home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 5


Ярким зимним утром, лёжа на балконе, укутанный в медвежью шубу, Иван Кузьмич Бурса потягивал из зелёного большого фужера горячее вино и смотрел на двор. Воскресенье — День порки — стал для Ивана Кузьмича почти святым, ритуальным днём, и поэтому приносил много радости, как нечто постоянное.

Во дворе двое здоровых мужиков в длинных кожаных фартуках, мехом внутрь к голому телу, переступали по хрустящему снежку в валенках. Плети в руках палачей подрагивали, развевались со свистом и опадали. Посреди двора установлена длинная широкая скамья с ремешками, блестели под солнцем специальные пряжки, а чуть поодаль стояли, как положено, задрав подбородки к барскому окну, назначенные к экзекуции девки и бабы. Пытаясь набраться впрок тепла, они кутались в платки.

Призвав к себе знаком Микешку, Иван Кузьмич попросил:

   — А приведи-ка мне сюда, милочек, Анну Владиславовну. Коли её не порют вместе со всеми, то пусть хоть вместе со мной полюбуются.

Через пять минут Микешка вернулся один и доложил:

   — Анна Владиславовна ребёночка кормит. Жалко Вашего ребёночка, барин, без сиськи оставлять. Закончит как, я её силой притащу.

Микешка широко улыбался, прихрамывал и смотрел заискивающе.

   — Ладно, пусть кормит, — согласился Бурса и, немного наклонившись с балкона, закричал визгливо, ощеривая гнилые зубы: — Раздеваться! Всем раздеваться! Кто для наказаний собрался, скидывай одежду.

Микешка радостно приплясывал рядом с хозяином. Ему было холодно. Бабы и девки проворно скидывали на снежок юбки и сорочки. По установленному порядку кто раньше разденется тот раньше плетей получит, и, таким образом, будет избавлен от мучительного на морозе ожидания. Одна баба, путаясь ещё ногами в юбке, кинулась вперёд и встала под балконом.

   — Я готовая, — крикнула она и повела округлыми плечами, от чего тугие груди колыхнулись, а длинная шея изогнулась.

   — Ну давай. Давай ложись, — согласился Иван Кузьмич, — пристраивайся.

Услышав крики, Анна Владиславовна с ребёнком на руках подошла к окну, отвела занавесь, выглянула и сразу с отвращением отвернулась. Происходящее не напугало её, она привыкла и могла стерпеть и худшее, но сцена, развёрнутая во дворе, была омерзительна.

Молодая женщина добровольно вернулась в поместье Ивана Бурсы. Она просто не могла поступить иначе, ведь здесь оставался её ребёнок. В первые дни Анна думала, что не выдержит, хотя негодяй и принял её по чести, никаких домогательств, никаких бесстыдных намёков. Никто в доме Анну Владиславовну не охранял, хотя за пределы усадьбы её, конечно же, не выпускали. Несколько раз она пыталась выскользнуть вместе с ребёнком, но охрана была устроена надёжно. Очень скоро Анна поняла — Иван Бурса просто помешан на её маленьком сыне, хотя это был и его сын.

Из разговоров дворовых девок выяснилось, что хозяин усадьбы всегда жадно хотел иметь наследника. Бурса содержал большой гарем, но ни одна из его девушек не рожала. И вот теперь у него родился сын. Бурса был просто убеждён, что столько времени преследовал Анну Владиславовну вовсе не из-за обиды или чувства мщения, он твёрдо уверовал, что, хотя, конечно же, это было не так, что Анна Владиславовна была ему необходима как единственная женщина, способная к продолжению его рода. Бурсы держал её в доме на правах знатной кормилицы. Он не хотел ничем травмировать малыша, он даже не возражал против имени, раз уж ребёнка крестили без него.

Несколько раз Анна Владиславовна наблюдала, как тайно подкрадывался негодяй к кроватке, где спал младенец, и из глаз Бурсы текли слёзы. Невозможно было не заметить, как менялся голос у мерзавца, когда он, склоняясь к маленькому мальчику, говорил, напыщенно указывая толстым пальцем себе в грудь: «Папа». Выглядело глупо и смешно. Но иногда, в подобные минуты, Анна почти прощала этого толстого гадкого человека.

Отвернувшись к окну и стараясь не слышать криков, она опустила ребёнка в кроватку. Странное предчувствие овладело молодой женщиной. Помощи ждать не приходилось, самой не убежать из этой тюрьмы, но волнение, охватившее Анну Владиславовну, казалось, передалось и ребёнку.

   — Спи, Андрюшенька, — сказала Анна, — спи маленький.

Она встала перед иконой Пресвятой Богородицы.

   — Господи, — прошептала Анна, — святая Матерь Божия, защити покорных, накажи злодея этого, пощади меня.

Бабу, опустившуюся на скамью, сразу притянули ремнями. Свистнули одновременно два кнута. Баба крякнула болезненно.

И тут Иван Кузьмич ощутил нарастающее чувство тревоги. Если бы Бурса, как обычно доверяя своим предчувствиям, принял бы меры предосторожности, если послал бы проверить дорогу, то, вероятно, все дальнейшие события разворачивались бы иначе. По крайней мере, они не были бы столь молниеносными. Но с появлением в доме младенца Иван Кузьмич путался в своих ощущениях, и теперь только поплотнее запахнул шубу и знаком приказал палачам сечь не во всю силу.

В тот самый момент, когда плети опустились на голую женскую спину, отряд Генриха Пашкевича находился от балкона, на котором восседал Бурса, не более чем в полуверсте. По приказу Шморгина пушку сняли с саней, поставили на колеса и, разбросав снег, развернули в сторону усадьбы. С этого места нельзя было увидеть стен, мешали деревья, но сориентировавшись по высокой кровле всё же можно было рассчитывать первым же выстрелом попасть в здание.

   — Зачем же? — усомнился, соскакивая с саней, Генрих Пашкевич. — Ты что, по усадьбе стрелять будешь? Можно же невинных людей вот так в слепую покалечить.

   — Так разок только, — весело отозвался Шморгин, — зря, что ли, тащили её? — он похлопал пушечку меховой рукавицей по тёмному стволу. — Нужно непременно пальнуть. Да и артиллерист у меня хороший — Иван. Я с ним всю турецкую компанию прошёл. Если надо колокол с колокольни ядром сшибёт. А один раз закатал снаряд точно в окошко неприятельского штаба. Знаешь, как говорят: если первый выстрел в яблочко, то победа за нами.

   — Разведчики вернулись? — спросил Пашкевич, поднимая голову и зачем-то глядя прямо на солнце.

   — А как же. Всё в порядке. План твой совершенно точен. Наёмники сидят почти все в своей казарме пьяные, пять человек часовых. А прямо перед домом как раз теперь устраивают порку, — Шморгин хмыкнул в усы. — И что любопытно, секут исключительно баб.

«Господи, помоги нам, — подумал Генрих Пашкевич, — Господи спаси жизни жены моей Анны Владиславовны и младенца Андрея. Не дай им глупо погибнуть в последнюю минуту, в самый час избавление от мук».

   — Главное успеть занять оборону, покуда остальные помещики со своими отрядами не налетели, — всё так же улыбаясь, сказал Шморгин. — Если не успеем, трудно будет. А лучше всего поджечь негодяя с четырёх сторон, взять твою жену, Генрих, взять ребёночка, сесть в сани и долой отсюда.

   — Бежать? — удивился Генрих.

Но вопрос его остался без ответа. Шморгин уже давал указания своим солдатам, планируя скорую атаку. В первоначальные расчёты не пришлось вносить никаких изменений. Высланные вперёд, несколько человек должны были снять часовых. После чего предполагалось, что отряд, разделившийся на две группы в течение часа захватывает поместье. Первая группа, под прикрытием пушки, атакует центральное здание, вторая — окружит казармы и нейтрализует наёмников.

Хоть палачам и было дано указание бить не во всю силу, на холоде, пытаюсь согреться, они всё же излишне усердствовали над своей жертвой. Из положенных двадцати ударов, было отпущено уже больше половины, когда Бурса услышал странный звук: хлопок, свист, непохожие на уютный домашний свист плетей. Ещё не понимая происходящего, он поднял голову и увидел, что стена дома слева от балкона частично обвалилась. Только когда второй снаряд, выпущенный опытным артиллеристом, просвистел над домом, Иван Кузьмич закричал и кинулся в комнаты:

   — Андрюшенька! — завопил он и вдруг остановился, будто облитый ледяной водой.

«Напали на меня, — подумал он. — Но кто? Неужто Константин всё-таки решился племянницу свою с боем выручить?»

Приказы Бурса отдавал совершенно спокойным голосом:

   — Казарму «в ружьё»! Двадцать человек в дом, остальные пусть разойдутся по саду. Убивать любого чьё лицо или одежда покажется подозрительным. Зябликова сейчас же ко мне! Хотя нет. Пусть сразу возьмёт людей и попробует выяснить, где там у них пушечка стоит. Судя по выстрелам, она у них всего лишь одна.

