home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 3


Обычные собрания тайного общества происходили в особняке Константина Эммануиловича на Конюшенной улице каждый последний четверг месяца. Несколько лет назад, потерявший связь с «Пятиугольником», Пашкевич был удивлён, что правила почти не переменились. Как раз был четверг. Полковник, не сумевший ещё окончательно справиться с головокружением, пытался понять: какой же должен быть предлог? что он скажет? как объяснит своё появление? как он ворвётся в этот закрытый перед ним дом? Только теперь в закрытой коляске, раскачиваясь на скрипучих рессорах над мощёной мостовой, прислушиваясь к монотонному звуку дождя, Генрих понял, что получил лишь некоторые ответы на свои вопросы и поставил себя перед ещё более неразрешимой задачей.

Если ещё недавно в его душе были только страсть и желание казнить себя, то теперь он хотел казнить преступников, поглумившихся над Анной Владиславовной, казнить любой ценой. От постоянного тяжкого похмелья, от невозможности до конца понять происходящее, просто раскалывалась голова.

Аглая была рядом. Лицо девушки скрывала чёрная вуаль, под вуалью угадывалась улыбка.

«Как же всё-таки умеет преображаться эта простая крепостная девчонка, — размышлял полковник, — или не крепостная? Что я знаю, собственно, о ней?»

Вопросы мучили Генриха как уколы чужой опытной шпаги. «Если Иван Кузьмич сводный брат Константина Эммануиловича, то почему Анна не воспользовалась этим? Почему она вообще отказалась вернуться в столицу, родив ребёнка?»

Мысли бились одна за другой в голове полковника, путались. «Трипольский. Ведь он не входил в Общество, по крайней мере, в те годы, когда членом Общества был я сам. А Бурса? Почему он даже не пытался выручить из беды свою приёмную дочь? Почему?»

Приехали.

Генрих был почти в обмороке, когда коляска остановилась. Аглая первая соскочила на мостовую и протянула руку, чтобы поддержать полковника.

   — Пойдёмте скорее. Смотрите, здесь все окна горят.

И действительно, окна особняка были ярко освещены, все четыре этажа. Долетела до слуха приглушённая музыка.

«Приём у него что ли? — подумал Генрих. — Даже лучше, если приём. Как-нибудь удастся проскочить без объявления. Главное внутрь войти, в дом, там-то я до него доберусь».

В центральной зале, куда они неожиданно легко попали, было шумно и тесно. Впервые в этом доме Генрих увидел множество дам. Раньше он встречал здесь только членов Общества. Он помнил, что магистр общества «Пятиугольник» генерал в отставке Константин Эммануилович Бурса, жил очень уединённо и никаких приёмов не устраивал.

Среди собравшихся Генрих Пашкевич обнаружил немало старых петербургских знакомых и вскоре, потеряв Аглаю, не без удовольствия окунулся в свежие новости. Он отвешивал направо и налево свой известный резковатый поклон, и с дозволенным только ему грубоватым юмором, поддерживал пустой разговор. Уже через час он почувствовал себя просто хорошо. Он даже не понял сначала, не поверил своим глазам, когда окинув взглядом собравшихся, вдруг ощутил сильный укол в сердце. Он посмотрел внимательнее. Второй, третий раз — никакой ошибки. У противоположной стены, слева от клавесина, стояла княгиня Наталья Андреевна и рядом с ней была Аглая. Аглая с томной улыбкой что-то рассказывала, а княгиня слушала, изредка кивком подтверждая услышанное.

Княгиня Ольховская была любовницей Генриха. Не долго это продолжалось, наверное, один только месяц, и навсегда покинув Петербург, он почему-то решил, что Наталья Андреевна умерла. Пашкевича поразило хищное выражение глаз, скрытое за галантной улыбкой Аглаи. Не один день он провёл вынужденно вместе с этой девушкой. Они пережили вместе настоящую боевую схватку и потерю ребёнка и бегство Анны, но никогда ещё Пашкевич не видел у Аглаи подобных глаз. В глазах девушки ясно прочитывалась жажда убийства.

Заметив Пашкевича, княгиня Ольховская кивнула издалека. Заиграла музыка. Выстроившиеся для танцев пары закрыли от полковника и Наталью Андреевну и Аглаю.

   — Генрих? Вот не ожидал, не ожидал. Но я рад.

Полковник оглянулся. Рядом с ним стоял Константин Эммануилович.

Бурса не изменился за прошедшие годы, только виски сильнее поседели, и, может быть, он выглядел несколько старше.

   — Давно ты в столице? — спросил Бурса.

Полковник кивнул, отступил на шаг и после нескольких фраз, обязательных по этикету, спросил:

   — Ваше превосходительство, Константин Эммануилович, не могли бы Вы ответить мне на несколько вопросов?

   — Слушаю, слушаю, мой друг, — Бурса чуть-чуть краешками губ улыбнулся. — Мы столько времени не виделись, конечно, у тебя накопилось много вопросов.

   — Я спрошу прямо, можно?

Бурса кивнул.

   — Мне очень хотелось бы искупить свою вину и снова вступить в Общество. Хотелось бы вернуться, насколько это возможно?

   — Увы, существуют правила. Правила жёсткие и Вы, Генрих, знакомы с ними. Раз покинув «Пятиугольник», человек покидает его всегда. Кстати, если Вас это утешит, Вы единственный, — Бурса понизил голос, — единственный из ушедших, сохранивших жизнь, — он сделал паузу. — Но дом мой всегда открыт для Вас, Генрих, имейте это в виду.

   — Вы меня утешили, — съязвил Пашкевич, пытаюсь пробиться взглядом сквозь танцующие пары и разглядеть Аглаю. Его слишком обеспокоило выражение лица девушки. — Но, конечно, я помню правила. Взгляните-ка…

Полковник вынул из кармана и протянул на ладони серебряный пятиугольник, подобранный в снегу после драки в усадьбе Трипольское. Бурса вопросительно посмотрел.

   — Мне казалось, что я своей рукою снял с Вас знак.

   — Вы верно помните, Ваше превосходительство, но этот знак принадлежит не мне. Он принадлежал одному из людей Вашего сводного брата Ивана Кузьмича, а, возможно, ему самому, и мне хотелось бы спросить, неужели за эти годы организация полностью изменила своим идеалам и поддерживает подобных негодяев?

   — Прошу Вас, тише, — попросил Бурса. — Вне всяких сомнений, мой брат Иван мерзавец. Ничего общего у меня с ним не может быть, также и у Общества ничего. Давайте-ка, Генрих, пройдёмте в мой кабинет. Мне кажется, нам лучше поговорить наедине.

   — Мне нечего скрывать. Я больше не член тайного общества. Я нахожусь в отставке, и никакой конфиденциальности между нами не будет, — Пашкевич говорил сухо, почти официально. — Я благодарен Вам, Ваше превосходительство, за приглашение, но, простите, не могу им воспользоваться. Но прежде чем я покину этот дом, я хочу сообщить Вам, что некоторое время назад я и Ваша племянница Анна Владиславовна Покровская венчались.

