home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 6


Самая дальняя дорога была у помещика Мстислава Кокина. Ему до своей усадьбы нужно было по хорошей погоде со свежими лошадьми часа четыре добираться. А самое близкая у Чернобурова. Небольшое усадебка Чернобурова была почти тут же в пяти вёрстах, за холмом.

Обычно, после спектакля гости оставались ужинать и разъезжались не сразу, кто поутру, а кто и вообще через несколько дней. Погода была ясная, дорога сухая, а звёзды просто сияли на небе.

С Бурсой остались, на сей раз, Полоскальченко и Растегаев. По приказу Ивана Кузьмича ужин накрыли в саду в большой беседке. Как часто это делалось, за стол, наравне с хозяином и гостями, посадили половину борского гарема. Девушки, довольные тем, что смогли поразмяться наконец-то на свежем воздухе после закрытых душных комнат, все были веселы и покорны. Так что сад мгновенно наполнился их голосами и мелодичным смехом.

Почти каждый из новгородских помещиков имел по своему гарему. Само слово «гарем», взятое из восточной сказки, было в ту пору модно. Но, конечно, русский крепостной гарем мало чем походил на настоящий, восточный. При матушке Екатерине Алексеевне подобные вольности были лишь средством тихой сельской забавы.

Но время шло, и теперь собирание гарема стало похоже на собирание коллекции монет или улучшение своей конюшни дорогими породистыми рысаками. Каждый помещик стремился перещеголять другого по красоте своих девок, их образованию, нарядам и количеством. У каждого были свои правила. Например, Кокин не допускал до своих женщин, подобранных из крепостных девок, никого чужого. Только приятелям их показывал. Заставлял пройти через гостиную или по саду с зонтиками в руках, разодетых, расфуфыренных. И опять под замок, в женскую половину. За провинность, правда, как и прочие, бил кнутом.

Другой помещик по фамилии Ребоконь не гнушался и бабами — прикупал со стороны понемножку, и стремился не столько к качеству своей коллекции, сколько умножал её численность. В его усадьбе некоторые бабы по специальному разрешению могли иметь и мужа. Лишённый всякого вкуса Ребоконь брал широтой замысла. На Ивана Купалу он устраивал где-нибудь на озере или на реке большой женский праздник, где выставлял себя самого королём, Вакхом. Иногда не брезгую и картонной разрисованной короной, украшенной золотыми блестками, стекляшками.

Иван же Бурса весь свой гарем сориентировал на театральные представления. А после спектакля любил устраивать по хорошей летней погодке вечера на воздухе с выпивкой и бабьим турниром. Стол утопал в специально собранных лесных цветах, было зажжено более трёх сотен свечей. Не допускаемые в беседку наёмники, находясь за пределом светового круга, в тёмных аллеях парка жгли костры. Иногда звучали пистолетные выстрелы.

Бурса послал за Анной Владиславовной. Но несчастная перепуганная до смерти отвратительным спектаклем ещё не настолько оправилась, чтобы ходить.

   — Может на ручках её доставить?

Предложил шустрый Микешка, но Бурса отрицательно качнул головой:

   — Не надо. И без неё теперь хорошо.

Чем сильнее разгоралось веселье, чем громче звенела песня, тем сильнее нервничал Растегаев. Получив от Константина Эммануиловича вперёд в солидную сумму, он должен был действовать строго по намеченному плану. А план всё ускользал и ускользал от него.

Аглая, раскрасневшаяся от вина, сидела рядом с Бурсою, и в руке её сверкал, отражая свечи, серебряный кубок. Давешнее ранение никак не сказывалось на ней. Она задавала тон веселью, и это уже совсем не нравилось Михаилу Львовичу Растегаеву.

«Но как же я могу в карты проиграть в первый же вечер? — размышлял он, — когда мы вообще играть не садились. Нужно было сразу сказать: продать привёз, задорого, но продать. Чего было огород городить? Теперь как я её продам? Сегодня уж какие карты? А завтра уезжать надо. Если в назначенное время в Петербург не вернусь, плакали мои денежки, плакали. Нужно придумать что-нибудь! Идея нужна!»

   — А ты б зарезала Витьку, если б хозяин велел? — спрашивал Бурса, подливая в бокал Аглаи ещё вина. — Скажи, только правду.

   — Зарезала бы, коли барин велел, — Аглая пьяно хохотнула. — Но он же не велел.

Наконец-то сообразив, что теперь ему сделать и сразу загоревшись своей идеей, Михаил Львович растолкал девок подобрался, и присел рядом с Бурсою, склонился к нему и предложил, изображая пьяного:

   — Давай турнир сделаем. Давай с тобой, Иван Кузьмич, поспорим чья девка крепче?

   — Поспорим, — согласилась сразу Бурса. — А на что?

   — А на саму же девку. Я тут у тебя присмотрел одну, глазастая такая, Марфой зовут. Пусть они на столе среди закусок поборются, а бутылки мы уберём, — он икнул сивухою, — чтоб не побилися.

Полоскальченко, уловив суть договора, от радости так завопил, что из-за тёмных ветвей его поддержали, наверное, не меньше пяти голосов и новые выстрелы.

Растегаев и Бурса ударили по рукам, и тут же, по приказу Ивана Кузьмича, Микешка сбегал во флигель к лилипутам я привёл Марфу.

   — Эту хочешь? — Растегаев покивал. — Ну давай, давай. Только не до смерти, а то что же победитель в награду получит. Давай до первой крови, — и закричал, обращаясь ко всем сразу: — Бутылки со стола долой! Свечи долой! Все в круг!

Девки встали на небольшом расстоянии от стола у перил беседки. Подсвечники они держали в руках, и жёлтое пламя раскачивалось живым ковром по столу, отблёсткивая в серебре и оголяя недоеденного поросёнка, высвечивая уже помятые полевые цветы.

Оценив Марфу, Аглая поняла, что даже раненной в плечо легко одолеет пухленькую черноглазую эту девку. Но выбора не было — она должна была проиграть схватку. В договоре с Растегаевым Константин Эммануилович твёрдо определил срок: если теперь же вечером Аглая не перейдёт в собственность Бурсы, то Растегаев не получит своё вознаграждение, и таким образом станет опасен. Если его перестанут держать деньги, без всякого сомнения, мерзавец и тут же всё и выдаст.