Со стороны казармы как раз в эту минуту принесло ветерком душераздирающие крики и одиночную пальбу. Во дворе, под самым балконом был слышен визг разбегающихся баб.

Бурса вышел на балкон. По саду бежали вооружённые люди, кто-то выстрелил из нижнего окна, но ворота были распахнуты. Палачи замерли, не понимая происходящего. Взлетела сабля, мелькнул кнут, и один из палачей в рассечённом чёрном кожаном фартуке повалился в снег.

   — В дом! — приказал знакомый голос внизу. — Скорее!

Иван Кузьмич опять вернулся в комнату. Он никак не мог избавиться от мысли о сыне, и они мешали ему. Поймав за косу какую-то крепостную девку, он приказал:

   — Охранять Анну Владиславовну и младенца! Зубами врага грызть, — он притянул лицо девки к своему лицу, — иначе я тебя сам погрызу на кусочки.

Стрельба и вопли раздавались уже внутри дома, когда по приказу Ивана Бурсы привели Микешку. Микешка сильно сдал после памятного лета. Он прихрамывал на левую ногу и часто кашлял в кулак кровью, но был всё так же предан своему хозяину.

   — Микешенька, ты вот что, — попросил Иван Кузьмич, доставая плоскую полированную коробку с пистолетами, — ты возьми сейчас лошадь и гони к Грибоядову. Скажешь, напали на Ивана Кузьмича, из пушек бьют. Гони, Микешка, одному тебе сейчас доверяюсь.

Всё было кончено в какие-то десять минут. Из казармы с наёмниками удалось вырваться только троим, и то одного догнали и убили тут же, в парке, а другие двое ушли босиком в лес. Орудие сделало ещё несколько выстрелов, и это привело оставшуюся дворню, казалось, в полное замешательство.

Внутри дома Пашкевич оказался первым, но двое вооружённых слуг задержали полковника. Работая саблей он прорвался на лестницу, и увидел что Шморгин опередил его. Из открывшейся двери навстречу Антону Михайловичу вышел наголо бритый мужик с палашом. Шморгин выстрелил, палаш с лязгом полетел по ступеням.

   — Я пойду в левое крыло, — крикнул Шморгин, оборачиваясь к Пашкевичу, — давай за мной.

Когда Антон Михайлович Шморгин, ударами ног распахивая перед собою дверь, ворвался в комнату с балконом, где заперся хозяин поместья, то был в первую секунду удивлён: выбитый косяк прогнулся, дверь пошла назад и громко чиркнула о косяк.

Иван Кузьмич сидел в кресле. Он весь дрожал и заворачивался в шубу, подбирая ноги.

   — Ну-у, — протянул Шморгин, разглядывая нелепую жалкую фигуру, — это, надо понимать, из-за Вас все неприятности?

Он вложил саблю в ножны и шагнул к Бурсе.

   — Да чего же Вы трясётесь как осиновый лист? Стыдно. Вы лучше мне скажите, где Анна Владиславовна.

Пачкая жёлтое зеркало паркета растаявшим грязным снегом, Шморгин успел сделать только один шаг. Иван Бурса завизжал по-бабьи, громкой и натужно, так что у стоящего на лестнице Генриха заныло от этого вопля сердце, распахнул шубу и, стреляя с обеих рук, разрядил в грудь Антона Михайловича сразу два пистолета.

Антон Михалыч, не поняв даже что произошло, повернулся на месте. На лице Шморгина отпечаталось удивление, он покачнулся и упал прямо на руки вбежавшего в комнату Пашкевича. Только глянув на Бурсу, Генрих осторожно опустил тело умирающего на пол, расстегнул меховой воротник. Сквозь пороховой дым было видно, как глаза Антона Михайловича Шморгина моргнули и остекленели. Он ничего не успел сказать.

   — Я не хотел! — взвизгнул Бурса. — Я не хотел его убивать! Я его даже не знаю. Я его никогда не видел!

Негодяй забился в кресло с ногами, и только дрожащей рукой всё подёргивал на себе шубу.

   — Я ненавижу Вас, — неожиданно прошипел он из-под шубы. — Ненавижу! Ни в ком из вас нет натуральной жизни, только притворство, — рука Ивана Кузьмича проникла глубоко в шубу и нащупала рукоятку пистолета. — Всё ваше существование похоже на карточную игру. Весь ваш азарт всего лишь азарт дешёвой картонки с нарисованной на ней дамой или тузом. Все ваши высокие идеалы лишь шёпот молитвы игрока, поставившего на бубновую шестёрку.

Бурса выхватил пистолет, подвинулся, выхватил другой и, направив оба ствола в грудь замершего полковника, разом вдавил курки. Пистолеты сухо щёлкнули, Пашкевич вытер пот.

   — А ты думал они заряжены? Испугался умирать? А что тебе, умереть или карточный долг не воротить, что страшнее? Признайся.

Растворив дверь, Генрих Пашкевич вышел на балкон. Ему стало противно смотреть на Ивана Бурсу. За своей спиной Генрих слышал частые сухие щелчки — это негодяй всё возводил и спускал курки своих пустых пистолетов.


Все тройки были уже во дворе. Со стороны казармы раздавались недовольные выкрики и стоны, по дороге между деревьями бежали солдаты. Один из офицеров заметил Генриха и, сорвав с головы шляпу, помахал ей. Победа была одержана решительная и окончательная.

Было 10 часов утра.

Снег под солнцем сверкал невыносимо. Полковник воротился в комнату. Иван Кузьмич всё ещё забирался в кресло, шуба дёргалась над полом.

   — Ну что мне с тобою делать? — спросил Генрих, с трудом сдерживая нарастающую в ярость. — Заколоть тебя следовало бы, как свинью. На твоё счастье не приучен я свиней колоть, так что бери саблю и защищайся, мерзавец.

Последние слова он процедил сквозь зубы и вынул свою саблю.

   — Нет, не хочу, — Иван Кузьмич загораживался растопыренной ладонью. — Нет, это нельзя, я хороший человек. Я дворянин. Это незаконно, не законно.

   — В последний раз предлагаю, защищайся.

   — Не стану, — Бурса сглотнул слюну, явно пытаясь совладать с одолевающим его ужасом. — Все Ваши правила чести та же поза, — сказал он. — Нет различий, как ты человека убьёшь, в бою или в спину. В спину, может, даже и лучше, потому что неожиданно, — гнилые зубы негодяя почти уже не стучали. — Но в бою, правда сказать, азарт. Тебе азарт нужен? Не дам я тебе азарта, не дам. Смерть от смерти только болью отличима. А какова боль — такова и смерть.

Негодяй, похоже, был искренен в своих словах. Бурса просто не желал умирать в открытом бою, он имел шанс и отверг его.

«Почему?» — спросил себя Пашкевич, но ответа не нашёл.

Много позже ему пришло в голову, что негодяй тянул время, ожидая подмоги. Генрих Пашкевич ещё раз повторил своё предложение защищаться, потом тяжело вздохнул и со словами: «Что же мне с тобой делать, раз ты сам кабаном прикинулся?» тремя короткими ударами заколол Ивана Кузьмича. Клинок легко входил в шубу и проникал довольно глубоко, как будто под мехом был не живой человек, а просто набитая волосом кожаная подушка.

Только когда Пашкевич в третий раз вытащил свою саблю, Бурса выпрямился, вывалился из кресла и захрипел. Из гнилого рта хлынула кровь, и полковник ещё раз ударил в выпяченную грудь злодея. Голубые шёлковые обои были забрызганы кровью, лакировка кресла была покрыта чёрными язвами, даже на балконном стекле кровь, хотя за стеклом буйствует утреннее солнце. Совершенно отупевший от произошедшего, и потерявший реальные ориентиры, с обнажённым окровавленным клинком в руке, полковник стоял между двух мёртвых тел.

Во время атаки только два человек ускользнули из поля зрения штурмующих. Один из них был дезертир в гусарских эполетах — Игнатий Петрович Зябликов. Услыхав грохот канонады, Игнатий Петрович заперся изнутри и стал судорожно заряжать одно за другим ружья, и выстраивать их у стены.

   — Я вам так не дамся, — шептал он хрипло, работая шомполом. — Хотите моей смерти? Пожалуйста! Но пожалуйте со мною. Сколько? А чем более, тем лучше, — на секунду он отставил шомполы и с сомнением слезящимися пьяными глазами оглядел арсенал. — Не дамся, не дамся! На тот свет в весёлой большой компании, иначе я не согласен.

Вторым, ускользнувшим из поля зрения был Микешка. После отданного ему Бурсой приказа Микешка осторожно вышел через окно первого этажа, вскочил в седло, и, никем не замеченный, с завидной резвостью проскакал четыре с половиной версты, отделяющие поместье Грибоядова от поместья Бурсы.