Бурса пытался перебить полковника, но тот не допустил этого и продолжал говорить громко, привлекая к себе внимание публики.

   — Вы, наверное, не знаете, что у Анны Владиславовны родился ребёнок. Зовут его в честь господина Трипольского Андреем, но господин Трипольский не был его отцом.

   — Замолчите, — взмолился Бурса, — замолчите.

Никто больше не танцевал. В зале образовалась гнетущая тишина. Те из гостей, что были посмелее, осторожно сделали несколько шагов и встали ближе, чтобы лучше слышать скандальную исповедь полковника.

   — Так что, я вижу, Вам совершенно неизвестна судьба Вашей воспитанницы, Анна Владиславовны, — продолжал Пашкевич. — А теперь она, насколько я понимаю, снова в руках Вашего безумного брата. Пленница в его поместье.

Константин Эммануилович больше не пытался прервать полковника. Бурса побледнел, рука хозяин особняка потянулась к сердцу. В зале воцарилась полная тишина.

   — Ваш братец похитил ребёнка, и Анна Владиславовна добровольно, так скажем, отправилась к нему в гости.

   — И чего же вы хотите от меня?

   — Помощи.

   — Вы хотите моей помощи?

   — Я хочу помощи вашего тайного общества. Не для того ли оно существует со всеми своими красивыми обрядами и заклинаниями, чтобы послужить подлинной справедливости, чтобы покарать истинное злодейство и защитить невинных.

Лицо Константина Эммануиловича исказилось гримасой боли. Только сумасшедший мог вот так, публично, говорить о существование тайного общества.

   — Простите, но я Вас не понимаю, — Бурса, держась за сердце, медленно пошёл вверх по лестнице. — Я не понимаю, не понимаю Вас.

Уже в абсолютной тишине Генрих Пашкевич развернулся на каблуках и вышел на улицу под дождь. Вышел столь стремительно, что позабыл в гардеробной свою шляпу и не стал за ней возвращаться. А уж про Аглаю и княгиню Ольховскую он вспомнил уже на половине пути до квартиры. Ярость охватила полковником — никакой помощи не откуда ждать не приходится.

«Ну что ж, я сам уничтожу гнездо разбойников. Спалю негодяя».

Головная боль не оставляла полковника. Сняв квартиру на Невском, он приезжал туда только поздно ночью. Выпивал три рюмки водки и падал на кровать одетым и лежал без сна с закрытыми глазами несколько часов, остающихся до рассвета.

Остальное время Генрих растрачивал на бесполезные визиты и скандалы. Официальные приёмы, жалобы и просьбы — всё это почти не давало результата. Власти на уровне министерств просто делали вид, что никакого разбойника в Новгородской губернии не существует, а прорваться выше Пашкевичу не удалось. Направленные государю прошения, остались без ответа. Не без труда удалось уточнить ему подробности появление в Петербурге графа Виктора Александровича Алмазова и какие-то детали романтического побега Анны, но всё это он уже знал.

Таскаясь по петербургским гостиным, офицерским пирушкам, к счастью в столице у него сохранились какие-то связи, Генрих также выяснил обстоятельства исчезновения Андрея Трипольского. Оказалось, что Трипольский кинулся в погоню за беглецами не один, а в компании молодого офицера Афанасий Мелкова. Но следы Афанасия терялись точно также, как и следы самого Трипольского. По всей вероятности, он был убит ещё до того, как Андрей Андреевич проник в усадьбу, ценою своей жизни выручая из постыдного плена Анну Владиславовну.

Ещё по дороге в столицу, раскачиваясь в карете, Пашкевич продумал все возможные ходы. Он рассчитывал на поддержку «Пятиугольника» и теперь, когда в ней было отказано, надеяться стало совсем не на что. Выпытав у Аглаи точное положение усадьбы, где теперь, он был совершенно в этом уверен, негодяй Иван Бурса удерживал насильно жену его, Анну Владиславовну, Генрих планировал собрать небольшой отряд и напасть. Но планы эти тонули в пьянстве.

Единственным человеком, поддерживающим его, оставалась Аглая. Но судьба крепостной девушки круто переменилась со смертью хозяина и молочного брата Андрея Андреевича Трипольского. Теперь у Аглаи Ивановны просто не было ни сил, ни времени на расследование. В своём завещании Андрей Андреевич Трипольский не только дал Аглае вольную, а и завещал почти половину своего состояния: без малого 300 душ, особняк в Петербурге и усадьбу Трипольское в Олонецкой губернии. Дело неслыханное.

Нашлось много недовольных. На какое-то время Аглая Ивановна полностью погрязла в судебных исках, поданных дальними родственниками Трипольского. К тому же её, в отличие от Пашкевича, никто не лишал членства в тайном обществе. И Аглая теперь, как и раньше, должна была регулярно посещать все заседания и выполнять возложенные на неё поручения «Пятиугольника». Поразительно, но Аглая близко сошлась с княгиней Ольховской. Они много времени проводили вместе и трудно было понять: дело связывает этих двух женщин или просто неожиданно возникшая душевная привязанность. Наверное только Генрих Пашкевич интуитивно чувствовал неестественность этих женских отношений и пытался понять, что же на самом деле скрыто за ними, действительно ли общее дело или что-то совсем иное.

   — Может быть, это твой знак? — спросил как-то Генрих, вынимаю серебряный пятиугольник. — Я нашёл его там, во дворе, после боя. Не ты ли его обронила? — Пашкевич крутил серебряный пятиугольник на пальце.

   — Я думаю, именно этот знак принадлежит Виктору, — сказала Аглая.

   — Виктору? — искренне удивился Генрих.

   — Виктору Александровичу, тому самому фальшивому графу Алмазову, что стал первым мужем Анны Владиславовны Покровской.

   — Виктор Александрович был членом «Пятиугольника»? Почему ты мне раньше об этом не говорила?

   — К слову не пришлось.

Тон девушки необычайной раздражал Генриха, но полковник счёл за благо сдержать нахлынувший гнев.

   — Кстати, первый муж Анны Владиславовны Виктор Александрович всё ещё жив, — почему-то жёстко сказала Аглая. — Виктор Александрович до сих пор член Общества, хотя, конечно, если он придёт на собрание, то его будут судить и, вероятно, приговорят к смерти.

   — Может быть, есть ещё, что к слову не пришлось? — залпом опорожнив большой фужер, поинтересовался Генрих. — Ты могла бы мне раньше сказать.

Аглая сменила тон с резкого на примирительный:

   — Прости, раньше не могла. На то имелись веские причины.

Безудержное пьянство и бессонница уже через неделю привели полковника к болезни. У Генриха начался жар.