Составляя план перепродажи Аглаи, Андрей Трипольский в один голос с Константином Эммануиловичем сразу забраковали обычную продажу. По бумагам Аглая так и оставалась в собственности Трипольского, и Андрей Андреевич категорически отказался изменить это положение. Настоящая перепродажа свела бы положение Аглаи к нынешнему несчастного положению Анны Покровской, т. е. сделала бы её рабой негодяя. Тогда Аглая и предложила сама: «А коль не продавать, то пусть Растегаев меня в карты злодею проиграет». Идея всем понравился.

Растегаев был известен в Петербурге за шулера, а проиграть в «Фараона» труднее, чем выиграть. Но всё пошло по другому руслу.

Михаил Львович, заинтересованный в получении своих денег, без сомнения, выполнил бы условия, но спектакль а потом весёлый ужин в беседке спутали план.

«Растегаеву просто не хватило времени. В общем, неплохо он придумал: пусть будет турнир, если уж с картами не вышло, — определила для себя Аглая, подбирая юбки и при помощи того же Михаила Львовича взбираясь на стол. — Если девка эта сейчас меня повалит, цена моя никак не упадёт, я же ранена».

Подобные поединки и турниры между девками устраивались нередко и для Марфы не были новостью. По сравнению с другими забавами, это барская прихоть была почти невинна. И если б не событие прошедшего дня, совершенно расстроившие девушку, то, может быть, драка на столе понравилось бы Марфе. Победив, можно заработать пряник, новый сарафан, а то и серебряную монетку. Но теперь Марфа не хотела драться. Ей захотелось навсегда покинуть белый флигель и с новым хозяином пуститься в другую жизнь.

«Сделаю вид, что сопротивляюсь, — решила она. — Потом упаду. Не убьёт».

Сквозь пламя свечей и сквозь ветви из-за спин девушек высовывались любопытные пьяные лица наёмников.

Уже стоя на столе против своей противницы, Марфа глянула и обомлела: между двумя англичанами она заметила в темноте острое лицо карлика. «Нельзя уступать, — подумала она. — Если окажусь побеждённой, он не простит».

По двойному хлопку ладоней Бурсы начали. Бой вышел короткий, неожиданно страшный. Женщины не вцепились, как обычно, друг другу в волосы, не завизжали, а сжав кулаки начали наносить друг другу удары. Марфа отступала между закусками. Она наклонилась и взяла нож. В ответ Аглая завладела длинным медным подсвечником с пылающей и текущей свечой.

   — Давай, давай! — вопили девки вокруг. — Давай, Марфа, коли её, коли!

Кто-то запустил яблоком из темноты. Марфа оступилась, встала ногой на поросёнка, вскрикнула и полетела на спину. Аглая прыгнула на неё сверху, занеся руку с зажжённой свечой.

Она хотела ударить медной подставкой в лоб и так рассчитать свой удар, чтобы получился он не сильным, чтобы противница смогла ещё подняться и победить. Но Аглая ошиблась.

С диким животным воплем Марфа вонзила нож в её плечо. Так вышло, что длинное лезвие попало в ещё не зажившую рану. В порыве бешенства от боли, не понимая что делает, Аглая перевернула подсвечник и нанесла свой удар.

Перекошенное лицо с ослепшим, залитым воском глазом, было так страшно, что даже всякое повидавший Бурса, отшатнулся.

Следующий удар ножа был совсем не сильным, но его хватило для того, чтобы Аглая потеряла сознание. Марфа сошла со стола, девки расступились, и она воющая и причитающая оказалась рядом со своим карликом. Через секунду оба исчезли в темноте на дорожке, ведущей во флигель.

   — Твоя взяла, — сказал Растегаев и выпил вина. — Забирай выигрыш, если она ещё конечно.

   — Жива, барин, — прошептала, с трудом приподнимаясь и также сползая со стола, Аглая.

Принесли бинты. Тут же у всех на глазах рану Аглаи обработали и перевязали заново. Усадили девушку на стул, встать она теперь не могла, но заставила себя улыбнулся и даже пригубила бокал.

   — Кремень! — в бешеном восторге, расхаживая вокруг Аглаи, кричал Бурса. — Кремень! Золото, бойцовая девка! И притом собою хороша! Любое твоё желание исполню! Говори, что хочешь?

«Смерти твоей хочу», — подумала Аглая и крикнула задорно:

   — Коли меня дворовая девка одолела, то теперь я дворянку за волосы потаскать желаю!

   — Хорошо! Хорошо! — обрадовался Бурса. — Согласен, исполню! А где же наша кошечка? — вдруг поворачиваясь, спросил он. — Почему её не вижу?

Нюрка пряталась в другом конце стола, боялась показать своё испорченное кошачьими когтями лицо. Но тотчас, как её потребовали, нагнулась к свече. Щёку девушки пересекала от края губы почти до глаза длинная ужасная царапина.

   — Тута я, барин.

   — Вот что, моя радость, — сказал Бурса. — Возьми, Нюра, пару мужиков поздоровее и пусть они мне сюда Анну Владиславовну на руках принесут. Никому кроме тебя это дело доверить не могу и вот что, пока будут нести последи, чтобы они её не уронили.

«Радуешься, подлюга! Порадуйся, порадуйся! — наблюдая всё также с бокалом в руке за удалившимися в темноту англичанами, возглавляемыми порванной девкой, злобно подумал Растегаев. — Как б ты знал, что выиграл, то, наверное, уж огорчился бы! Девка ему фехтовальщица понутру пришлась, паяц. Ну посмотрим, как ты завтра запоёшь».

Но Михаил Львович Растегаев ошибся, приписывая возбуждение Бурсы выигрышу. На самом деле Ивана Кузьмича сжигала изнутри совсем иная мысль. Он желал крови телохранителя своего, Прохора. Развлекаясь с девками и напиваясь до икоты шипучим вином, Бурса всё время прокручивал в голове варианты изощрённой казни над мужиком, пообещавший какой-то бабе убить его — хозяина.