Растворивший двери, чинный высокий лакей не пожелал провести взлохмаченного слугу к хозяину, за что на следующий день был бит жестоко палками. А когда Микешка попытался, отпихнув лакея, прорваться бегом, то велел изловить его и запереть в подвале. Так бы и не узнал Грибоядов происшедшее вовремя, но другой лакей, мучаясь сомнением и крестясь, донёс Грибоядову о происшедшем, отрывая барина от завтрака. Грибоядов сам не пошёл в подвал, и не велел привести к себе крепостного, он не любил прерывать своей трапезы, а попросил Виктора, гостившего у него третий день проверить посыльного. Виктор был отправлен Бурсою к соседу подобрать талантливых актёров — Грибоядов проигрался в дребезги Ивану Кузьмичу и должен был теперь целых пять душ по выбору.

   — Напали! — увидев Виктора, завопил Микешка и бухнулся на колени. — Напали!

   — Кто напал? — спросил Виктор. — На кого напал? Говори ясно.

   — На барина нашего напали. Из пушки бьют, казарму окружили. Помощь надо.

Наконец уяснив, что произошло, Виктор пихнул Микешку и вернулся в столовую.

   — Дело, кажется, серьёзное. На усадьбу Ивана Кузьмича напали. Похоже силы большие — из орудий бьют.

   — Армия?

   — Так сразу не скажешь. Посыльный ничего толком не говорит, путается. Но уж коли пушки у них…

   — Коли орудия… Я полагаю, что у разбойников артиллерии нет, хотя чем чёрт не шутит.

   — Константин Алексеевич Грибоядов, осмыслив сказанное, широко улыбнулся, отшвырнул обглоданную куриную кость и вытер жирные губы дряблой рукой.

   — Очень хорошо, — сказал он, выбираясь из-за стола, — великолепно. Ничего я теперь ему не должен.

   — Что ж великолепного? — удивился Виктор.

   — Повеселимся, — объяснил Грибоядов, — настоящая охота, а то запрела армия моя без дела. Сколько ж можно солдатам зайцев по лесу гонять? Так что повеселимся.


Нужно было действовать, а Генрихом овладела какая-то неестественная медлительность. Он стоял между двух мёртвых тел и никак не мог сообразить: что же теперь делать? что же дальше? И вдруг осознал — случилось нечто непредвиденное. От предчувствия беды у полковника даже перехватило дыхание.

«Боже мой, что же это? Ведь уже несколько минут не было ни одного выстрела. Мы же перебили казарму и захватили дом. Что происходит?»

Во дворе перед домом всё изменилось. Отчётливо разносились страшные вопли и, смешиваясь с этой жутковатой какофонией, откуда-то из глубины дома доносился шорох шагов, стук и опять стон. Генрих вышел на балкон.

Жуткая картина предстала его глазам. Совершенно голая молодая баба сдавила между двух своих крепких колен грудь, лежащего на снегу Игоря Александровича Бартошевского, стойкого суворовского бойца, отважного командира. Волосы бабы волной колыхались. Пашкевич даже отпрянул от неожиданности. Женщина, испустив пронзительный визг, вонзила нож в горло Игоря Александровича, задрала голову и захохотала. Глаза её горели сумасшедшим бешенством. На снегу лежали остальные товарищи Генриха. Кто-то из них ещё шевелится, но ножи быстро прерывали это последнее движение.

Женщины, казалось бы, истерзанные и забитые, оказались до такой степени преданными своему барину, что, не раздумывая, рискуя своей жизнью, мстили за него. Бросившиеся всей толпой, будто бы благодарить своих избавителей, они вдруг выхватили, попавшие под руки железа, и не сговариваясь но одновременно, нанесли добрую сотню ударов исподтишка. Баба, оседлавшая уже мёртвое тело, ещё сильнее запрокинула голову, ничуть не смутилась под пристальным взглядом Генриха, а, напротив, указывая на него, закричала:

   — Вот ещё один! Убейте его!

И столько было ненависти в этом визге, столько бешенства и скорби, что полковник непроизвольно отступил в сторону. Он понял — в доме произошло то же, что и на дворе. По коридору уже стучали босые замерзшие пятки сорвавшихся с цепи крепостных. И снова Генрихом овладело будто оцепенение. Жёлтый солнечный свет, жёлтый зеркальный паркетный пол, чёрные лужи крови.

«Я схожу с ума, — подумал Генрих. — Это наваждение. Ничего этого не существует».

Звенел где-то рядом, будто клавесин на двух одинаковых аккордах, детский плач. Плач звучал значительно ближе, ближе. Генрих выпустил из рук саблю и зажал уши ладонями. Как во сне, он увидел: медленно распахнулась часть стены, в открывшемся проёме стоит Анна с ребёнком на руках.

   — Это Вы? Сюда, Генрих, скорей. Пойдёмте. Сейчас вся деревня будет на ногах, — сказала Анна. Не скрывая любопытства, она заглянула в комнату. — Убили?

   — Конечно, убил.

   — Теперь нужно бежать. Тут прятаться негде. Мужики-телохранители они и лес прочешут до последнего кустика. Я думаю, что он отправил за помощью, так что с минуты на минуту здесь будут солдаты Грибоядова. У него сильная дружина.

   — И что же нам делать?

   — Бежать, — сказала Анна. — Бежать и спрятаться. Здесь только одно безопасное место остаётся. Пойдёмте, Генрих, пойдёмте.

Анна взяла Генриха за руку и потащила за собой внутрь тайного прохода. Едва потайная дверь успела затвориться за ними, в комнату ворвалась толпа, и сквозь деревянную переборку Генрих Пашкевич услышал, как взорвались плачем по покойному любимому барину одновременно десятки женских безумных голосов. Тут же во дворе загремели выстрелы. Анна прижала ладонь к губам Пашкевича.

   — Тише, тише, — прошептала она, — это, похоже, возле арсенала стреляют. Пойдёмте.

Анна Владиславовна не ошиблась, стрелял Зябликов. Когда в доме раздались женские вопли, Игнатий Петрович выглянул в окно, выставил вперёд ствол и, не прицеливаясь, пальнул. В ответ последовал короткий залп. В дальнейшем так и не удалось выяснить: стреляли в Зябликова люди Пашкевича или кто-то из английских наёмников, в хаосе боя перепутавшие врага. Шальная пуля, срикошетив от стены, попала в Зябликова. Обливаясь кровью, гусар опустился на пол. Он протянул руку, взял новую бутылку вина, одним ударом выбил пробку и присосался.

   — Нет, — прошептал он, — нет, не возьмёшь.

Дрожащей рукой он подтянул к себе заряженное ружьё и навёл его на бочонок, в котором хранился порох.

   — Только вместе с вами, пусть в ад, но в компании. Не приучен в одиночестве путешествовать. Извините, но так воспитан.

Оказалось, что тайный ход, по которому шли Анна Владиславовна и полковник, охватывал весь дом. Они уже спустились в первый этаж и остановились перед ступеньками, идущими вниз под землю.

   — Быстрее, — шептала Анна. — Прошу Вас, быстрее.

Генрих рванул за ручку, нажал, нажал изо всей силы. Перекошенная дверь подалась, открылся тёмный проход и тут прогремел взрыв. Это Зябликов в арсенале зажмурился и нажал на спуск своего ружья. Сдетонировал весь пороховой погреб. Взрыв был такой мощный, что от его эха, раскатившегося во все стороны, заложило уши даже у всадников за две версты.

Лошадь Виктора испугалась, заржала, встала на дыбы.

   — Это пороховые погреба, — проговорил он, усмиряя лошадь и оборачиваясь к Грибоядову. — Опоздали мы с Вами, Константин Алексеевич, опоздали.

Стены частично обвалились от взрыва, но Анна с мальчиком на руках вслед за Генрихом всё же пробиралась до конца тоннеля. Полковник одним сильным ударом выбил деревянный квадратный люк и вышли на воздух. Усадьба осталась слева за спиной. По правую руку стояла запертая небольшая церковь. Угрюмо и тихо было на погосте.

Опасаясь погони, Генрих положил крышку люка на место. На счастье пошёл крупный снег, скрывающий следы беглецов. Утопая по колено в сугробах, полковник перебирал в уме пути бегства и отметал их один за другим.

«Лошади сейчас не достать, даже без седла. Уходить пешком через поле и через лес в компании женщины с маленьким ребёнком на руках верная гибель».

   — Анна.

   — Что? — она повернулась.

   — Может быть, укрытие найдём где? У местных крестьян? — с трудом справлялись с собственным языком, проговорил, наконец он. — Может быть, есть рядом какая-нибудь захудалая усадьба.

   — Деревня, конечно, есть, — спокойно отозвалась Анна.

   — Ну так пойдёмте в деревню. В какой она стороне?

   — Нет, в деревню нам нельзя. Здесь любой выдаст, так приучены.

В налетевшем порыве ветра послышался стук копыт, крики. Пашкевич замер. Ударил тупо выстрел, ещё один.

   — Я была права, — сказала Анна. — Бурса за подмогой всё-таки успел послать.

   — Подмога? Откуда?

   — Помещики-соседи. Они здесь все одним миром мазаны, бандиты.

   — Неужели все? — искренне удивился Генрих.

   — Они здесь всё скупили. Кто не хотел продать или на дуэли убит или отравили. Одного утопили даже.