В наёмной квартире не хватало воздуха, и лежащий в горячке Пашкевич, всё задыхался и звал попеременно то Анну, то покойного своего денщика. Иногда над ним склонялась сиделка. Полковник, с трудом приподнимая от подушки залитое потом лицо, шептал в бреду все свои проклятые вопросы: почему в доме Константина Эммануиловича никогда не видел Анну? В какой степени родства находятся Константин Эммануилович и Иван Кузьмич? Почему никто не желает мне помочь?

И вдруг, очнувшись, он спросил, обращаясь к сиделке:

   — Откуда ты? Ты чья?

   — Меня наняла Аглая Ивановна, — мягким голосом отозвалась сиделка. — Я ничья, своя, свободная. Из мещан.

Генрих упал на мокрую от пота подушку и в голос застонал.

   — Ты, миленький, успокойся, — ласковая рука сиделки скользила по его лбу. — Всё хорошо. Всё хорошо будет. Всё устроится.


Столичная духота совершенно измучила Сергея Филипповича, устало пересекающего город. Впервые за последние месяцы он отправился в особняк на каменной набережной Фонтанки пешком и в такое позднее время. Живой запах навоза, горький запах свежеобжаренного кофе, свойственный Петербургу утром, выветривался совершенно к полудню. Днём в городе можно было задохнуться от сухой пыли, а ночью, когда пыль, поднятая колёсами экипажей и тысячами спешащих ног, наконец-то опадала, в воздухе скапливалось и задерживалось что-то зловещее.

Любовные отношения Сергея Филипповича и княгини стали почти официальными, и утомительный ритуал ночных посещений был заменён на более лёгкий. Он просто приезжал вечером, играл в карты или сидел в курительной комнате, а потом, не дожидаясь момента когда последние гости разойдутся, поднимался в библиотеку. Но на сей раз Наталья Андреевна потребовала возвращение к старому порядку, и, конечно, он покорно склонил голову, подчинился.

Сергей Филиппович никак не предполагал, что ночной город так напугает его, испортит настроение, лишит сил. А виною капризу княгини стало, конечно, последнее собрание «Пятиугольника». Сергей Филиппович почти ненавидел тайное общество, куда прежде так стремился. Если Пашкевич переживал, что его больше не допускают на торжественные мистерии «Пятиугольника», то секретарь Бурсы мечтал избавиться от этих собраний. По большей части, он не понимал происходящего на четвёртом этаже особняка, путался в интригах, и уже давно, полагаясь исключительно на советы Натальи Андреевны, выполнял роль пассивной марионетки в её руках.

Нежелание посещать тайные сходки «Пятиугольника» частично было вызвано ещё и тем, что после долгого перерыва в особняке Бурсы появилась бывшая крепостная а теперь вольная девица Трипольская. Секретарь ненавидел эту девушку. За прошедшие три недели Наталья Андреевна провела с Аглаей столько времени, что он, наверное, к мужчине ревновал бы меньше, чем к этой неожиданно вспыхнувшей крепкой женской дружбе. Но и здесь он терпел. Он не умел не то чтобы поссориться, он не умел даже поспорить с княгиней.

Двери распахнул не обычный лакей, а сам Вольф Иванович, преданный и во всё посвящённый слуга Натальи Андреевны. Секретарь с размаху больно щёлкнул его по носу, только потом повернулся и сбросил плащ в руки слуги.

   — Прости, любезный, обознался, — сказал Сергей Филиппович, — я не со зла.

Он быстро прошёл через гостиную, поднялся во второй этаж и сразу направился в комнату княгини. Только при свете свечи, пылающей подле постели, Сергей Филиппович разглядел на своих пальцах кровь.

«Наверное, кровь эта брызнула из носа камердинера».

   — Плохо как в городе ночью, — жаловался секретарь, раздеваясь рядом с постелью. — Какой-то отвратительный повсюду запах, будто по погосту прошёл.

Княгиня, одетая в прозрачный голубоватый шёлк, лежала на постели как обычно с книгой. Лицо Натальи Андреевны было излишне припухшим, короткие волосы лоснились влажно, грудь часто вздымалась.

   — Что с Вами? — спросил секретарь, прикасаюсь ладонью к коротко остриженной голове княгини.

Наталья Андреевна отложила книгу и потянулась.

   — В баньке с Аглашей парились, — она сладко улыбнулась, притягивая к себе послушного любовника. — Ты не представляешь себе, Серёжа, как мы далеки от народа. Только народ знает подлинное счастье. Ты не представляешь, какое облегчение от пара после этой духоты. Всё-таки Аглая Ивановна недавно была крепостной девкой, она показала мне тайную силу берёзового листа. Ты не представляешь себе, что такое, когда умелая рука бывшего раба хлещет тебя по спине раскалённым веником. А после парной голышом в ледяной пруд.

   — Я вижу, Аглая Ивановна совершенно очаровала Вас, — ревниво заметил секретарь.

   — Нужно будет мне с тобой, Серёженька, как-нибудь вместе попариться, — сказала томно княгиня. — Ты не понимаешь прелести, дурачок.

Подобной бури чувств Сергей Филиппович не знал ещё в своей жизни. Жадная на ласку, иногда буйная а иногда и жестокая любовница, княгиня Ольховская хоть и поражала воображение секретаря, но частенько оставляла его опустошённым. Эта ночь оказалась совершенно иной.

Обычно Ольховская, прежде чем повалиться на подушки и уснуть, требовала: «Уходи, Серёжа», и даже грубо толкала его прочь с постели, но на сей раз он даже не смог вспомнить кто из них двоих раньше потерял сознание. Вероятнее всего, это произошло одновременно.

Очнулся Сергей Филиппович от того что во рту совсем пересохло. Поднялся с постели с желанием выпить воды. Княгиня спала. Она громко дышала во сне и сладко всхлипывала. В кувшине на столике воды не оказалось. Сергей Филиппович не стал спускаться вниз или звать слуг. Рядом, в соседней комнате находился специально вышколенный лакей, но звать его показалось неприятно. Преодолев свою жажду, секретарь зарылся лицом в подушку и уснул.

Через какое-то, наверное небольшое время, он снова проснулся, повернулся на постели. Была всё ещё ночь. Замер. Что-то изменилось вокруг, но Сергей Филиппович не сразу сообразил что именно. Только спустя несколько минут секретарь осознал, что не слышит дыхания княгини.

«Ушла?»

Его рука метнулась по простыням, пальцы наткнулись на пальцы княгини. В ужасе секретарь отдёрнул руку — княгиня была совершенно холодной.

   — Наталья Андреевна, что с Вами? Наталья!?.

В свете зажжённой свечи Сергей Филиппович разглядел искажённое синее лицо возлюбленной. Глаза широко открыты и неподвижны, между чуть раздвинутых зубов высовывается окаменевший язык, шея неестественно повёрнута и зафиксирована смертной судорогой, одна рука лежит вдоль тела, вторая почти у горла, на шее тонкий багровый след. Княгиня была, без сомнения, мертва и мертва уже первый час.

«Но как же? — с трудом удерживаясь от истерики, подумал несчастный секретарь, заглядывая с вопросом в стеклянные глаза. — Как же Вас задушили, когда я рядом в постели лежал? Как же я не услышал, да и дверь на ключ заперта?»