Вскоре принесли на руках Анну Владиславовну. Она была бледна, но старалась не показать своей слабости. Перед беседкой она соскочила с рук англичан и даже легонько оттолкнула, пытавшуюся ей подсобить, девку. Вошла в беседку с поднятой головой, присела, взяла бокал.

   — Звали? — спросила она, чуть-чуть повернув голову в сторону Бурсы.

   — Звал.

Бурса опять, как перед поединком, дважды хлопну в ладоши и доложил, обращаясь к Аглае:

   — Ишь, обещал исполнить и исполню. Вот тебе дворянка. Дери за что хочешь, убей, если захочешь.

   — Сил нет за волосы таскать, — отозвалась усталая Аглая. — Пусть она мне лучше руки целует.

   — Что?!. — воскликнула Анна.

   — Целуй!

   — Целуй! Целуй! Целуй!.. — раскачиваясь вокруг с поднятыми высоко зажжёнными свечами, запричитали нараспев девки. — Целуй, целуй!

Пистолетный выстрел раздался так близко от беседки, что у всех не надолго заложило уши. Голова Анны ещё кружилась, и склонясь к тонкой сильной руке Аглаи она не сразу разобрала шёпот девушки:

   — Анна Владиславовна, — прошептала Аглая. Голос, который за общим шумом никто бы не смог уловить кроме самой Анны. — Я здесь, чтобы выручить Вас, но не получилось, видите, у меня ничего. С такой раной я только обуза. Растегаеву дядюшкой Вашим обещаны хорошие деньги, он поможет. Попробуйте без меня убежать. Вы должны сделать это не позже, чем завтра ночью. Потом поздно будет.

Иван Кузьмич поймал движение женских губ, но не уловил ни слова. Он хотел незаметно приблизиться, но в саду произошло какое-то движение, мелькнули факелы, и из темноты вынырнул Микешка. Физиономия лакея выглядела озадаченной.

   — Ну! — рявкнул Бурса. — Говори!

Микешка наклонился к Бурсе и зашептал ему в самое ухо:

   — Доложили, что на ступеньках подле бельевой нашли Зябликова. Игнатий Петрович пьян, тяжело ранен, но всё ещё жив и даже прибывает сейчас в сознании. Требует Вас, хозяин, к себе. Хочет сообщить что-то чрезвычайно важное.

Комнаты своей у гусара никогда не было, но жить в длинном холодном бараке вместе с другими наёмниками Игнатий Петрович не пожелал. Он ютился в пакгаузе. Здесь, против правил, у него были оборудованы топчаны и маленький походный столик на откидной ножке. Зябликов говорил, что это ему нравится.

   — Когда проснёшься, то запах пороха крепкий — лучше любого кофею в постелю, — объяснял он. — С чихом просыпаться — здоровью какая польза.

Лакей нашёл раненого, истекающего кровью гусара, на лестнице подле бельевой комнаты. По приказу старшего камердинера Зябликова перенесли на руках в оружейную и уложили на его топчане.

Игнатий Петрович, в основном, был без сознания, но иногда приходил в себя и материл всех кто оказывался рядом. Он беспрерывно требовал к себе хозяина. Утверждал, что открыл ужасную тайну и знает кто в доме предатель. Его перевязали, положив на раны целебную глину, дали выпить ещё водки, и гусар затих, лёжа на спине.

Когда Бурса подошёл Зябликов не двигался, хоть грудь его сильно поднималась во сне. Бурса потряс раненного за плечо, попробовал разбудить его криком, ударил палкой даже, но никакого результата не добился и сразу направился к себе.

«Как он мог узнать о том, что Прохор меня убить собирается?»

Иван Кузьмич сидел уже в своей спальне. После ужина у него сильно стучало в висках, но хмель прошёл и можно было сосредоточить внимание на главном.

«Или просто бредит спьяну гусар. Подрался с кем-нибудь на лестнице, а теперь ему во хмелю шпионы мерещатся».

Забираясь в постель, Иван Кузьмич случайно зацепил рукавом ночной рубашки шнур и отдёрнул руку. Он подумал, что нет никакой уверенности в Прохоре. Вдруг попробует сделать своё дело сразу по первому вызову.

«Если без помощников управлюсь, больше бояться будут. Глупо на своего телохранителя наёмников звать».

Он положил под подушку два заряженных французских пистолета, а под перину засунул саблю. Иван Кузьмич не хотел сразу убивать Прохора. Какое удовольствие мертвеца на дыбе крутить, но твёрдо решил управиться своими силами. Выждав ещё некоторое время, наклонился и задул свечу.

Прошёл, наверное, час. Иван Кузьмич стал уже засыпать когда со стороны послышался шорох и голос Татьяны проговорил шёпотом:

   — Я подойду с головы и накину ему на горло шнурок. А ты с другой стороны встанешь.

   — Я и сам всё сделаю, — промычал Прохор в ответ. — Иди, иди. Прошу тебя, Татьяна, иди. Не женское дело барина своего кончать.

   — Да никуда я не пойду.

   — Ну не пойдёшь, тогда встань у двери и смотри, ежели интересно тебе как я его накажу.

Бурса был совершенно уверен в надёжности оружия и стрелком он был неплохим, но при последних словах мятежного телохранителя холодный пот покрыл спину Ивана Кузьмича.

«А как промахнусь с первого выстрела?! Нет! Дурак, дурак! Чего гордиться было. Нужно было пару мужиков за портьерой поставить тайно. Или хотя бы карлу под кроватью скрыть. Не буду тянуть! В голову надо целиться или в сердце, а то ведь он и раненный меня на куски разорвёт».

Рука Ивана Бурсы скользнула неслышно под подушку, и пальцы сжались на рукоятке заряженного пистолета. В комнате было темно. Лунный свет пробивался только в узкую щель между занавесями и острым лучом висел в воздухе. В головах у постели скрипнули доски, и в тот же миг Бурса увидел в острие лунного луча лицо своего телохранителя.

От грохота выстрела заложило уши. Бурса схватил из-под подушки другой пистолет и, выпрыгнув из постели, также разрядил его в Прохора. Потом развернулся, срывая с окна занавески.

Татьяна стояла возле постели и в руках девушки был длинный шнурок.