Она вдруг неожиданно свернула с тропы к приземистой засыпанной снегом часовне и надавила плечиком на тяжёлую железную дверь.

   — Вот здесь нам, полковник, прятаться предстоит.

   — Что это?

   — Не видите? Склеп.

Генрих Пашкевич послушно последовал за Анной вниз в сыроватый полумрак.

   — Глубоко как они вырыли, — нащупывая ногой следующую ступень, спросил он. — Нарочно?

   — Нарочно, — Анна двигалась в темноте вполне уверенно. — Здесь всего колена звериного склеп. Для первого негодяя, Михаила Кармазинова, назначен и всех потомков его. И матушка Степанида Михайловна здесь лежит. Болтают, много кого с весёлого настроения здесь прихоронили, — она протянула руку и поймала ладонь Генриха. Сжала. — Здесь, при этом, самое безопасное место, — добавила она. — Хоронить Ивана Кузьмича будут на третий день. Переждём похороны и уйдём спокойно.

Вниз вела крутая лестница. Прежде чем они оказались у цели, Генрих насчитал 30 ступеней. В памяти его, против воли, всплывали страницы дневника Ломохрустова.

«Почему травник столь подробно описывал склеп?» — думал Пашкевич.

В нише у входа Анна, немного пошарив рукой, взяла небольшую четырёхугольную лампу. Зажгла. Удивительно, но в подземном склепе оказалось значительно теплее, нежели снаружи. Воздух был густой и влажный, стоячий. В свете лампы будто выплывали навстречу тени прошлого. Полковник увидел, описанный Ломохрустовым, каменный гроб, высохшую лису, вокруг груды гнилой одежды, человеческих костей и нечистот.

Между гробницей и входом лежал огромный скелет. Мертвец этот при жизни, наверное, был не менее двух метров роста.

   — Боже! — Анна указала лампой на непомерного роста останки. — Наверное, его убили здесь.

   — Это член императорской академии Ломохрустов, — сказал Генрих. — Глубокого забрался травник. Вот только что он искал здесь? Или, может быть, спрятаться хотел?

   — Или спрятать.

   — Здесь должен быть тайник, — сказал Генрих. — В дневнике всё очень подробно указано.

Анна Владиславовна дала полковнику фонарь и взяла на руки мальчика. Фонарь горел хорошо. В подрагивающем свете видна была каждая трещинка, каждая блестящая паутинка.

После долгих поисков полковник обнаружил нужный камень. Просунул руку, надавил. Раздался громкий щелчок, посыпалась пыль, и стена прямо перед ним медленно разошлась. В небольшой подземной комнатке оказалось даже уютно. По всему, похоже, Бурса спускался сюда совсем недавно. В отличие от самого склепа, чисто. В шкафчике сухари, сало, вяленая рыба, сушёные фрукты, бутылки с вином. Рядом со шкафчиком в каменной нише небольшой железный сундучок. Слева широкий выступ, покрытый морёными досками, здесь же шёлковые перины и подушки.

   — Любопытно, что в нём может быть? — указывая на сундучок, сказала Анна.

Сразу догадавшись о содержании сундучка, Генрих попробовал её отвлечь.

   — Хотите поесть? — спросил он. — Здесь сухари припасены, вода, вино. Хотите вина?

Сперва Анна устроила ребёнка на широком каменном ложе, а потом присела к каменному столу, она явно испытывала смущение перед своим мужем.

   — Вы, наверное, простить меня не можете за бегство?

   — Почему же? — возразил Генрих. — Нет, я понимаю.

   — Вы в состоянии понять женщину, у которой похитили дитя?

   — Я понимаю, — повторил Генрих.

Он просто не находил иного слова. И вдруг, отведя глаза, не удержавшись, сказал:

   — Я люблю Вас, Анна Владиславовна, а Вы не верите мне?

   — Простите меня, — рука Анны легла на его руку, лёгкая и холодная. — Простите меня, Генрих, я тоже люблю Вас. Нам нужно поговорить, но мы оба устали, нам нужно отдохнуть, а уж тогда…

Она отняла осторожно руку от его руки, и Генриху показалось, что у него отсекли ударом клинка часть собственного тела, так стало больно. Анна подошла к спящему ребёнку. Стоя спиной к полковнику, склонилась, поцеловала мальчика в лоб.

   — Нам здесь придётся подождать, — сказала она. — Пока обмоют Ивана Кузьмича, пока оплачут, пока нарядят покойника.

Анна улыбалась и Генриху её улыбка показалась странной. Эта женщина была ещё более желанна ему сейчас и недоступна.

Ночью полковник проснулся и зажёг лампу, кажется, прошло много часов. Лёжа на широкой постели рядом со своею женой, он успел отдохнуть. Ребёночек спал, Анна Владиславовна также спала. Платье на груди её немного отвернулось и, пригнувшись к вырезу, полковник отчётливо увидел серебряный уголок пятиугольника.

«Вот ведь, не боится же уколоться. Неужели она член тайного общества? — подумал Генрих. — Невероятно».

Он замер над своей женой. В груди на секунду возникло неприятное волнение. Так бывает, когда тебя ни за что ни про что вдруг жестоко обманет близкий человек. Стараюсь не производить шума, Генрих Пашкевич осторожно вынул маленький железный сундучок, поставил его посреди стола и открыл. В сундучке лежала большая толстостенная бутыль, на треть наполненная маслянистой жёлтой жидкостью.

   — Вот он, эликсир вечной молодости. Вот где спрятал ты его, несчастный травник, — прошептал полковник.

Также в сундучке была плоская металлическая коробка, но открыть коробку полковнику сразу удалось. Пашкевич потряс её. Судя по звуку, внутри находилось стопка бумаги. Совершенно очевидно, там лежала рукопись, раскрывающая тайну составления чудесного эликсира. Вернув железный сундучок на место, в нишу, Генрих Пашкевич опустился на постель. Он ни о чём в эти минуты не думал, просто лежал на постели, пока опять не уснул.

Ничто не указывало в склепе на движение времени, но проснувшись, полковник понял, что проголодался. Анна уже сидела за столом. Генрих поднялся, размял ноги, взглянул на свою жену.

   — Откуда это у Вас? — спросил он и протянул руку к пятиугольнику, спрятанному под платьем.

Анна удивлённо взглянула на него.

   — Ночью я хотел украдкой поцеловать Вас, — смущённо признался Генрих. — Я не хотел Вас даже разбудить, я увидел…

   — Поцеловать?

   — Но Вы же жена моя венчанная. Я соскучился по Вас. Мы очень давно не были вместе, я хотел Вас поцеловать и наклонился и увидел пятиугольник. Откуда он у Вас? Вы член тайного общества?

   — Поцелуйте меня, Генрих.

Анна потянулась к нему, прикрывая глаза.

   — Вы не ответили мне.

   — А Вы хотите услышать ответ?

   — Скажите, — он обнял Анну, прижался губами к её губам. — Скажите, умоляю Вас, скажите, — шептал он между жаркими поцелуями.

   — Нет, я не член «Пятиугольника», — задыхаясь, отозвалась Анна. — Знак мне вручила Аглая, когда я собиралась бежать из Трипольского.

   — Зачем же?

   — Аглая думала, что это поможет мне сохранить жизнь. Это её собственный знак и, представьте, Аглая оказалась права, этот пятиугольник действительно сохранил мне жизнь.

После долгого молчания полковник спросил осторожно:

   — Вы счастливы сейчас Анна Владиславовна?

Она кивнула.

   — Счастлива, — прикусила губу, отвернулась, стала поправлять на ребёнке одежду. — Невозможно счастлива. Но, прошу Вас, Генрих, подождите немного, не торопите меня.

Дважды за ночь Генрих поднимался наверх. Он ошибся. На кладбище действительно появилось несколько десятков новых могил. Но кого хоронили здесь? Только свежие холмики, зарастающие снегом, ни креста, ни камня.

Ночью наверху было холодно и ветрено. Небо бездонное, звёздное просто сверкало над головою изогнутым чёрным бархатом. Запрокинув голову, Генрих Пашкевич помолился этому небу. Он благодарил создателя за то, что тот вернул ему жену. Когда он сошёл вниз по ступенькам, Анна Владиславовна сказала:

   — Я должна выйти, разузнать, что творится в усадьбе.

   — Может быть, всё-таки я? — возразил Генрих.

   — Нет, Вы сразу привлечёте внимание. Вы не знаете этих мест. К тому же, если меня схватят, то вряд ли убьют, никому и в голову здесь не придёт, что на усадьбу напали именно из-за меня. Скажу испугалась взрыва, спряталась. Что мне сделают? Только умоляю Вас, ждите меня здесь, я вернусь через два-три часа.


Барский дом взрывом разворотило так, что на месте левого крыла, где располагался гарем, высились лишь дымящиеся обломки. На правах управляющего поместьем, сделав все необходимые распоряжения, Виктор обследовал разрушенную взрывом часть дома и ходил по руинам. Среди повсюду разбросанных мёртвых тел, он думал найти Аглаю. Он решил почему-то, что Аглая непременно участвовал в нападении, и погибла.