Он подошёл и проверил — дверь в спальне действительно была заперта на ключ. Он ещё раз осмотрел мёртвое тело. Никаких сомнений, княгиня Ольховская была насильственно удушена, наброшенным на шею тонким шнурком.

Горела, потрескивая, свеча. В комнате всё неподвижно. За окном ночь. Опасаясь даже отпереть дверь, Сергей Филиппович сел на полу и закрыл лицо руками.

«Что мне сделают за убийство? — думал он. — Никто же не поверит мне, комната была заперта, мы были здесь вдвоём, — он потёр пальцы, на них ещё сохранились остатки крови. — Картина простая — поссорились, подрались, и я её удушил. Если бы я и в самом деле её удушил, то хотя бы знал, что теперь делать, а так что? Позвать слуг? позвать полицию? Если я позову полицию, тотчас же окажусь в крепости. Но как мне удалось проспать убийство?»

Секретарь отнял руки от лица и смотрел на пламя свечи.

«Убийца должен был как-то отпереть дверь, войти без шуму, задушить шнурком княгиню, после чего он должен был дверь запереть и уйти. Невозможно. Глупости. Всё возможно, ведь удалось же мне как-то заколоть князя Валентина в этом же доме, в библиотеке, и бежать. Это наказание. Кара за убийство князя Валентина».

За окном уже слоился мутноватый Петербургский рассвет, а Сергей Филиппович не мог ни на что решиться. Потом, позвонив в колокольчик, секретарь вызвал всё-таки преданного слугу. Когда Вольф Иванович подошёл к двери и осторожно постучал, Сергей Филиппов спросил его:

   — Не сможешь ли ты, любезный, сейчас же послать за одним господином? Я передам записку.

И он просунул в щель конверт.

Привыкший к странному поведению своей хозяйки, Вольф Иванович не задавал никаких вопросов, и записка уже через полчаса оказалась в руках разбуженного ротмистра Удуева. Михаил Валентинович прочёл, спрятал в карман и сразу же вышел из дому. Ещё через полчаса он оказался стоящим перед той же запертой изнутри дверью в спальню.

   — Я её не убивал, — тихим и дрожащим голосом завёл секретарь, пропуская ротмистра внутрь и опять запирая дверь. — Мне никто не поверит. Дверь была заперта, но я её не убивал. Помогите мне.

   — Вы были любовниками? — спросил Удуев.

Секретарь кинул.

   — Почему Вы пригласили именно меня?

   — Потому что мне никто больше не поверит, а Вам Константин Эммануилович, я знаю, доверяет.

Глупо. Коли убили Вы, то какая разница, участковый пристав Вас в крепость препроводит или из моих рук Вы туда попадёте.

   — Я не убивал! — вскрикнул секретарь.

   — А я и не сказал, что Вы убили. Пока не сказал. Вот что, Сергей Филиппович, попробуйте-ка припомнить, может быть, какая-то деталь, какое-нибудь событие удивили Вас накануне. Перестаньте дёргаться и напрягите память. Прошу Вас, это же в ваших интересах.

   — Ничего странного, — сказал секретарь, опять промакивая платочком глаза. — Только, если не считать, что она попросила меня накануне прийти попозже. Ничего. В баньке она накануне парилась.

   — Скажите, Сергей Филиппович, накануне вечером был ли на Наталье Андреевне нательный крест? — спросил Удуев, опять наклоняясь к мёртвому телу и осторожно расправляя на нём прозрачную ткань. — Так я спросил, был ли крестик?

   — Конечно, серебряный на шнуре. Меня всегда поражало что она на шнуре носит. Вот видите у меня на цепочке.

Он вытянул из-за пазухи свой крест и показал. И вдруг глаза его округлились.

   — А действительно, куда же крест подевался?

   — А вот он.

Удуев наклонился и указал на глубокий багровый след, пересекающий шею женщины. Там что-то блеснуло. Он взял с туалетного столика маленькие ножницы, просунул острые кончики в борозду, тихонько чикнул и вытянул тонкий шёлковый шнурок, а на нём крест.

   — Вы говорите, Наталья Андреевна в баньке накануне парилась? — Удуев резко повернулся и встал неподвижно перед напуганным секретарём. — А не знаете у кого? Где эта банька? Насколько я понимаю, собственной мыльни княгиня ведь так и не построила.

   — Вероятно, у Аглаи Ивановны Трипольской нужно спросить. Княгиня, прежде чем умереть, про Аглаю Ивановну мне рассказывала. В последние месяцы они были очень дружны.

Удуев одобрительно крякнул и намотал шнурок с крестиком на большой палец так, что распятие оказалась прижатым к ногтю.

   — Я знаю, кто это сделал.

   — Это не я?

   — Нет, не Вы, — голос ротмистра был таким, будто он только что на охоте подстрелил зайца. — Княгиню преднамеренно лишила жизни Аглая Ивановна. И я могу доказать её вину.

Передав мёртвое тело княгини Ольховской в руки напуганных слуг, Михаила Валентинович Удуев сам доставил бледного трясущегося и уже плачущего секретаря в особняк на Конюшенной, где Сергей Филиппович моментально заперся в своей комнате, а ротмистр попросил без шума разбудить хозяина.

   — Передайте Его превосходительству, что у меня дело, не терпящее отлагательства. Я не имею возможности долго ждать. Если Его превосходительство не захочет теперь же проснуться и поговорить, то у него могут возникнуть сложности.

Бурса спустился тотчас же. Вид у хозяина дома был заспанный.

   — Честное слово, ротмистр, я обижусь, если принесённые Вами известия не достаточно серьёзные. Я прилёг только под утро…

   — Достаточно серьёзные, — Удуев поднялся навстречу и сделал несколько шагов. — Убита Наталья Андреевна, княгиня Ольховская.

   — Когда это произошло?

   — Ночью в своей спальне. Её обнаружил любовник, секретарь Ваш, Сергей Филиппович. Испугался он до смерти, что на него подумают, и сразу послал за мною. Он почему-то решил, что я стану за него заступаться.

   — Глупость какая. Зачем Серёже убивать Наталью Андреевну? Он человек нервный, задумчивый, может быть, и вспыльчивый, но я знаю, он был влюблён в княгиню и даже сделал много дурного по просьбам.

   — А он и не убивал, — Удуев подошёл и закрыл дверь. — Убил другой человек, но человек этот также член вашего Общества.

Бурса молчал, и после недолгой паузы Удуев пояснил:

   — Аглая Ивановна Трипольская, — он опять помолчал, раскуривая поданную хозяином трубку. И как хитро всё сделала. В бане подменила верёвочку нательного креста княгини. Не знаю уж, как ей это удалось, а верёвочка-то необычная. С виду совсем такой же шёлковый шнурочек, только мокрый. Так вот, когда такая верёвочка окончательно просыхает, а случается это часа через три-четыре, то сжимается вдесятеро. Если она на шею надета а жертва спит, моментально задушит насмерть. Фокус, надо сказать, известный. Таким образом убили в Шотландии одну высокопоставленную особу.