   — Убить меня хотели?! — крикнул Иван Кузьмич, оскалившись гнилыми зубами. — Иди сюда, — поманил он пальцем Татьяну. — Иди, посмотри, может жив ещё.

Грохот выстрелов мгновенно перебудил весь дом. Из коридоров уже слышались голоса слуг шаги.

Татьяна бросила шнурок и встала на колени подле Прохора. Бурса медленно вытянул из-под перины саблю, и также медленно размахнулся. Он вложил всю силу в это движение и с одного удара рассёк тело девушки, склонившейся над своим женихом.

   — Барин! Барин! — как безумный кричал Микеша, ворвавшись в комнату.

Микеша упал на колени и пытался сослепу и со страху целовать ноги Бурсы. В дверях скопилась и другая прислуга. Лакеи в исподнем зачем-то натягивали на плешивые головы парики, бабы ступали босыми ногами, кто-то запалил большой ручной фонарь.

   — Уйди! — Бурса отпихнул Микешку. — Видишь, убить меня хотели, да не смогли!

Одевшись в халат, Иван Кузьмич взял фонарь и освещая дорогу прошёл через весь дом и, растворив двери в оружейную, замер на пороге.

   — Ты жив ещё? — спросил Бурса громко. — Отвечай коли жив! Ты мне сказать что хотел, звал?

Зябликов сильно всхрапнул в полутьме. Голос гусара прозвучал необычайно слабо, но ясно:

   — Убить Вас хотят, Иван Кузьмич, шпион в доме.

   — Знаю. Не убили уже. — сообщил Бурса. — Хотя попытка такая была. Прошка, телохранитель мой на бабьи уговоры поддался.

В свете фонаря Зябликов, сидящий на своих нарах, выглядел бледным, глаза навыкате, рот перекошенный, мокрый. Гусар отрицательно качал головой.

   — Не он.

   — Тогда кто? Что за шпион?

Бурса присел рядом с раненым.

   — Да девка эта… — Зябликов смачно сплюнул на пол. — Та, что Растегаев привёз. Аглашка. Подсадная она. С Виктором шашни крутит. Я хотел сразу доложить. Подранил он меня. Убить наверное хотел.

   — Жаль, что не убил, — поднимаюсь на ноги, сказал Бурса. — Виктор, говоришь. Странно. Не верю я тебе! Не мог Витька меня предать! Мы с ним крепче, чем с другими повязаны, я в него душу свою вложил и он одному мне служит!

Шёпот Аглаи так и стоял в ушах Анна Владиславовны. Анна ещё долго ощущала твёрдую руку девушки возле своих губ, горячее дыхание раненной. Она запомнила каждое слово. Теперь, лёжа в своей комнате на постели Анна Владиславовна никак не могла заснуть, лежала на спине и думала: «Коли Константин Эммануилович Растегаеву денег обещал, то, конечно, он поможет мне бежать. Негодяй он, но за деньги всё сделает. Бежать не позднее завтрашнего вечера! Бежать, иначе пойдёт дождь и дороги размоет! Бежать! Но как же я брошу теперь Аглаю!?. Она ранена, она сюда в медвежью упасть за мной полезла, а я её оставлю!?. Но она же сама просила. Никто же не знает, что Аглая засланная. Если я убегу, кто на неё подумает?»

Размышления Анны прервали какие-то выстрелы. В ночной тиши грохнул пистолет, потом ещё один. Стреляли не на улице, стреляли внутри, в доме. Судя по звуку, в той его части, где располагалась спальня Бурсы. Девушка поднялась и подошла к запертой двери, прислушалась. За дверями отделённые голоса, шаги, плачь.

«Не могу я без неё бежать, — опускаясь обратно на постель определила для себя Анна. — Подлость это неслыханная. Потерплю до зимы. Рана Аглаи заживёт, тогда и убежим вместе».

Аглая, размещённая Бурсою в другом крыле здания, в комнатке рядом с помещениями гарема, в отличие от Анны, заснула сразу — вино и рана сделали своё дело. Когда же в доме поднялся шум, девушка, с трудом очнувшись от забытья, попытался встать, но у неё ничего не получилось.

«Жар у меня, — поняла Аглая, — жар. Не убежать мне, не убежать! Но хоть бы Анна Владиславовна меня послушала, а то всё бестолку выйдет, напрасная жертва».

Мысль её сбилась и сама собой перешла на Виктора.

«Хорошо, если мы гусара убили, а коли нет, очнётся, донесёт, тогда и мне и Виктору конец. Здесь слово хозяина — закон. На кого можно положиться?.. На себя только».

Лёжа в полубреду Аглая вдруг поняла, что не только на себя может рассчитывать — в усадьбе была ещё сила, способный поддержать побег. Аглая припомнила, как ещё во Франции в одной из длинных ночей, когда они сидели с Виктором около костра, ожидая атаки вандейцев, он рассказал о карликах. Тогда-то она и узнала о русских компрачикосах. Виктор рассказал о жутковатом католическом монастыре на Северном море, где он, по поручению Ивана Бурсы, разыскивал одну рукопись в библиотеке отцов иезуитов. Рукописи Виктор не нашёл, но зато привёз в усадьбу хозяина трёх карликов. Виктор сам занимался воспитанием лилипутов, и маленькие убийцы были преданны вовсе не Ивану Бурсе, как все здесь думали, они были преданны вытащившему их из пожарища Виктору.

«Но какой прок в этом? На что я хочу надеяться? Чем нам помогут эти маленькие уроды-убийцы? Виктор, конечно, любит меня, но если уж предал раз, предаст и второй. Не пойдёт он против хозяина. Скорее меня в жертву отдаст. А если пойдёт — два уродца сатанинских, какая от них помощь? Что они могут? Остальные-то, точно звери бешеные, за хозяина нас в куски разорвут, всех троих, как только пронюхают в чём дело».

Жар одолевал Аглаю, и мысль её терялась.

«Не станет он, не станет. Не пойдёт против воли барина. Он Бурсе предан больше, наверное, чем лилипуты ему самому преданны.