Тело Ивана Кузьмича, найденное в развалинах, положили в гроб и поставили в уцелевшей нижние зале. За Виктором повсюду маленькой тенью ходил карлик по имени Пит. Это был последний из трёх карликов, живших в розовом флигеле. Пит, также как и его хозяин, обследовал обломки. Если карлик находил что-то интересное, то громким мычанием привлекал внимание и показывал Виктору находку. При взрыве арсенала портрет Степаниды Михайловны, висевший в столовой, упал. Снег, проникающий в разлом стены, присыпал бархатное платье старой хозяйки. Снежинки таяли на золоте, смешивая свой блеск с блеском нарисованных бриллиантов. Виктор немного постоял возле портрета потом взял его и прислонил к стене, почистил ладонью.

Мёртвые тела складывали во дворе перед пулуразрушенным парадным крыльцом, и к исходу второго дня собрали, кажется, всех. Только убедившись, что Аглаи среди мёртвых нет, так же как нет среди мёртвых мёртвых и Анны Владиславовны, Виктор вспомнил о главном. Где-то в доме был спрятан необходимый документ. Как и всем своим преданным слугам, Иван Бурса после своей смерти обещал ему свободу. Тайник, где были спрятаны вольные завещания, Виктор нашёл только к утру. Вместе с карликом они разобрали завал в кабинете, вскрыли шкафчик, и в руках Виктора оказался большой пакет.

В пакете не оказалось ни одной вольной. Здесь было краткое завещание в пользу младенца Андрея и толстый пакет с закладными. Только теперь, увидев этот пакет, Виктор понял какой силой обладал хозяин. В пакете лежали закладные на землю почти что всех губернских помещиков: Чернобуров, Полоскальченко, Грибоядов да и все прочие находились в абсолютной зависимости от Ивана Кузьмича или от того человека в чьи руки, по смерти хозяина, попали эти закладные записки.

Правильно распорядившись бумагами, Виктор теперь мог бы купить, наверное, княжеский титул и дом в Петербурге, но находка почему-то не очень обрадовала его. Перепрятав бумаги, он позволил себе прилечь и заснул впервые за двое суток. Уже в полусне Виктор слышал голоса часовых во дворе, шаги, завывал в развалинах ветер.

Перепуганные атакой на усадьбу Бурсы, помещики собрали всё своё войско. Подобный отряд смог бы противостоять, наверное, и регулярным войскам. Усадьба была окружена тройным кольцом, внутри повсюду выставлены посты. Освобождённых наёмников Ивана Бурсы три помещика: Грибоядов, Полоскальченко и Чернобуров сразу разделили между собой. Англичанам оружие не дали, не доверяя, заперли в казарме. Раненых относили в деревню, убитых закапывали. Нужно было выяснить, кто пропал из дома, и таким образом узнать шпиона.

Из нападавших 53 человек в живых осталось всего 11 — четверо офицеров, остальные слуги. Всех вместе пленников заперли в подвале. Сами помещики, пришедшие на помощь Бурсе, обосновались в правом, уцелевшем крыле дома.

Разбудило Виктора мычание карлика, который спал у него в ногах. Виктор открыл глаза и почувствовал, как рука лилипута стягивает с него одеяло.

   — Что? — спросил он.

Маленькая ручка указывала на тёмный проем двери.

   — Кто здесь?

Виктор схватился за саблю, но разглядев посетителя, бросил оружие. В дверях стоял Микешка.

   — Зачем пришёл?

   — Пойдёмте, — сказал он очень-очень тихим печальным голосом. — Пойдёмте, покажу кое-что.

Светало.

Вслед за Микешей Виктор вышел из здания и двинулся по садовой дорожке. Карлик ковылял позади. Несколько раз дорогу им преграждали часовые, но разглядев лицо Виктора, пропускали.

   — Зачем ты меня сюда притащил? — спросил Виктор, разглядывая дымящиеся уголья. — Что ты хочешь?

По какому-то фатальному совпадению в тот момент, когда сабля Пашкевича в четвёртый раз ударила Ивана Бурсу в грудь, здание театра вспыхнуло. Может быть, и от случайной искры, а может и от умышленного поджога, но театр сгорел дотла. Пожарище кололо глаза, но ещё более покоробили Виктора актёры. Они пришли сюда сами, полуголые, с остатками грима на лицах и телах. Сбившись в небольшую толпу, актёры шептали, как сумасшедшие, в разнобой слова из ранее сыгранных здесь пьес, и хотя не было у них ни одного зрителя, пытались даже что-то представлять.

Микешка потянул Виктора за рукав, и тот обернулся. В нескольких шагах от него стояла, одетая в чёрное женщина. Лицо закрыто платком, так что черт не разобрать.

   — Уходи, — сказала она, и Виктор сразу узнал голос. — Уходи. Через несколько часов всех ваших перебьют. А кого не прибьют, поймают и будут судить. Уходи, Виктор. Много крови будет.


Анна Владиславовна не вернулась в склеп ни через час, ни через два, ни через три. Мальчик тихонечко плакал. Полковник покормил ребёнка и уложил его спать. Через какое-то время ребёнок заснул.

«Нужно ещё подождать, — определил себе Генрих. — Нужно иметь терпение. Её схватили? Нет, совершенно необязательно. Ей легко было отсюда выйти, но незамеченной вернуться на кладбище не так-то просто. Наверное, нужно подождать новой ночи».

Он не собирался спать, но сам того не заметил, как задремал, положив голову на руки. Очнулся Пашкевич от какого-то неясного шума в склепе.

«Это не Анна», — подумал Генрих.

Было слышно, как чья-то рука шарит по стене, вытаскивает камень из кладки.

«А говорила, никто не знает об этой комнате».

Стена подвинулась, подчиняясь тайному механизму. Человек, вышедший из полной темноты, был на мгновение ослеплён светом лампы, тогда как Генрих отлично его увидел.

   — Кто вы и кто вас послал? Вас послала Анна Владиславовна?

Вошедший не ответил. Он прикрывал глаза ладонью.

   — Вас интересует моё имя?

   — Да, отвечайте, иначе я убью Вас и безымянным.

   — Виктор.

   — Так Вы живы? — удивился полковник.

   — Как видите. А Вы, насколько я понимаю, Генрих Пашкевич — второй муж Анны Владиславовны?

   — Мерзавец! — зубы полковника скрипнули, от с трудом сдерживаемой ярости. — Молодец, что сам пожаловал. Раз уж такая неприятность вышла, что ты ещё жив, так нужно неприятность эту как-то присечь. Защищайся!

Рука полковника дрогнула. Если бы не это, Генрих убил бы Виктора с первого же удара. Лезвие скользнуло под левой рукой, Виктор отступил и выхватил саблю.

   — Давайте не будем драться, — сказал Виктор. — У меня к вам дело. Выслушайте меня, прежде чем нападать.

Но полковник не понял слов, и Виктор был вынужден отразить его следующий выпад. Теперь Виктор, медленно наступая, потеснил дрожащего от ярости полковника к выходу из тайника, потом дальше к самому гробу одноглазого Кармазинова.

   — Оставьте же, не нужно. Я не хочу с Вами драться. Я вовсе не хочу Вашей смерти, — в отличие от своего противника, хладнокровно действуя саблей, говорил Виктор. — Скажите, где Анна Владиславовна?

Пашкевич только хрипел в ответ. В новом приступе бешенства он атаковал Виктора.

   — Да погодите же, я Вам всё объясню, погодите же.

Сабля Пашкевича скользнула по плечу противника, показалась кровь.

   — Да нет, Вы ничего не понимаете. Остановитесь, — простонал Виктор, — Вы же не знаете ничего.

Следующий удар Генриха должен был стать роковым для противника, но удар не получился. В последнюю секунду Виктор поддел ногою череп. Под ноги Пашкевича покатился с костяной шар, полковник отступил, раздалось неприятное мычание, и в ту же минуту кто-то невидимый сильно толкнул Генриха в бок. Полковник не удержался на ногах, остриё скользнула по полу, выбивая искры.

   — Что за чёрт?

   — Спасибо, Питер, — сказал Виктор, — ты очень вовремя. Ещё секунда и этот ревнивец заколол бы меня.

Повернувшись, Генрих Пашкевич увидел сморщенное личико карлика и длинный кинжал в маленькой ручке.

   — Нет, — сказал Виктор, — ни в коем случае. Если ты его убьёшь, Аглая никогда мне простит.

Пашкевич поднялся на ноги, отряхнулся. Виктор приставил остриё сабли к груди полковника и вдруг совершенно неожиданно для Генриха бросил своё оружие. Сабля со звоном брякнулась об пол.

   — Если хотите, можете зарезать безоружного, — сказал Виктор, — но драться я с Вами не стану.

   — Где Анна Владиславовна? — спросил Пашкевич, почему-то поворачиваясь к ребёнку.

   — Я не знаю. Честное слово, я не знаю. Я думал она здесь. Я пришёл предупредить Вас, что завтра похороны и это убежище уже знают. Вы должны сейчас же уходить отсюда.