   — И зачем же Вы мне всё это рассказываете? — также раскуривая трубку, спросил Бурса. — Вы считаете стоило меня будить ради того, чтобы рассказать о случайной гибели очень красивой женщины, и тут же, как я понимаю, совершенно беспочвенно, обвинить в убийстве другую красавицу.

   — Увы, не беспочвенно. Я точно знаю и могу это доказать. Аглая Ивановна повинна в смерти княгини.

   — А мотив?

   — Помилуйте, Константин Эммануилович, мотив на лицо. Остаётся поражаться, как при подобном мотиве Наталья Андреевна была столь неосторожна.

   — И всё-таки, зачем же Вы подняли меня в столь ранний час?

   — Вы хотите, чтобы я арестовал и допросил Аглаю Ивановну? Мне казалось, что это не совсем в Ваших интересах, а точнее сказать не совсем в интересах вашего тайного общества.

   — Неужели в наше время вот так сразу по косвенному подозрению можно взять под стражу человека? У Вас же нет доказательств, только предположения и фантастические домыслы, — возмутился Бурса. — Кроме того, она женщина. А коли и убила, разве Аглая Ивановна совершила нечто против монархии? Разве она повинна в заговоре, в покушении на августейшую персону, в подстрекательстве к бунту?

   — Вы правы, Ваше превосходительство, — вздохнул Удуев. — Помните в прошлом месяце в ведомостях писали: двое мещан отравили грузинского князя. Знаете, чем дело кончилось?

   — Плетьми, — зло сказал Бурса. — Плетьми. Нашли бутылочку с ядом и всыпали по сотне плетей каждому.

   — А потом нашёлся истинный виновник, — добавил Удуев. — Бывает, дело семейное. Будем считать, что это дело именно государственной важности, — Михаил Валентинович в эту минуту не смотрел на хозяина кабинета. — Сейчас я поеду домой и лягу спать. Вы знаете, я ведь, так же как и Вы, Константин Эммануилович лёг поздно, не выспался. А после обеда возьму несколько жандармов и арестую госпожу Трипольскую. В нашем ведомстве её вина легко будет доказана. Вы, надеюсь, правильно поняли меня?

   — Спасибо, что предупредили. Спасибо.

Стук колёс ещё не утих на пустой улице, а Бурса уже положил перед собою чистый лист бумаги и обмакнул перо в чернильницу. Ещё через пять минут письмо было готово и сложено. Заклеив конверт, Бурса крупно написал на нём: «Генриху Пашкевичу лично в руки».

Очнулся Генрих от того, что сиделка с силой трясла его за плечо.

   — Что случилось?

Он открыл глаза. Было ещё раннее утро, светло, но солнце ещё не поднялось над крышами, только лёгкое зарево на востоке.

   — Что случилось? — опять повторил он, ощутив неладное.

Без слова девушка протянула конверт. Генрих разорвал конверт, прочёл. Содержание записки оказалось столь неожиданным, что он прочёл ещё раз: «Это не ошибка, письмо адресовано именно Вам. Хотя оно и не подписано, я надеюсь Вы сможете понять от кого оно. Настоятельная просьба по прочтении тотчас сожгите листок. Суть вопроса в следующем: коли Вам, Генрих, не безразлична судьба Аглаи Ивановы, то поспешите. Не позже, как после обеда, Аглая Ивановна, вероятно, будет арестована и водворена в крепость. Откуда её уж никак не вызволить. Поторопитесь, мой друг, жизнь девушки исключительно в Ваших руках. С глубочайшим уважением и надеждой, Ваш общий друг».

Листок ещё догорал в камине, а Генрих уже успел на половину одеться. Голова немного кружилась от резких движений.

   — Да куда же, Вы? Куда? — почти заплакала сиделка. — Вы же и шагу по улице не пройдёте, а ещё сабля. Слабый Вы ещё.

Но увещевания не помогли. Пашкевич желал получить объяснения, он жаждал объяснений.

«Ясно, письмо от Бурсы, — размышлял он, всё более и более распаляясь. — Но какого чёрта Его превосходительство, Константин Эммануилович, обращается с подобной просьбой ко мне? Я что член «Пятиугольника»? Я им ничем более не обязан».

Солнце уже поднялось над крышами, когда его экипаж остановился возле парадного входа дома на Конюшенной. Пашкевич взбежал по ступеням и, оторвав резким движением шнурок у звонка, и со всей силы ударил в дверь.

Но пришлось подождать. Очень нескоро дверь растворил заспанный старый слуга.

   — Его превосходительство почивают ещё. Ну куда же, куда же Вы?

Слуга попытался задержать полковника, но тот, не замечая его, прошёл внутрь, и через минуту оказался перед дверью спальни. Сдержав руку, Пашкевич постучал.

   — Входи, Генрих.

Бурса сидел на постели, одетый в халат и ночной колпак. Глаза Константина Эммануиловича были красными, по всей вероятности, он уснул совсем недавно, а теперь был разбужен.

   — Милостивый государь… — начал было Пашкевич, но осёкся под его взглядом.

   — Дурак я, — сказал Бурса, — старый дурак. Мог бы догадаться о твоей реакции. Погоди, — остановил он следующую гневную реплику Пашкевича, — погоди не перебивай. Послушай меня. Мы можем договориться. Если Аглаю Ивановну возьмут в крепость, это совсем не в интересах нашего Общества. Подключить кого-то из действующих членов, даже используя Нижний список, я не могу. Так что одна надежда на тебя, Генрих.

Он перевёл дыхание, но полковник не перебил, стоял молча в ожидании.

   — Я обещаю, что сделаю всё возможное для возвращения тебя в члены «Пятиугольника», — проговорил медленно Бурса.

   — Хорошо, — сказал Генрих. — Я сделаю, как Вы хотите, но объясните мне только, что она совершила, в чём её обвиняют.

Бурса вздохнул, закрыл усталые глаза, и весь как бы обмяк.

   — Сегодня ночью Аглая Ивановна помогла умереть княгине Наталье Андреевне. Вам достаточно?

   — Более чем. Каким временем мы располагаем?

   — До полудня.

   — Я всё сделаю.

Пашкевич демонстративно щёлкнул сапогами и вышел. Через минуту он сидел уже в своём экипаже. Ещё через 5 минут от сильной тряски у него закружилась голова и, не сказав вознице точного адреса, полковник потерял сознание и повалился набок.

Очнулся полковник от того, что ему в лицо брызнули водой.

   — Домой бы надо, барин, на квартиру.

Огромная седая борода кучера почему-то насмешила Генриха. У возницы были наивные голубые глаза.

   — Ни в коем случае.

Солнце стояло уже высоко над городом, было жарко. Продиктовав адрес, Пашкевич крикнул:

   — Гони! Коли опоздаем, честное слово, запорю насмерть!