Не спала и Марфа, запертая в своём кукольном домике вместе с лилипутом. Ослеплённая на один глаз, грызла подушку и еле слышно постанывала. Всё время трогала пальцем то место где раньше находился глаз, из второго её глаза текли слёзы. В ту ночь она думала, почему-то, вовсе не о своём горе. Марфа мысленно уносилась вперёд, туда где должна была быть свадьба её брата Прохора с Татьяной, и это её немного успокаивало, снимало жгучую боль.


Чан с целебную глиной стоял в соседней каморке и утро, как и всякое утро Ивана Бурсы, началось с того, что Нюрка втащила чан в спальню, разбавила глину водой. Иван Кузьмич накинул на себя халат и перебрался из постели в кресло. Нюрка, как он любил, наряженная в сарафан, в туфлях на квадратных каблуках, присев перед хозяином, стала массировать его колени, втирать глину. Бурса морщился от боли и сопел. Шрамы на лице девки были так сильно припудрены, что почти не видно их.

   — Эт чтож ночью крик был? — осторожно спрашиваю Нюрка. — Пороли кого? Я слышала выстрел или мне, быть может, приснилось, барин?

   — Болтаешь много, приснилось… — сказал Бурса. — Не приснилось. Прошка-телохранитель со своей невестой ночью меня убить хотели.

   — И как же Вы? — улыбаясь и продолжая втирать целебную глину, промурлыкала Нюрка, — как же Вы, барин?

   — А вона.

Бурса поднял ногу и указал носком своей туфли в середину комнаты. Нюрка посмотрела туда и не удержалась от короткого визга, закрыла себе рот грязной ладошкой.

Прямо посередине комнаты на ковре засохло огромное бурое пятно.

   — Казнить их будете? — спросила она.

   — Таньку я случайно до смерти убил, — недовольно фыркнул Бурса, — не рассчитал и зарубил с одного удара. А Прохора сегодня публично казнить станем.

Он поймал в руку подбородок Нюрки, повернул её голову и сжал.

   — Нравится тебе когда здоровых мужиков казнят?

Нюрка хотела сказать, что Таньку ей вовсе не жалко. Дрянь была девка, хоть и белолицая, но слишком тощая, но рука сжимала подбородок девки так крепко, что Нюрка не смогла разжать зубы. Только промычал что-то ответ.

Ещё ночью Бурса разбудил палача и велел приготовить всё к экзекуции.

Прохора оттащили в подвал — одна пуля застряла у телохранителя в плече, другая только чиркнула по локтю. Чтобы не истёк кровью его перевязали.

По правилам палач должен был не только приготовить свои инструменты, а перед рассветом спуститься к приговорённому и подробно обсудить с ним все детали.

Публичным казням, также как и многие другие помещики, Иван Бурса предавал особенный смысл, и для палача имели значения не только физическое состояние жертвы, а также и общее настроение и желание, например. Узнав, что приговорённый может не выдержать пытки и умереть в первую же минуту, палач был обязан смягчить, и тем самым растянуть казнь, а узнав, что приговорённый хочет перед смертью публично оскорбить барина, позаботиться о том, чтобы несчастному завязали рот. Если приговаривали женщину, палач ещё до восхода солнца овладевал ею, и, если это происходило полюбовно, казнь выглядела наиболее эффектно.

Тяжёлая дверь отворилась, и палач по кличке Кнут, получивший прозвище свой за то, что мог двумя ударами хлыста убить человека, оказался в воняющей полутьме. Прохор сидел на земляном полу, на руках у бывшего телохранителях лежала мёртвая его невеста. По распоряжению того же Бурсы тело Татьяны заперли вместе с приговорённым. Грубые пальцы Прохора нежно притрагивались к окровавленным женским волосам, и он нашёптывал что-то.

Кнут прислушался и уловил слова:

   — Спи, солнце моё, — шептал Прохор, — скоро и я так засну. Ничего, что мы с тобой не венчаны, в раю мы вместе с тобой будем. Может тебе только придётся меня чуть-чуть обождать там среди чистого сада покуда в геенне огненной наказание терпеть буду за грехи мои. Но потом-то вместе, вместе во веки веков.

   — Ты умом двинулся, Прохор, — спросил Кнут, присаживаясь на скамеечку рядом. — Она же не слышит, мёртвая она.

   — Знаю, что мёртвая, — глаза Прохора блеснули в темноте, они были полны слёз, — но я чую, душа её рядом. Слышит она слышит. А ты что пришёл? — Прохор утёр рукавом глаза. — Казнить меня завтра будешь?

   — Да уж придётся тебя казнить, — отозвался Кнут. — Барин велел тебя публично пытать. Так что, вот скажи лучше: ты как, сможешь долго выдержать или рана не позволяет?

Опустив голову мёртвой Татьяны, Прохор положил её осторожно на пол, а сам поднялся на ноги. Потолок в подвале был совсем низкий, и он упёрся в него затылком.

   — Федька бы не одобрил, — сказал Прохор и перекрестился. — Ты вообще-то брата своего Фёдора помнишь? Помнишь, как я ему две буквы на лбу выжигал? Было написано «вор», а я расстарался и получилось «не вор».

   — Оставь ты это, — попросил Кнут и в голосе палача промелькнула нехорошая слабая нотка. — Убили Фёдора в Петербурге, нет его, и глупость ты говоришь! Он сам тебя за такое дело засёк бы, глупость говоришь!

   — Просьба у меня, — сказал Прохор, глядя сверху вниз на своего палача. — Если можешь, пытай меня посильнее, от души. Покаяться-то не дадут, поэтому хочу в самой ст

   — Это зачем тебе?

   — А может смилостивится Бог, — сквозь новые слёзы прошептала Прохор, — может простит меня за прегрешения-то мои, может даст нам соединиться с Татьяной сразу, без долгого ожидания в геенне-то огненной.

После смерти своего брата Фёдора, Кнут, и до того не имевший никакого сострадания к жертвам, вовсе утратил человеческие чувства. Но теперь в тёмном подвале, сидя на скамеечке перед приятелем своим Прохором, Кнут чуть и сам не заплакал. Заныло сердце палача в тоске, заболело.

   — Обещаю, — сказал он суровым голосом. — Буду так пытать тебя, что… Как никого ещё не пытал. Так, что хуже геенны покажется.