Сказав Генриху, что иного пути, как спрятаться в склепе, у них нет, Анна немного погрешила против истины. Она много месяцев провела здесь в заточении и уже знала как можно тайно достать лошадей и какой дорогой лучше выбираться из поместья. Но Анна Владиславовна не стала посвящать Генриха в свой дальнейший план. После смерти негодяя, должно было вступить в силу его завещание. До того момента, как это сделает кто-нибудь ещё, Анна Владиславовна хотела взять из тайника документы. Но как проникнуть в центральную часть усадьбы, где в одном из двух тайников в кабинете или за портретом в столовой должны были лежать документы? Возле дома расхаживали двое часовых.

Легко миновав кладбище и проскользнув по саду, Анна Владиславовна из-за деревьев долго рассматривала дом. Левое крыло перестало существовать, центральная часть полуразрушена и только в правом крыле светились окна. Анна дождалась, когда часовые сошлись возле левого разрушенного крыла и вошла незамеченной прямо через парадный вход. Пробираясь в кромешной темноте, Анна задела рукавом накрытый стол, звякнуло какое-то стекло.

   — Кто здесь?

Вспыхнула свеча.

   — Ах, это ты, Нюрка, — сказал Анна, — а я-то подумала…

   — Не знаю уж чего Вы, барыня, подумали, — сказала пакостным голосом девка, приближая свечу к лицу Анны Владиславовны, — но только Вас здесь все ищут.

   — Зачем же меня искать? — удивилась Анна. — Кому я понадобилась?

   — Все думают, что это из-за Вас барина нашего, Ивана Кузьмича, убили.

   — Но ты-то, надеюсь, не думаешь так? — отступая, Анна уже пыталась представить себе внутренний план дома.

   — Думаю? И я также думаю. Из-за Вас! — во всё горло крикнула девка, и уже, сколько хватило сил, завопила: — Сюда, сюда, все сюда.

Тут же в двери парадного входа возникла фигура часового.

   — Стой, — сказал часовой неуверенно. — Стой, стреляю.

Выбив из руки Нюрки горящую свечу, Анна кинулась к лестнице, ведущей наверх. Моментально сбежала по ступеням, замерла, пытаясь сориентироваться в темноте, кинулась по коридору, нашла окно, распахнула, перекрестилась и прыгнула вниз. Села в снегу, вскочила, но не успела сделать больше ни одного шагу — тяжёлый удар кулака лишил её сознания.

Очнулась Анна Владиславовна лежащей на полу. Над ней склонялась отвратительная рожа Микешки.

   — Что, прочухалась, стервь? — язвительным голосом полюбопытствовал любимый лакей Ивана Кузьмича. И, повернувшись, доложил: — Зря сомневались, живая она. Не зашибли.

Анна Владиславовна приподнялась на локтях и присела. Прямо перед ней в креслах сидели помещики. Константин Грибоядов играл длинной тонкой косточкой, Григорий Полоскальченко просто пожирал её глазами.

   — Я всё понимаю, — сказал Полоскальченко, чуть наклоняясь вперёд, — но позвольте спросить, где же Вы, Анна Владиславовна, всё это время прятались?

   — В лесу сидела, — сообразив что лучше хоть что-то ответить, чем промолчать, отозвалась Анна.

   — Врёте, — Полоскальченко обернулся к Грибоядову и сказал: — Я уверен, она там не одна пряталась. Должен быть ещё кто-то.

   — Кто? Кто ещё может быть?

Помещики были пьяные. Вялый допрос продолжался не более получаса. Вопросы повторялись одни и те же, только противный шут Микешка скакал вокруг молодой женщины и просил разрешения лично казнить виновницу.

   — Связать её, — приказал Грибоядов. — До завтрашнего утра подождём, может, герой-спаситель объявится. Не может же быть благородный рыцарь, чтоб в беде свою даму оставил, а коли оставит — завтра с рассветом публично казним.

   — А давайте на цепь её посадим? — предложил Полоскальченко. — Хоть недолго, пусть в ошейнике посидит.


Огонь в фонаре неожиданно замигал и стал меркнуть. Теряя единственный свой источник света, склеп неровными толчками то погружался в темноту, то опять появлялся.

   — Нужно уходить, — повторил Виктор. — Иначе, утром вас обнаружат здесь и убьют, как поубивали всех ваших товарищей.

   — Кто-то живой остался?

   — Несколько человек, они заперты в подвале. Если Вы не послушаете моего совета, вы, в лучшем случае, составите им компанию. Впрочем, я знаю местные нравы, по всей вероятности, с рассветом пленников казнят.

   — Я не верю Вам, — Пашкевич приставил остриё клинка к горлу Виктора. — Коли Вы не хотите защищаться, то я убью Вас так же, как и барина Вашего, Ивана Бурсу. Так что лучше берите саблю и защищайтесь.

   — Не стану я, коли уж до сих пор не стал. Я, как человек делающий с Вами общее дело, просто не могу драться с Вами. Не могу и не буду, хватит.

   — Общее дело? Что Вы этим хотите сказать? Вы член «Пятиугольника»? Ерунда. Вы никогда не докажете мне этого.

   — Вспомните, — сказал Виктор, — вспомните, Генрих. Ночью во дворе Трипольского, когда люди Бурсы напали на усадьбу, или Вы считаете, что Вас Господь тогда выручил, проведение? Это я Вас спас. А утром и потерянный мною знак нашли и присвоили. А меня за это потом, между прочим, плетьми били, думали, оплошал.

   — Значит… — Генрих не находил слов, — значит, Вы член «Пятиугольника»?

   — Не верите?

Виктор небрежным жестом повернул отворот одежды — сверкнула под лампой пятиконечная серебряная звезда.

   — Вы этот знак выкрали, — сказал Пашкевич. — Он Вам не принадлежит.

Виктор перекрестился.

   — Ваше право не верить мне. Но этот знак мне вручил сам магистр ордена, Константин Эммануилович Бурса.

   — Но почему я тогда не видел Вас в Петербурге?

   — А я почти не жил в столице. После вручения знака я по делам Общества отбыл в Париж.

Значит, я обязан Вам жизнью? — спросил Генрих.

Но вопрос остался без ответа.

Виктор поднял стакан и залпом проглотил содержимое. Ребёнок громко всхлипнул, привлекая к себе внимание. Генрих поискал воду, но вода кончилась. Тогда он размочил сухари всё в том же вине.

   — Как Вы считаете, не повредит младенцу?

   — Да, наверное, лучше так, чем совсем голодным, — усмехнулся Виктор и проглотил залпом ещё один стакан. — Давайте я его покормлю.

   — Вы умеете?

Глаза Виктора оживлённо заблестели.

   — Андрюшенька, иди сюда, миленький. Иди к дяде Виктору.

Он протянул руки, чем вызвал приступ зависти у Пашкевича. Ребёнок послушно устроился на коленях Виктора. Он замолк, сосредоточенно поглощая размоченные в вине сухари.

   — Не обижайтесь, — сказал Виктор, — он же последнее время со мной провёл. И ребёнок-то, вроде как, по закону мой. Как ни крути, а мы с Анной Владиславовной венчанные муж и жена, хоть и на супружеском ложе никогда и не были. Уж кому-кому, к слову сказать, а Андрею Ивановичу здесь было неплохо. Иван Кузьмич его за родного сына держал, даже Завещание в его пользу оставил. Мы тут все с него пылинки сдували. Так что, хотите, соглашайтесь, хотите нет, но вся ваша военная затея для младенчика — вред один.

   — Я Вас убить хочу, — с трудом поборов новый приступ ярости, сказал Пашкевич. — Так что, мне кажется, будет всё-таки лучше, если Вы объясните мне всё толком и покороче.

   — А что тут объяснять? — сказал Виктор, укладывая ребёнка на постели. — Грибоядов и Полоскальченко своих людей нагнали, ищут вас везде. Мужики лес прочёсывают. Ну, думаю, высунется полковник с младенцем на руках, его каждый признает.

   — Я не этих жду объяснений. Я про Анну, Анну Владиславовну, я хочу знать правду. Как Вам удалось обольстить мою жену? Как Вы заманили её сюда, заманили дважды? При чём здесь орден «Пятиугольника»?

Ребёночек сидел на кровати. Он притих и смотрел мокрыми синими глазами на двух мужчин. Генрих медленно расхаживал от стены к стене, Виктор сидел за столом, сжимая в ладонях пустой стакан.

   — Эх, ты, милый человек. Неужели ты думаешь, что я её сюда, в этот вертеп, обманом завёл? Ты же был в Обществе, знаешь, как строг Константин Эммануилович. А это гнездо злодейское, развратный кружок помещиков для нас в России — враг номер один. Я был принят в Общество когда в Петербурге учился. Степанида послала и оплатила, а батюшка Иван Кузьмич велел продолжать. Когда Иван Кузьмич пожелал Анну Владиславовну получить, я Константину Бурсе тайное письмо написал. Ведь если бы я ослушался, место в этом доме потерял бы, а шпион-то здесь нужен для Общества, что делать?

   — Я Вам не верю! — не удержался от восклицания Генрих.