И коляска полетела с треском по мостовой.

В особняк Трипольского, полковник вырвался ещё более нагло, чем перед этим в дом Конюшенной. Отпихнул, растворившего двери лакея, взбежал по лестнице, и даже не постучав, оказался в женской спальне.

   — Ну, не ожидала, — Аглая прикрылась одеялом, на лице девушки была кокетливая улыбочка.

На секунду Генрих смешался.

   — Подите вон! — выставленный палец, указал на дверь.

   — Как угодно, — сказал Генрих, — но только имейте в виду, что с минуты на минуту здесь будут жандармы.

Взгляд Аглаи сменился на вопросительный, улыбка исчезла.

   — Вам нужно бежать. Вас обвиняют в убийстве.

   — Хорошо. Прошу Вас, отвернитесь.

Аглая соскочила с постели и сама без помощи служанки быстро оделась.

   — Теперь можете повернуться, — голос девушки был деловым, речь быстрой. — На чём Вы приехали?

   — На коляске. Она ждёт.

   — Думаю лучше нам тихонечко уйти через чёрный ход и воспользоваться Вашей коляской. Так будет безопаснее. Дура! — она с отвращением глянула на себя в зеркало. — Зачем же я здесь мужского платья не оставила, в мужском было бы совсем безопасно.

Но выйти незамеченными из дома им не удалось. В тот момент, когда Аглая только выскользнула в коридор, снаружи раздался стук множества копыт, и громкий хрипловатый голос скомандовал:

   — Двое на чёрный ход, остальные за мной!

   — Всё, — сказала Аглая, — опоздали.

   — Зачем Вы убили княгиню Ольховскую? — спросил Генрих.

   — Я должна была отомстить, — Аглая горько вздохнула. — Она повинна в смерти Андрея.

   — Вот и отомстили.

   — Да кабы Вы знали всё в подробности, то сами бы, наверное, захотели её смерти.

На весь дом разносилась громкая грубая речь и стук сапог.

   — Теперь меня в часть увезут. Глупо, — сказала Аглая. — Наверное, пытать станут.

Она глянула на Генриха блестящими глазами.

   — Не думаю, — Генрих вытянул саблю. — Где тут чёрный ход?

   — Будете драться за меня?

Но Генрих не ответил. Сабля в руке Генриха Пашкевича чуть дрожала. В окна врывался яркий свет, солнце блестело на обнажённом клинке.

Быстрым шагом он и Аглая прошли через маленькую уютную гостиную и спустились по короткой широкой лесенке. Пашкевич легко толкнул Аглаю к стене, а сам оказался настоящим против двери. Совсем рядом стукнулись сапоги, и дверь распахнулась.

Полнолицый жандарм, оказавшийся против полковника, выглядел весьма удивлённым. Из-за его плеча выглядывала квадратная физиономия его напарника.

   — Пропустите нас, — сказал Пашкевич.

   — Кто же их держит? — удивился полнолицый, — проходите. — В этот момент он увидел Аглаю. — Мы, собственно, барышню хотели пригласить с нами. Пойдёмте, барышня.

   — Пропустите, — повторил Пашкевич, и остриё его сабли упёрлось в грудь жандарма.

Тот отступил и вытянул из ножен своё оружие. Делая выпад, Генрих почувствовал сильное головокружение. Раненный в плечо, полнолицый отступил и закричал во весь голос:

   — Сюда! Сюда! Здесь! Они здесь!

Второй жандарм тоже вытащил палаш. Квадратное лицо неприятно качнулось перед глазами Пашкевича, полковник взмахнул своим оружием и, не удержавшись на ногах, повалился вперёд.

Что произошло дальше Генрих Пашкевич запомнил со всей ясностью, хотя и смотрел сквозь слёзы. Тоненькой ручкой Аглая вынула саблю из разжавшихся пальцев, девушка призывно щёлкнула языком. Второй свободной ручкой она подбирала широкую белую юбку. Сделала ложный выпад, отступила. Жандарм, похоже, смутился, но быстро сообразив, что хоть перед ним и не мужчина, но противник серьёзный, встал в позицию.

Раненый продолжал кричать. Где-то совсем уж рядом распахивались двери, вопили слуги. Вопли эти смешивались с истерическим женским плачем.

   — Будьте осторожны! — крикнул Удуев. — Девица владеет саблей не хуже вашего.

Сверкнув глазами, Аглая сделала следующий выпад. Второй жандарм, так же как и первый, схватился за плечо и выронил оружие.

Аглая склонилась к Пашкевичу. Щёки девушки пылали от возбуждения.

   — Вы ранены?

   — Бегите, — приказал полковник. — Бегите на моей коляске, — хватаясь за стену, он поднялся и взял саблю, — со мною всё уже в порядке. Я задержу их.

Без сомнения, если бы не преданные слуги Удуев задержал бы Аглаю. Но дворовые, обожающие своего барина, Андрея Андреевича Трипольского, любою ценою пытались спасти его молочную сестру. Один жандарм был облит кипятком, другого, выскочившая навстречу растрёпанная баба попросила подержать грудного ребёнка и демонстративно рухнула в обморок. Третий уж сам угодил сапогом в ночную вазу, и поехал по натёртого паркету, как на одном коньке по невскому льду.

Кроме того, после первого же вопля раненного жандарма слуги подняли в доме такой гвалт и такое хлопанье дверьми, что трудно было разобраться, в какой же части особняка происходит стычка.

Пашкевич увидел в окно, как девушка вскочила в коляску, и как коляска умчалась. И только после этого, повернувшись, он встретился глазами с вошедшим в комнату Михаилом Валентиновичем.

   — Добрый день, — вкладывая саблю в ножны, сказал Пашкевич.

   — Глупо. Глупо. Зачем Вы полезли в это? Насколько я знаю, Вы даже не член Общества. Теперь у Вас будут серьёзные неприятности. Лучший вариант — запрет на дальнейшее пребывание в Петербурге.

   — А худший? — весело спросил Пашкевич.

   — В худшем случае Шлиссельбургская крепость, — устало отозвался Удуев.

Полковника немного удивила улыбка, промелькнувшая в глазах Михаила Валентиновича. Губы ротмистра были прижаты в серую складку, но глаза веселились, будто он и сам был доволен исходом дела.

На квартире, куда Генрих вернулся сразу же после утомительного допроса в части, ожидала записка.

   — Вы почти выздоровели. Я ухожу, — сказала сиделка, передавая полковнику свёрнутый лист бумаги. — Если будет нужна моя помощь, может всегда обратиться. Я беру недорого.

Генрих развернул записку.

«Сами понимаете, меня ищут теперь по всему городу, и всё же мы должны обязательно увидеться с Вами. Жду Вас в 8:00 вечера в кабаке Медведева. С благодарностью за поддержку, Аглая».

Чувствуя слабость и головокружение, Пашкевич, не раздеваясь, прилёг. Было ещё пять часов. До встречи оставалось время. Удивительно, но проснулся полковник почти здоровым, так что в условленное место он приехал со свежей головой и вовремя.