Было ясное и свежее утро. Иван Кузьмич Бурса, оттолкнув девку натирающую больное колено, подошёл к окну. Он увидел, что мужики уже сладили посреди двора большую деревянную раму, и приспосабливают теперь металлические части и верёвки.

Специально для барина вынести большое мягкое кресло, рядом поставили ещё несколько кресел для гостей. Из окна Анне Владиславовне всё хорошо было видно. Комкая в пальцах край занавеси и кусая рот, она пыталась понять механизм казни и не могла. Конструкция частично напоминала дыбу, частично две спаренные небольшие виселицы, но в целом ни на что не была похожа.

«Это представление, выходит, похлеще вчерашнего. Пытать будут кого-то, — думала Анна. — Хотя, может, и казнить. Но кого? Вчера ни слова не сказали про казнь. Может теперь Аглаю казнят? — сердце её упало в груди. — Может это для неё помост, а может и для меня?»

Долго Анна Владиславовна била сперва кулачком потом ногой в дверь, но никакого результата. Обе её горничные пропали. Только утомившись и присев на кровати, она услышала, как двери с той стороны кто-то приблизился.

   — Я хочу завтракать, — капризно проговорила Анна. — Где мои служанки? Мне трудно самой одеваться.

Никто не отозвался. Человек стоял по ту сторону двери и молчал выжидая.

   — Ну хоть откройте, коли пришли, — крикнула обиженным голосом Анна. — Зачем топчитесь?

   — У меня нет ключа, — послышался голос Растегаева, — но коли будет надо я дверь, конечно, сломаю.

   — А почему молчали? — Анна присела и выглянула в замочную скважину.

Михаил Львович Растегаев переминался с ноги на ногу. Перед глазом Анны Владиславовны дёргались полы его фиолетового камзола, а больше ничего не было видно.

   — В общем так, — сказал из Растегаев, — если Вы согласны теперь же со мной бежать, я ломаю двери. Если нет — просто поворачиваюсь и ухожу.

   — Вы думаете получится убежать?

   — Все шансы наши. Намечается экзекуция, все экзекуцией увлечены. Коляску и свежих лошадей я приготовил, они в парке. Ну так что, Анна Владиславовна, бежим-те со мною? Ежели бежать — через три дня будете дома, в Петербурге.

Минуту Анна подумала и сказала неуверенно:

   — После. Давайте немного после. Мне хотелось бы узнать: кого здесь казнить собираются.

   — Телохранителя Бурсы, Прохора, — отозвался Растегаев. — Ну так Вы бежите?

   — Бегу, — сказала Анна, — но только мы возьмём с собой Аглаю Ивановну, иначе, уезжайте один.

   — Как угодно, — голос Михаила Львовича показался Анне раздосадованным. — Хотите оставаться оставайтесь, а что касается Аглаи Ивановны, это, извиняюсь, никак. Жар у неё, серьёзная рана. Нам с такой обузой от погони не оторваться. Да и проиграл я её вчера в турнире, так что, не хотите ехать, пишите записку дядюшке своему, Константину Эммануиловичу, а я её передам.

Анна услышала шорох, опустила глаза и не смогла сдержать улыбки. Прямо возле её туфли выполз, подсунутый под дверь Растегаевым, чистый бумажный листок. Потом Михаил Львович протолкнул в замочную скважину маленький металлический карандашик. Карандаш покатился по полу.

   — Много ли вам заплатят за эту записку? — пристроившись у стола, спрашивала Анна. Рука её с карандашиком быстро бежала по листку. — Не слышу ответа.

   — Нисколько не заплатит, ежели Вы письмо сию минуту под дверь не сунете, — отозвался Растегаев.

   — Это почему же? — складывая листок и наклоняясь к щели, спросила Анна.

   — Потому, что я, Анна Владиславовна, ещё жить хочу и ухожу. Каждая минута промедления теперь опасна, — он выдернул листок и спрятал в карман. — Благодарю, надеюсь, ещё увидимся.

Его шаги быстро удалились по коридору. Анна вздохнула тяжело и подошла опять к окну. Когда она выглянула наружу вся весёлость девушки моментально пропала.

За то время что она разговаривала с Растегаевым и писала записку, к раме уже успели привязать осуждённого. Толпа, состоящая из дворовых и наёмников, окружала эшафот со всех сторон, правда на приличном расстоянии, а в креслах сидели гости.

Обычно, во время подобных публичных расправ, место Виктора было сзади, прямо за креслом хозяина. Бурса делился с ним своими впечатлениями и в обязанность Виктора входило найти к происходящему какую-нибудь красочную аналогию из времени французской революции и с юмором преподнести.

Но на сей раз, по приказу Ивана Кузьмича для Виктора поставили по левую руку от большого кресла отдельный низенький стульчик, так что он оказался сидящим, как собака в ногах хозяина. По правую руку от Бурсы установили ещё два кресла — одно для Полоскальченко, другое для Растегаева — но палач уже ждал сигнала начинать, а эти кресла всё ещё пустовали.

   — Ну где же их черти таскают? — ни к кому специально не обращаясь, спросил Бурса. — Начинать пора.

   — Да, лучше бы начинать и не дожидаться, — отозвался Виктор.

Даже из окна Анна Владиславовна видела смертельную его бледность и настороженность в каждом движении.

   — Полоскальченко с лакеем, помните, вчера вечером подрался? Примочки свинцовые ставит не хочет выходить. А Растегаев, наверное, спать завалился снова. Давайте начинать.

   — Твоя правда. Нечего дожидаться, — Бурса поднял руку с белым шёлковым платочком. — Давай!

Платочек в полной руке хозяина опустился, толпа, собравшаяся вокруг места казни вздохнула. Бурсы ощутил боль в колене и подумал: «Не дотёрла, девка, или, может, дождь теперь будет, — он глянул на небо. Небо было совершенно чисто. — Значит, не дотёрла».

В тот момент, когда платочек опустился, и Кнут стал притягивать обнажённое тело Прохора ремнями к деревянной конструкции, Анна Владиславовна смотрела совсем в другую сторону. Только ей из окна, сверху, была видна небольшая, запряжённая тройкой белых лошадей, коляска, выскочившая откуда-то из глубины сада. Растегаев не взял с собой даже кучера сам орудовал плетью. Никто не обратил внимание на его бегство.

