бурса мерзко смеялся и левый глаз его немного косил.

Когда подали мясо Анна уж полностью взяла себя в руки. Выбрав момент, когда чудовище — Иван Кузьмич склонился к своей тарелке, издавая неприятные звуки и увлечённо разрезал дымящиеся кусок свинины, Анна Владиславовна взяла обеими руками металлическое блюдо с салатом, поднялась на ноги и изо всех сил ударила негодяя по голове. Иван Бурса мягко повалился под стол.

Анна схватила со стола нож, одним движением она сорвала с себя драгоценное ожерелье и швырнула его на пол, лишь мгновение помедлив, ударила себя серебряным ножом в грудь. Она не сразу потеряла сознание. Она услышала ещё шум множества голосов и почувствовала, как по бархатному платью стекает кровь. Боли Анна Владиславовна не ощутила.


Понимая, что кто угодно может узнать её и опасаясь приблизиться, княгиня Наталья Андреевна Ольховская издали наблюдала за похоронами. Похороны были короткие: ни гроба, ни провожающих. Двое городовых, священник и два пьяных мужичка снимающих обёрнутые в грубые мишки трупы и опускающие в заранее приготовленную яму.

Княгиня стояла в глубине кладбища, прячась за крестами, а хоронили снаружи за оградой.

Вечерело. По земле струились длинные тени, солнце пряталось в облаках, и нелегко было разглядеть и отличить одно мёртвое тело от другого. Только мелькало кадило священника и ветерок приносил привычные слова молитвы. Двое мужиков снимали с телеги тела безымянных бродяг. Один брал за плечи другой за ноги.

Вдруг произошла заминка. Мешок оказался совсем маленький. Один мужик, что-то весело крикнув другому и подняв с лёгкостью очередного мертвеца просто кинул его как куль с бельём.

Сердце Натальи Андреевны упало. В мешке был зашит карлик.

Княгиня не стала дожидаться конца похорон. Перекрестившись она быстро вышла через ворота кладбища и направилась в особняк на Конюшенной.

Собрание «Пятиугольника» было назначено на 7 часов. Княгиня Ольховская не хотела больше думать о мёртвом уродце и почти выбросила его из головы. Но после смерти карлика что-то переменилось в сердце Натальи Андреевны. Недавнее желание страсти погасли в ней, а на их месте появились совсем иные буйные жгучие желания. Будто бы какая-то часть карлика поселилась в голове и в душе княгини. Теперь она жаждала только власти, любою ценою власти. Никаких высоких идеалов не осталось в ней, никакой любви. Как болезнь переселяется из одного человека в другого, жестокость переселилась из карлика в княгиню Ольховскую, и краткие похороны за кладбищенской оградой закрепили эту жестокость.

После собрания Наталья Андреевна не спустилась вниз, как обычно, и не покинула дом. Испросив разрешения у Бурсы, княгиня сошла по лестнице и даже не постучав растворила дверь комнаты несчастного умирающего секретаря. Она застыла на пороге. Укрытый по грудь одеялом, Сергей Филиппович лежал на спине. Лицо его было бледно, тёмные губы чуть приоткрыты и слышно было свистящие тяжкое дыхание. Он был без памяти.

   — Бедный мой мальчик, — приблизившись, опустив руку на мокрый раскалённый лоб умирающего, прошептала княгиня. — Несчастный мой. Это я виновата в том, что произошло.

Вдруг секретарь вздрогнул и глаза его открылись. Глаза его были мутными, полными боли, но он ясно осознавал то, что происходило вокруг.

   — Это Вы… — прошептал секретарь. — Я умираю. Я хочу просить Вас…

   — Проси! Проси! — взволнованно отозвалась княгиня. — Проси, что хочешь!

   — Я любил Вас, Наталья Андреевна, — слова давались ему с трудом. Грудь, укрытая одеялом, вздрагивала как от боли при каждом звуке его тихого голоса. — Я прошу Вас, во имя моей любви спасите другую любовь. Спасите Анну Владиславовну! Я умоляю, не мешайте хозяину хотя бы спасти её. Не вставайте на пути у магистра…

Глаза секретаря сомкнулись голова замерла на подушке, но, судя по дыханию, он не умер, а лишь опять потерял сознание. Секретарь не слышал ответа княгини, и никто не слышал его.

   — Прости меня, друг мой Серёженька, — сказала Наталья Андреевна. — Всё, что угодно для тебя сделаю, но это вот я тебе как раз и не могу обещать. Не стану я спасать ни её, ни тебя.

Рука княгини в последний раз дотронулась до раскалённого лба умирающего, но уже следующим движением поправила сбившееся ожерелье на собственной открытой груди.

   — Ни её, ни тебя… — повторила женщина и вышла из комнаты.



Глава 3 | Крепостной шпион | Глава 5



Loading...