В большой полутёмной зале к этому часу набилось довольно-таки много народу. Пашкевич несколько раз осмотрел помещение, Аглаи не было. Он присел за столик и спросил водки.

«Неужели всё-таки забрали, — думал он, — или она не смогла прийти? Что-то здесь не так. Почему ротмистр улыбался? Бурса солгал мне? Маловероятно».

В раздражении Пашкевич шарахнул кулаком по мокрому столу и потребовал ещё водки.

«Может, меня просто используют?»

   — Может быть, не стоит напиваться? — совсем рядом раздался насмешливый женский голос.

Полковник обернулся, но Аглаи рядом не было, только за соседним столиком сидели несколько оборванных нищих. Одна из нищих с лицом, замотанным платком, склонилась к нему:

   — Вам понадобится трезвая голова, — из-под платка насмешливо посмотрели знакомые глаза.

   — Вы?

   — Закажите отдельный кабинет, — шепнула Аглая. — Нам нужно поговорить.

Наедине, в отдельном помещении за занавеской, Аглая сняла со своей головы лохмотья.

Ну и что же Вы хотите мне сказать? — Генрих смотрел выжидательно, Аглая молчала. — Вы признались мне, что убили княгиню Ольховскую. Вы мстили за смерть Андрея Трипольского.

Аглая кивнула.

   — Но Вы также сказали мне, что, если бы я был в курсе всего происшедшего, то сам бы хотел её смерти. Не могли бы Вы объясниться по этому вопросу?

   — Очень просто, — сказал Аглая. — Наталья Андреевна, захватив в полностью контроль над «Пятиугольником», во-первых, явилась причиной того, что Андрей без всякой подготовки и поддержки ринулся спасать теперешнюю жену Вашу, а тогда девицу Покровскую Анну Владиславовну. А, во-вторых, и нападение на Трипольское произошло не без её ведома. Я уверена, что о существовании Трипольского, и о том, что мы с Анной прячемся там, и о младенце Иван Бурса узнал именно от Натальи Андреевны. Анна Владиславовна писала Константину Эммануиловичу, и этого оказалось достаточно.

   — У Вас есть доказательства?

   — Косвенные, — Аглая вынула из-под лохмотьев толстую пачку пожелтевшей бумаги и положила её на стол. — Вот это я украла из тайника в доме княгини.

   — А что это?

   — Научные записки некоего учёного Ломохрустова. «Пятиугольник» охотится за ними уже много лет. Доподлинно известно, что Ломохрустову из цветка лотоса удалось получить эликсир вечной молодости.

   — Это же несерьёзно.

   — От чего же? — Аглая протянула Пашкевичу папку. — Кстати, Вам будет любопытно ознакомиться. Вам многое станет ясно. Здесь господин Ломохрустов приводит подлинную историю семейства Бурсы.

   — Хорошо, — сказал Пашкевич, — я понимаю. Сегодня же ночью прочту, но зачем я Вам понадобился? В чём может стоять моя помощь?

   — Ну, во-первых, Вы спасли меня от ареста. Я думаю, Константин Эммануилович сдержит слово и постарается вернуть вас в Общество. Он ведь Вам это обещал. Во-вторых, в этой части документов, увы, нет главного, нет прямых доказательств предательства Натальи Андреевны. Я предполагаю, что они спрятаны где-то у её любовника, секретаря Бурсы Сергея Филипповича. Вы должны встретиться с секретарём и отнять у него остальные документы. Кстати Вы можете обменять их на эти дневники. Если Сергей Филиппович принесёт в Общество дневники Ломохрустова, то его положение там сильно укрепится. Кроме того, я совершенно уверена, что этот малахольный дурень представления не имеет, что хранит.

   — Когда мы с Вами увидимся и где? — поднявшись из-за стола, спросил Пашкевич.

   — Я сама появлюсь.

Аглая замотал лицо платком, и через секунду полковник потерял фигуру нищенки в полутьме кабака.

Запалив свечу и на этот раз раздевшись, Генрих Пашкевич лёг в постель и развернул рукопись, полученную от Аглаи. Читать это было отвратительно и одновременно смешно. С трудом припоминая собрание «Пятиугольника» трёхлетней давности и сопоставляя их с текстом, Пашкевич наконец-то сообразил, что имела в виду Аглая, утверждая, что сей документ крайне ценен для «Пятиугольника».


«Прежде чем приступить к описанию самого места, где по моим предположениям можно собрать в одночасье все необходимые компоненты для создания эликсира, — писал Ломохрустов, — я обязан рассказать о полновластном хозяине земли, на коей это место расположено. Ибо доступ туда может оказаться крайне затруднён.

Ещё в 1711 году Михаил Святославич Кармазинов, известный в Москве развратник и гуляка из свиты Алексея Петровича, получил на очередной дуэли удар в лицо, от которого в возрасте 35 лет лишился левого глаза. Может быть по этой, а может по иной причине, он уехал из столицы и поселился в своём родовом поместье в Новгородской губернии. Свидетельств о его жизни сохранилось немного, но собиравший новые виды лекарственных растений для последующего их описания, мещанин Иван Подольский в своих дневниках писал: помещик Кармазинов, к коему довелось мне попасть, радушен, хоть и слеп на один глаз. Он потчевал меня и всячески ублажал. Но на третий день житья в его усадьбе я тайно бежал, уйдя через окошко, потому, что ночью сам услышал звериное рычание и ласковые уговоры хозяина.

Подольский в своих дневниках утверждал также, что Кармазинов сожительствовал попеременно то с глухонемой девкой из своего села, то с лисицей или волчицей, которую держал где-то в подвале. На основании лично виденного, я подобное кощунство вполне могу допустить.

За несколько лет до своей кончины Кармазинов женился на малахольной слабенькой соседке Наталье Панковой. Первые роды прошли, несмотря на опасения, вполне успешно, а вторые женщина не вынесла — умерла. Сам Михаил Святославич скончался в возрасте 42 лет и оставил после себя двух сирот — девочку и мальчика. Согласно завещанию, мальчик Руслан был отправлен в государственный пансион, где возрасте пяти лет и умер, а девочка воспитывалась пьяницей-опекуном, приятелем Кармазинова, соседом Львом Львовичем Растегаевым. Таким образом, маленькая хозяйка, владелица 40 душ, до 16 лет была предоставлена сама себе. Она жила независимо в окружении дворни в совершенно разорённом поместье.

Шестнадцати лет Степанида Михайловна, не встретив препятствий со стороны нерадивого опекуна, продала 10 душ и отправилась в Петербург. Надо полагать, девушка была хороша собою и спустя только год вышла замуж за немолодого человека Тайного советника Эммануила Ивановича Бурсу, от которого и родила сына Константина. Трудно сказать, что именно произошло, но спустя всего полтора года Степанида Михайловна, прихватив с собой лишь дорогой портрет кисти модного итальянского художника и сундук платьями, оставив драгоценности и деньги, подаренные супругом, покинула Петербург и перебралась на вечное жительство в свою родовую усадьбу, а маленький Константин Эммануилович остался с отцом.