«Вот и всё, — подумала Анна, — теперь мне помочь вовсе некому. Теперь вместо меня в Петербург приедет только письмо. Но не могла же я Аглаю Ивановну бросить! — пальцы её сильно смяли край занавески. — Нет не могла. Это было бы совсем подло».

Прочно укрепив свою жертву, Кнут взялся за дело. Незаметным для зрителей движением он надрезал в нескольких местах кожу на ногах и животе Прохора, так, чтобы безопасно но обильно хлестала кровь и попросил, склонившись к самому лицу своей жертвы:

Но Кнут не слышал его. Перед глазами палача, перед внутренним взором против воли вставала физиономия младшего брата Фёдора, и вспоминалось, также против воли, как они вместе с Прохором дополнили клеймо так, что выходило, мол, клеймён был Федька по ошибке и ошибку теперь исправили. Также незаметно Кнут разрезал кожу на груди своей жертвы и на руках.

   — Кричи шибче, — повторил он, — больно не будет, памятью брата клянусь.

Анна Владиславовна заставила себя смотреть. Она хотела привыкнуть к ужасной картине, но спазмы подкатывались к горлу. Минута проходила за минутой. Казнь явно затягивалась. Кровь из распятого изрезанного тела лилась рекой, но ни вздоха, ни вопля — ничего.

   — Чего же он не орёт-то, — спросил Бурса, почему-то обращаясь к Виктору. — Язык у него чтоль уж вырван? Так ежели язык вырван, должна мычать.

Он поднялся из своего кресла, в колене кольнуло. Бурса поднял руку, призывая собравшуюся толпу к тишине, и крикнул, обращаюсь к палачу:

   — Почему он орёт? Наверное, не больно ему. Заставь орать!

Из своего окна Анна Владиславовна увидела, как открылась дверца белого флигеля, где жили карлики, и оттуда выбежала служанка её Марфа, сестра Прохора. Марфа растолкала толпу, глянула на окровавленное тело брата и спросила в наступившей тишине:

   — Татьяна-то где, Проша, Татьяна твоя где?

Голос Прохора на этот раз был ясен для всех:

   — Зарубил Татьяну Иван Кузьмич. Умерла она.

Кровь ударила в голову Марфы. Обезображенное лицо побагровело, девушка вспрыгнула на помост и схватила руку палача с длинным металлическим прутом. Кнут удивлённо обернулся и застыл.

   — Погоди, — попросила Марфа, — минуточку погоди.

Соскочила с помоста, и опять растолкав толпу, кинулась к ногам Бурсы.

   — Батюшка! — взвыла она, — пощади его, батюшка! Меня убей, брата моего пощади!

Потому как бочком приблизился к креслу Микеша, потому как он наклонился и зашептал что-то в самое ухо Бурсы, Анна Владиславовна догадалась: проклятый лакей принёс весть о бегстве Растегаева.

«Ох как же ты не вовремя, — подумала Анна, — не вовремя! Не нужно бы сейчас зверя-то дразнить».

   — Пощади! Пощади его, батюшка! — не унималась Марфа. — Пощади его! — Вопила она во всё горло. Она подала и билась головой о сухую землю. — Пощади!

   — Катать её! — оттолкнув от себя Микешку, приказал Бурса. — Катать!

Анна Владиславовна не отошла от окна, не отвернулась, но глаза её сами собою от ужаса зажмурились.

   — Бабы, кому сказал! — услышала она голос негодяя. — Катать её!

Но произошло нечто неожиданное странное. Вдруг стало совсем тихо, и был слышен шорох отступающей толпы. Анна осторожно приоткрыла глаза. Кнут сошёл с эшафота и, развернувшись, медленными шагами приближался к Бурсе. В руке у палача посверкивал на солнце всё тот же металлический длинный прут. Бурса сделал еле заметный короткий знак рукой — грохнул выстрел и палач замер, раскачиваясь. Пуля попала ему точно в сердце.

Секунду уж мёртвый Кнут стоял посреди двора, потом упал. Пистолет в руке Виктора ещё дымился, когда Бурса вскочил из своего кресла.

   — Катать! — завизжал он истошно. — Катать её!

Сразу, наверное, с полтора десятка орущих баб кинулись на Марфу. Девушку отволокли немного от кресла хозяина. Её драли за волосы, били ногами, плетьми, пинали в лицо, а захлёбывающаяся кровью Марфа всё стонала и стонала одно:

   — Пощади! Пощади его, батюшка, пощади!

Потому её бросили к начищенным сапогах хозяина окровавленную, неподвижную.

   — Лучше б нам в дом вернуться, — сказал Виктор, за плечо тронув Бурсу.

   — Зачем это в дом? — удивился тот. — Разве мы закончили?

Виктор показал — над телом Кнута склонялся карлик Альфред. Карлик прикладывал ухо к его груди. По выражению лица карлика ничего нельзя было определить: толи он в ярости, толи совершенно спокоен.

   — Я полагаю, Альфред хочет Вас убить, — сказал Виктор, — я не смогу этому помешать.

   — Ты один у меня что ли? — огрызнулся Бурса, призывая резкими движениями к себе всех находящихся в поле зрения наёмников. — Ребята, подойдите-ка сюда! Сюда, сюда ко мне!

Чёрные неподвижные глаза карлика и напугали Анну и вселили в неё надежду: «Не уж-то убьёт негодяя? — мелькнуло в голове девушки. — Не уж-то конец нашим мучениям».

Среди подошедших наёмников было несколько англичан. Не замечая никакой угрозы, они встали вокруг кресла. Виктор же развернулся и, несмотря на крик Бурсы, быстрым шагом исчез за домом.

«Куда это он? Зачем? Неужели он лилипута пожалел? — удивилась Анна. — Странно».

   — Альфред, — сладким голосом сказал Бурса, когда карлик, покачиваясь на кривых ножках и смешно ступая, направился в его сторону. — Альфредушка, ты не обижайся, я тебе другую девку подарю. А, хочешь, двух?

Карлик подслушано, как китайский болванчик закивал, Бурса улыбнулся. Рука карлика мелькнула в воздухе и один из наёмников повалился на Ивана Кузьмича — в груди англичанина торчал короткий тяжёлый нож.