   — Напрасно не верите. Этот вопрос даже на «Пятиугольнике» поднимали. Анна — горячая светлая душа, сама и предложила всё разыграть, невзирая ни на стыд, ни на позор. Константин Эммануилович был против, но Анна его убедила. А жених-то её, Андрей Трипольский, просто ничего не знал. Храбро в самое пекло полез, неразумно. Когда Трипольский здесь погиб, Анна только для того к младенцу убежала чтобы змеиное гнездо здешнее разворотить посильнее. А потом что-то с ней… — Виктор отвёл глаза, — по-моему, любит она Вас, полковник. Но дела есть дела. Сами видели, как торжествуют негодяи.

   — Значит, Анна… Значит, Анна сама… Значит, она добровольно… — обеими руками Генрих взялся за голову. — Это невозможно.

   — Я же говорю Вам, горячая душа, смелая, умница.

Пашкевич резко повернулся, хотел крикнуть, но не успел. Полковника поразила необычайная бледность, вдруг покрывшая лицо Виктора.

   — Что с Вами? Вы ранены?

   — Вы меня немножко саблей задели. Ерунда.

   — Промыть рану надо, перевязать бы, — зло и язвительность сказал Генрих. — Вы же шпион ценный, Вам выходить из строя никак нельзя.

   — Точно. Мне Иван Кузьмич в завещании 1000 рублей вместе с вольной оставил.

Но Виктор ошибся — рана оказалась нешуточной. Через несколько часов он лежал в горячке. Вероятно, могильный яд попал в его молодое здоровое тело через царапину, оставленную шпагой Генриха Пашкевича.

Генрих колебался. С ребёнком на руках, ночью, что он мог сделать один, но не верить умирающему, казалось, глупо.

   — Бегите, — шептал в горячке Виктор. — Бегите.

Было уже не ясно, говорит он это уже в бреду или всё ещё сохраняет сознание.

   — Они убьют Вас! Они убьют Анну Владиславовну! Бегите, полковник!

И только когда Виктор потерял сознание и замолк, откинувшись на постели, Генрих решил, что оставаться в склепе будет опаснее, чем попробовать выбраться. Он тщательно закутал спящего ребёнка и, прижимая его к себе, взобрался по крутым ступенькам.

Было совсем тихо вокруг, ни голоса, ни шевеления. Рассчитывая найти лошадь, Пашкевич пошёл в сторону дома, остановился в отдалении, прячась за деревьями. Никого. Осторожно Пашкевич приблизился к парадному крыльцу и вошёл в дом. Пусто. Только ветер закручивает в лунном свете лёгкие потоки снега.

«Виктор сказал, что всех наших, кто жив остался, сволокли в подвал. Должно быть, в правом крыле?»

Руки были заняты и он не смог даже зажечь свечу. На счастье ребёнок всё ещё спал. Обнаружив лестницу вниз, Пашкевич спустился. Долго бродил полковник с ребёнком на руках по, казалось, совершенно пустому тёмному дому. Везде был холодно, проломы в стенах. В проломах Луна, снег серебрится на полу и вдруг осторожные шаги, шёпот:

   — Ребёночка-то не мучайте, барин, не нужно.

Генрих Пашкевич резко обернулся. Перед ним стоял старый слуга в съехавшем парике.

   — Не мучайте Андрея Ивановича, — жалко кланяясь, попросил слуга. — Он теперь хозяин наш. После смерти батюшки, Ивана Кузьмича, мы теперь ему, — сгорбленный палец показал на одеяло, — только ему принадлежим.

   — Куда делись все люди? — спросил Генрих, прижимая к себе дышащий живой свёрток. — Вымерли что ли в одночасье.

   — Да живы, живы, — отозвался охотно слуга. — Дворня по своим комнатам забилась, грибоядовские бандиты ушли.

   — Давно? По какой причине ушли?

   — Час, как ушли. Все. Сами не знаем, барин, почему. Сели на лошадей и ускакали, только господа одни остались. Непонятное дело.

   — Где господа? Говори. Где? Скажешь — я ребёночка не трону, слово даю.

   — Господа там, — сгорбленный палец показал направление. — Только ребёночка пока мне отдайте. Не ходите с ним.

Слуга опустился на колени, мгновение помедлил, и стал отвешивать поклоны. Поднимаясь по ступеням, Пашкевич какое-то время ещё слышал, как несчастный раб бьётся головой о ледяной пол.

Ещё издали Генрих уловил звук голосов, а, приблизившись, увидел и свет, идущий из полуотворенных дверей. Полковник прижал к себе ребёнка. Только теперь он сообразил — хоть сабля и висит у него на боку, но он безоружен — младенец полностью сковывал Генриха. Сделав ещё несколько шагов, Пашкевич заглянул в комнату. Он увидел несколько больших кресел, в креслах сидели три человека — видимо те самые помещики. Прямо перед ними стояла спиной к двери Анна Владиславовна, а ещё ближе на полу лежал мертвец.

Если бы Генрих Пашкевич когда-нибудь раньше видел любимого шута Ивана Бурсы Микешку, он смог бы опознать его в мертвеце. Но полковник никогда не видел барского шута. Он замер, вслушиваясь в каждое слово.

   — Где-то в доме должен быть тайник с документами, — сказал, сидящий по правую руку от Анны Владиславовны помещик Грибоядов. — Вы должны знать где тайник. Скажите нам и мы освободим вас тотчас.

   — Освободим, всенепременнейше освободим, — жалким плаксивым голоском поддержал Полоскальченко. — Вы только скажите нам, Анна Владиславовна, где бумаги-то и идите с Богом, идите.

Генрих ясно видел, что на коленях Полоскальченко держит заряженный пистолет.

«Что же произошло здесь? — подумал Генрих. — Неужели этот плаксивый негодяй вот так, у меня на глазах, застрелит Анну Владиславовну, а я не смогу ничего изменить?»

   — Ну же, — сказал Чернобуров и поднялся со своего кресла.

   — Уберите руки, негодяй, — сказала Анна. — Тайник в столовой за портретом старой барыни. Только он пуст, кто-то уже забрал все бумаги.

   — Не верю, — сказал Чернобуров. — Не верю. Мне почему-то кажется, что бумаги взяли Вы, Анна Владиславовна, и спрятали в доме.

Генрих увидел, как рука Чернобурова поднялась и взяла подбородок Анны. Наклонившись, Пашкевич положил спящего ребёнка на пол и вытащил саблю. Но он не успел сделать и шагу — в спину упёрся ствол пистолета и очень знакомый голос попросил:

   — Погоди, рано. Не спешите, полковник.

Генрих замер. Только теперь он увидел ещё одну фигуру — Михаил Львович Растегаев, вероятно, всё это время молча стоял возле камина в другой части комнаты.

   — Да развяжите её, ребята, — сказал Растегаев. — Я ей верю. Сказала бы, коли знает. Она врать не может. Если врёт, то всё на лице написано. Плюньте. Зачем нам эти бумаги? Вам что, бумажки важнее своей жизни?

Он подошёл к креслу, в котором сидел Полоскальченко, легко вынул из кривых дрожащих рук помещика пистолет и откинул его в сторону.

   — Поедемте лучше отсюда. Сядем в тепле, выпьем вина. В горле-то пересохло.

   — Пересохло, — согласился Чернобуров.

   — Застрелите Вы Анну Владиславовну, уж и не выпьем никогда. Ведь как кроликов перережут, — Растегаев указал рукой на мёртвого Микешку, — не простят.

Только в этот момент полковник понял, кто стоит за его спиной с пистолетом в руке.

   — Аглая Ивановна?

   — Хватит! — закричал Чернобуров. — Надоело всё! Поехали ко мне пить. Гори ясным пламенем.

   — Гори!

   — Поехали!

Аглая засунула пистолет за пояс и, подняв ребёнка с пола, прижала его к своей груди.

   — Ну что ж Вы, Генрих? — спросила она. — Что же Вы замерли? Подите, развяжите Анну. Как-никак она жена Ваша венчанная.


Невзирая на невозможность и даже фантастичность происшедшего, все загадки разрешились довольно-таки просто. Уже после того как магистр «Пятиугольника» Константин Эммануилович Бурса написал Пашкевичу своё последнее письмо, где извещал о том, что экспедиция против сводного брата Ивана Кузьмича Бурсы хоть и возможна, но откладывается, в Петербург вернулся некий поручик Измайловского полка по имени Афанасий Мелков. Пробыв в плену у негодяев долгое время, Афанасий бежал и принёс с собой много интересных подробностей.

«Пятиугольник» единогласно проголосовал за проведение карательной операции. Был собран небольшой подвижный отряд, которым руководил Афанасий. По настоянию магистра в экспедицию были вовлечены Растегаев и Аглая.

Штурма не было. Тщательно составленный план предполагал совершенно бескровно, хитростью овладеть поместьем и захватить негодяя Ивана Бурсу. В то время как снаряды из пушки, привезённой Генрихом, били по особняку, Михаил Львович Растегаев уже третий день гостил здесь. Он приехал на этот раз с покаянием, как бы желая выпросить у Ивана Кузьмича прощения за своё предательство. А в лесу, всего в трёх вёрстах, спрятался небольшой, но тщательно подготовленный отряд, в основном состоящий из молодых офицеров — членов Нижнего списка «Пятиугольника».