В течение нескольких лет Степанида Михайловна Бурса, перезревшая христианский долг супруги своего мужа и матери своего дитяти, оторванная от общества и наделённая некоторыми качествами своего отца, превратилась в злобную жестокую развратницу. Начало крепостного театра, воочию наблюдаемого мною, было делом её рук. От какого-то крепостного мужика Степанида родила сына Ивана, а сама 10 лет назад скончалась и была похоронена в одном с Михаилом Кармазиновым семейном склепе.

Подбирая необходимые травы и минералы для моего животворящего состава, я был в тех местах. Волею случая оказался в усадьбе Ивана Кузьмича Бурсы человека острого ума, но по природе своей крайне жестокого и развратного. Степанида Михайловна Бурса, урождённая Кармазинова, бесстыдно присвоив своему рождённому сыну позорное отчество, но при том, сохранив фамилию законного супруга, похоже, уже одним этим поставила Ивана Кузьмича на ужасный путь. В иных обстоятельствах человека этот мог, вероятно, послужить как государству российскому, также и науке, но положил жизнь свою на кошмарные забавы. Я воочию смог убедиться в правильности поговорки: «Яблоко от яблони недалеко падает».

Не покидая почти своего поместья, Иван Бурса, как уже было мною отмечено, человек крайне одарённый, различными хитрыми способами сделал себе огромное состояние, а со временем и возглавил местных помещиков. Только опираясь на поддержку этого человека, я смог собрать все необходимые мне травы, минералы и соли. Только при его помощи достиг я конечного результата долгих моих изысканий и получил эликсир…


Далее в страницах рукописи был большой пропуск. Не хватало восьми страниц, по всей вероятности полностью посвящённых рецепту составления эликсира вечной молодости, а в самом конце дневника было пространное описание фамильного склепа.

Не ясно, как Ломохрустов угодил в этот склеп, и зачем нужно было это описывать.


…Очень глубокое помещение, — писал Ломохрустов, — ступеней 30 вниз в сырости и паутине. И когда я зажёг свечу, то увидел, что на камне лежит высохшая лисица. И кроме этой лисицы и покойников в каменном гробе здесь ещё многие нашли последнее пристанище. Здесь безумствовали по очереди как одноглазый Михаил Кармазинов и его распутная дщерь Степанида, так и последний хозяин усадьбы, Иван Кузьмич Бурса. Никто не знает кроме хозяина, и, быть может, его верного телохранителя о тайнах склепа.

Любой, кто приходил сюда пировать, оставался здесь навсегда. На стенах насечены кривые надписи, как будто насекал их нетрезвый человек в горячке, кругом черепа и кости людей, ржавое оружие, следы безумный трапезы.

Когда же я, опираясь на тщательно составленный план, нажал в нужном месте на камень, то открылось ещё одно скрытое помещение…


На этих словах рукопись обрывалась.

«Что же даёт мне эта рукопись? — размышлял Генрих, лёжа ночью в своей комнате и глядя в потолок. — Ничего она мне не даёт. Здесь нет главного — страницы с рецептом эликсира отсутствуют. Что я узнал из рукописи? Часть родословной братьев Бурса, но в общих чертах всё это и так было известно. Ломохрустов искал травы, «Пятиугольник», озабоченный эликсиром вечной молодости ищет рецепт. Рецепта здесь нет. Может быть, в рукописи содержится только намёк на то где можно искать. Остаются какие-то архивы, находящиеся у секретаря Бурсы Сергея Филипповича. Вероятно, Аглая права, я должен встретиться с секретарём и любой ценой заполучить эти бумаги. Будут на руках бумаги, уж наверное, общим голосованием «Пятиугольника» приговорят Ивана Бурсу к заслуженной каре».

Определив свои дальнейшие действия, Генрих Пашкевич уснул а, проснувшись утром, сразу же отправился в дом на Конюшенной. Он не хотел сталкиваться с хозяином особняка и объявил, открывшему слуге, что желает переговорить только с Сергеем Филипповичем, на что получил ответ:

   — Заперся в своей комнате и никого не пускает. Стонет.

   — Ладно. Хозяину доложи, что приехал Генрих Пашкевич.

Бурса принял его не сразу. Некоторое время пришлось поскучать в гостиной. Хозяин кабинета сидел за столом, и спокойное его лицо было обращено к вошедшему гостю.

   — Я сделал то, что Вы просили, — сказал Пашкевич, присаживаясь на диванчике. — Теперь Ваша очередь выполнять обещания. Мне бы хотелось вернуться в «Пятиугольник».

   — Разве я о чём-то просил? — удивился искренне Бурса. — Помилуйте, не помню, — жестом прерывая возмущённый возглас полковника, — но что касательно Вашего возвращения в Общество, сегодня же вечером на собрании поставлю этот вопрос и поскольку… поскольку Натальи Андреевны более нет с нами, мне кажется предложение моё будет принято. Может быть нелегко, может быть со скрипом, но, думаю, оно будет принято.

   — У меня несколько вопросов, — сказал Пашкевич.

   — Слушаю.

   — Как Вы узнали о том, что жандармы собираются арестовать Аглаю Ивановну? Вы же прислали мне письмо почти что сразу…

   — Не понимаю Вас, Генрих. Кого хотели арестовать? Какое письмо?

   — Ну хорошо, — Генрих поднялся и положил на стол перед Бурсой листки рукописи, которые принёс с собой. — Ваше право не помнить.

   — Что это? — спросил Бурса, переворачивая первую страницу.

   — По-моему Вы знаете, — сказал Генрих. — Это, Константин Эммануилович, рукопись Ломохрустова.

Рука Бурсы быстро перевернула рукопись, пальцы теребили страницы.

   — Нет, — сказал Пашкевич, — рецепта эликсира в ней нет, часть рукописи отсутствует.

   — Да что ж Вы мне голову-то морочите, — в голосе Бурсы звучало раздражение. — Эти материалы я сам отдал на хранение Наталье Андреевне. Без этих страниц рукопись не представляет никакой ценности. Кстати, как она у Вас оказалась?

Генрих не стал отвечать. Он подошёл к двери и, только уже взявшись за ручку, повернулся к хозяину особняка.

   — Скажите честно, Вы поможете мне в освобождении Вашей племянницы Анны или мне как несчастному Трипольскому придётся действовать в одиночку?

Бурса долго молчал, потом сказал сдержанно:

   — Если Вы думаете, молодой человек, что меня нисколько не интересует судьба Анны Владиславовны, то глубоко ошибаетесь. Конечно, смерть княгини Ольховский развязала мне руки, но в данный момент, увы, я ещё не в состоянии, чтобы то ни было Вам твёрдо обещать.

Генрих Пашкевич вышел, хлопнув дверью.


Глава 2 | Крепостной шпион | Глава 4



Loading...