   — Хватай его! Бей! — отталкивая мертвеца и пачкая ладони в чужой крови, взвизгнул Бурса.

Но не так-то просто было схватить коротышку. Тот упал на бок и, перекатившись через голову, оказался с другой стороны. Ещё один брошенный нож угодил точно в цель.

Бурса поднялся и медленно стал отступать. Четверо наёмников с обнажёнными клинками встали на защиту хозяина. Прозвучали один за другим несколько выстрелов. Но и пулей было невозможно попасть в перемещающуюся всё время маленькую мишень.

«Убей, убей его, Альфред, — шептала в истерике Анна. — Убей его!»

Марфа была жива. Бабы не столько изувечили её сколько изобразили зверскую экзекуцию. Она только лишилась на какое-то время сознания, а теперь очнулась.

Наёмники, отвлечённые неуязвимым карликом, не обратили на Марфу внимания. С трудом поднявшись, она дотащилась до плахи и стала один за другим снимать оковы, сперва с рук своего брата, а потом с ног.

   — Не надо, — прошептал Прохор, когда к нему склонилось изуродованное лицо сестры. — Пусть убьют лучше. Я всё равно жить не стану…

Его следующие слова утонули за грохотом нескольких ружей. Но и на этот раз Альфреду удалось ускользнуть от свинца, только одна из пуль задела маленькое плечо, даже крови на тёмно-красном почти игрушечном кафтане видно не было. Опрокинув ударом короткого клинка ещё двух наёмников, Альфред подступил вплотную к Бурсе и замер.

   — Барин! — заорал преданный Микеша и, не раздумывая ни одного мгновения, кинулся на карлика.

Тот даже не воспользовался кинжалом — короткий удар и хилое тело барского шута перевернулось в воздухе, шлёпнулось о землю, наверное, в двух саженях позади толпы наёмников.

Иван Кузьмич смотрел в чёрные жуткие глаза лилипута как можно смотреть в глаза собственной смерти — ни улыбки, ни ненависти, нечего в этих глазах только покой.

   — Пощади.

Карлик покивал головой. Клинок в маленькой ручке отодвинулся немножко назад.

Анна Владиславовна затаила дыхание. Толпа, собравшаяся вокруг дома замерла. Но в следующую секунду всё разрешилось иначе, чем должно было случиться.

Голова карлика смешно дёрнулась вбок, ручка с оружием замерла и опустилась. Лилипут издал несколько жалких горловых звуков, напоминающих плач котёнка, и присел на корточки. Никто не понял причину этой моментальной разительной перемены. Никто даже не заметил Виктора, появившегося со стороны дома. В руке Виктора был зажжённый факел, и он чертил этим зажжённым факелом в воздухе крест. Один из наёмников, воспользовавшись заминкой, подскочил сзади и разрядил двуствольный пистолет прямо в спину Альфреда.

Полчаса спустя, просидев какое-то время один в столовой, Бурса приказал притащить к нему тело карлика.

Подошёл Полоскальченко — он только что узнал о происшедшем из рассказов слуг — и теперь присоединился к Ивану Кузьмичу.

   — Охота посмотреть, — говорил он. — Я живых-то их опасаюсь, руками потрогать страшно, а любопытство-то как язва, зреет.

Полоскальченко прикрывал ладонью большой, на пол лица, синяк. Он был совершенно пьян.

   — Как тебе удалось его остановить? — спросил Бурса у вошедшего в столовую Виктора.

   — В монастыре, где он вырос, отцы иезуиты таким способом заставляли малышей молиться, — бесчувственным серым голосом объяснил тот. — Когда вам в следующий раз потребуется остановить маленького убийцу, нужно чертить в воздухе крест зажжённым факелом. Более ничего не требуется. И вообще, Вы напрасно его убили. После факельного креста Альфред стал бы послушен и покорен как ягнёнок.

Притащили и бросили посреди зала маленькое тело. Бурса потребовал снять с лилипута одежду. Занялись этим, крестясь и шепча заговоры, две бабы — преданная Нюрка и ещё одна обученная девка Наташка.

   — Тут письмо какое-то, барин, — сказала Нюрка, расстёгивая на карлике красный кафтан. — Нужно Вам?

   — Дай-ка сюда.

Бурса протянул руку. Виктор не смотрел в их сторону, но сразу понял, что за письмо было спрятано под одеждой карлика. После разговора с Аглаей он хватился, что они потеряли бумагу, воротился тут же, но кроме мелькнувшей юбки Марфы ничего не увидел.

Иван Бурса развернул листок и долго читал, шевеля губами. В зале всё это время царила тишина, все ожидали что скажет Иван Кузьмич, но он ничего не сказал. Даже не повернулся к Виктору. Он взял палку и, приступив к обнажённому скрюченному тельцу, лежащему среди столовой, перевернул его концом палки. Мёртвый карлик чем-то напоминал цыплёнка.

   — А как с Прохором и сестрой его поступить? — спросил кто-то из наёмников, также просочившихся в зал. — Освободила она братца-то своего.

   — Пусть живут. Оба пусть живут, — сказал Бурса. — Коли уж смерть их пощадила, то не могу я второй раз их казнить — грех.

Отбросив палку, он всё-таки глянул на Виктора. В глазах Ивана Кузьмича светились жёлтые безумные огоньки.

   — Умён, — сказал Бурса весело, — догадлив шельмец. Не зря в двух университетах обучался, — и добавил язвительно: — А письмецо это мы, пожалуй, теперь же в Петербург отправим. Думаю я, польза от этого может получиться.

Он подмигнул от удовольствия.

   — Только адресата заменим на другого. Как думаешь, Витька, получится польза от твоего письмеца?

Во дворе уж никого не было. Мужики лениво разбирали эшафот, а Анна Владиславовна всё ещё стояла подле окна — её будто бы хватил паралич.

«Бог против нас, — думала она. — Бог не желает нам помочь».

С тоской она смотрела на дорогу. Вдалеке поднималось облачко пыли. Это гнал во весь опор своих лошадей Михаил Львович Растегаев — единственный ускользнувший из лап негодяя.


Глава 5 | Крепостной шпион | Глава 7



Loading...