Штурм для Растегаева был полной неожиданностью, никак не входящий в его планы. Осторожный Михаил Львович решил не вмешиваться и выжидать. Когда людей Пашкевича перебили и поместье захватили наёмники Чернобурова, Растегаев испугался и послал в лес к Афанасию Мелкову, руководящему отрядом, письмо, где просил выждать ещё какое-то время. Когда же в доме всё успокоилось, отряд вышел из леса и ночью без шума взял под контроль усадьбу. Англичан и прочих наёмников сразу заперли в казармах, дворню загнали в комнаты для прислуги и тоже заперли.

Угрожая жизни трёх помещиков, Афанасий Мелков добился полного отвода людей Чернобурова. Проблема была лишь в том, что в руках негодяев осталась связанная Анна Владиславовна. В последние часы весь торг крутился только вокруг неё. Чернобуров и Полоскальченко обещали убить Анну Владиславовну, если к ним сунутся. Михаил Львович Растегаев, которому магистром «Пятиугольника», при успехе операции, была обещана огромная сумма, на глазах Генриха уговорил-таки мерзавцев, что никакие документы, никакие миллионы, никакая власть не стоят собственной жизни. И Анну отпустили, а помещики, ни кем более не удерживаемые, уехали.

   — Но где же мои соратники? — спросил Генрих, обращаясь к Афанасию. — Те, что были в подвале заперты.

Афанасий Мелков неприятно дёрнул плечами, губы молодого офицера, только что блестяще завершившего военную акцию, сжались в складку.

   — Их казнить хотели поутру, — сказал Афанасий, чуть помедлив, — и объявили об этом. В общем, мы их освободили, и теперь они так напились, что проснуться не могут.

Светало.

По огромному дому гулял ветер со снегом. Анна и Генрих, одетые в шубы, сидели в столовой и пили из железных кубков горячий пунш. Молодые супруги просто не могли оторваться друг от друга. Они говорили и говорили. Взбудораженный рассказом Виктора, Генрих сразу хотел спросить жену свою: «Правда ли всё это», но не смог. Он просто держал Анну Владиславовну за руку, смотрел ей в глаза, и был в эти минуты совершенно счастлив.

   — Ну как он? — спросила Анна, отнимая у Генриха руку, когда в зал вошла Аглая.

   — Спит Андрюшенька, — печально сказала Аглая. — Я его покормила, и он опять уснул. Я его устроила в бывшей вашей комнате.

   — Нужно ехать, — сказал Пашкевич. — Давайте не будем здесь задерживаться. Поедем теперь же, противно здесь.

Аглая обошла длинный стол, толкнув по дороге портрет старой барыни, так и стоящий прислонённым к стене, и, встав против полковника, спросила жёстко:

   — Где Виктор? Он предупредить Вас пошёл. Вы его видели?

   — Он в склепе остался. Разве за ним не сходили ещё? — искренне удивился Генрих. — Он ранен.

Не прошло и двадцати минут, как четверо слуг под руководством Аглаи перенесли Виктора в дом. Его положили в спальне Бурсы на раскрытую постель. Виктор был без сознания, он умирал.

У Генриха оставалось несколько вопросов и, оставив Анну Владиславовну в столовой, он также поднялся в спальню, где лежал раненый. Портьеры на окнах спущены, в комнате полумрак. Пашкевич остановился в дверях.

   — Витенька, ты слышишь? Витенька? — шептала Аглая, склонясь над постелью. — Эти, в театре, актёры, совсем с ума посходили. И теперь пьесу какую-то чернобуровскую ставят. Прямо на углях, на том месте, где театр стоял. Довольные все. Голые. Так страшно, Витенька, не спи. Не спи, Витенька.

Виктор только хрипло дышал в ответ.

   — Не спи.

   — Что, и вправду сумасшедшие на угольях театра теперь водевиль играют? — спросил неуверенным голосом Пашкевич.

Его вопрос был как взрыв бомбы. Аглая вскочила и оказалась лицом к лицу с Генрихом.

   — Правда, — сказала она очень тихим и напряжённым голосом. — Ставят водевиль. Снег идёт, а они голые и смеются. Он спас Вас, — Аглая указала рукой на постель, — а Вы спасите его. Как угодно, но спасите. Актёров Бог уже проклял, разума лишил. Не спасёте его и Вас Господь в яму опустит.

Может быть, от усталости, может быть, от неожиданного счастья возвращения своей жены, может быть, от лишнего пунша, но Генрих Пашкевич будто обезумел:

   — Я спасу его! — крикнул он и выскочил из спальни.

Он кинулся бегом по лестнице, толкнул тяжёлую парадную дверь, потом через сад по снегу, проваливаясь в сугробы, прошёл по кладбищу напрямик, спустился вниз в склеп, взял железный сундучок и, задыхаясь, той же дорогой вернулся в дом. Откинув металлическую крышку, Генрих извлёк из сундучка толстостенную бутыль с жёлтою густой жидкостью.

   — Это эликсир вечной молодости, — сказал он, обращаюсь вовсе не к остолбеневшей Аглае, а к лежащему на постели без сознания Виктору. — Я уверен, эликсир спасёт Вас!

   — Эликсир Ломохрустова? — изумилась Аглая.

Дрожащей рукою Генрих Пашкевич сорвал сургуч и распечатал бутыль. Густая жидкость в первый раз наполнила глубокую серебряную ложку. Аглая склонилась к умирающему и очень-очень осторожно влила эликсир в полураскрытые губы. Прошло несколько минут. Лицо Виктора чуть порозовело, дыхание выравнялось, но сознание всё ещё не возвращалась. После третьей ложки умирающий открыл глаза, но сказать ничего не мог, он только хрипел.

   — Ещё, — сказала Аглая.

   — Мы уже использовали половину бутылки, — возразил Пашкевич. — Если мы дадим ему остальное, то, может быть, он выживет, а, может быть, и нет, но эликсир будет навсегда утерян для общества.

   — А там, в сундучке, разве нет рецепта? — не поворачиваясь к полковнику, спросила Аглая. — Мы восстановим эликсир по рецепту. Давайте ещё.

Борьба за жизнь Виктора казалась очень долгой, но всё происходило в течение каких-то минут. Последние жёлтые капли проникли в сухие губы раненого, грудь Виктора неожиданно расправилась, и из горла вместо хрипа вырвался какой-то свист. Виктор повалился на подушки, и глаза его закрылись.

   — Умер?

   — Нет, он спит, — сказала Аглая. — Теперь я уверена, он проснётся здоровым. Здоровым и, может быть, бессмертным.

Она встала, повернулась к Пашкевичу.

   — Давайте прочтём рецепт. Мы, кажется, использовали состав полностью. Не осталось ни капли.

Был полдень.

В окна врывалось яркое зимнее солнце. Ушло немало времени, пока Пашкевичу удалось вскрыть металлический футляр. В железную коробку много лет назад, возможно, и были сложены страницы с рецептом эликсира вечной молодости, но теперь она была полна только серой сырой трухой. Рецепт был окончательно утерян.

На следующее утро Аглая и Виктор незаметно покинули усадьбу. Может быть, Виктор смог подняться, может быть, Аглая вывезла его мёртвое тело, никто не знал. В первый момент никто даже не обратил на это внимание.

Сидящий в столовой Генрих сказал, обращаясь к Анне:

   — Ну, дорогая моя. Ничто нас не держит здесь больше, уедем теперь ж. Лошади готовы.

Но Анна Владиславовна отрицательно качнула головой.

   — Что ещё стряслось? — испугался Генрих.

   — Я должна проститься с Андреем, — сказала она тихо. — Я не могу уехать отсюда, не сходив на его могилу. Я любила его когда-то. Он погиб, спасая мою жизнь. Оставь меня Генрих, прошу. На несколько часов оставь меня одну.

Рассчитывая, что всё-таки удастся уехать хотя бы после обеда, полковник держал готовую упряжку и сани. Но Анна Владиславовна вернулась с кладбища только в сумерках. Она была бледна и заплакана.

Ещё одна ночь прошла в полуразрушенном поместье. Эту ночь Анна Владиславовна и Генрих провели порознь. Анна осталась с ребёнком в своей комнате, где прожила столько кошмарных месяцев, а полковник, сам не подозревая того, лёг в комнате Виктора на его постели. Во сне Генриху казалось, что он всё ещё находится в пустом Трипольском, бродит по пустому дому, слышит детский плач, и каждый раз поворачивает в новый тёмный коридор, и коридор неизбежно завершается тупиком. Генрих прислушивался. Он опять улавливал детский плач и опять шёл в темноте.

«В начале я ударил саблей Анну Владиславовну, — думал он во сне, — теперь спас этого негодяя Виктора. Почему я? Почему моя рука разит только друзей, а спасают врагов?»


Глава 4 | Крепостной шпион | Глава 6



Loading...