home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 6


Подозревая Ивана Бурсу не только в изощрённой жестокости, граничащей с почти детским наивом, а также и в звериной хитрости, ротмистр Удуев не стал откладывать арест, а взяв десять жандармов, тут же ночью отправился на Сенную площадь.

Но как Удуев ни спешил, он всё-таки опоздал. Квартира оказалась пуста. Двое тихих немолодых слуг собирали и упаковывали вещи. Из их напуганного лепета следовало, что барин неожиданно уехал домой к себе в поместье. А они должны завтра следовать за ним. Во что поверить было просто невозможно.

Иван Бурса просто растворился во вьюжной ноябрьской ночи.

«Совершенно определённо никуда он из города не уехал, — это Удуев определил для себя твёрдо. — Такой не уедет, не отомстив за нанесённое оскорбление. И ведь негодяй не станет драться. Он теперь выскочит где-нибудь из-под самых ног и ударит в спину. Где? Когда? Бог знает».

Направлений поиска негодяя был несколько. Можно как следует допросить обитателей барака в Литейной Слободе. Может быть, кто-то из них знает где прячутся остальные злоумышленники. Те двое, что захвачены, уж наверное могут указать адрес. Всё зависит от способности хозяина особняка на Конюшенной допросить с пристрастием. Хотя и здесь надежда совсем небольшая. Ведь и злодей знает, что они могут указать его адрес.

Другим направлением поиска были братья Игнатовы — Валентин и Пётр. Удуев даже пожалел, что отпустил Петра тогда ночью, но буквально через час раскаялся в своём недоверии.

Пётр Илларионович Игнатов, брат отравленной в кабаке Медведева Марии Игнатовой, как обещал, сам пришёл к ротмистру.

   — Не ждали, что слово сдержу? — спросил он, опускаясь устало на скамью.

   — Согласен, не ждал.

После бессонной ночи Михаил Валентинович воспринимал происходящее вокруг как сквозь лёгкую дымку.

   — Арестуете теперь меня?

   — Ну зачем же. Нет. Если уж я тогда ночью над двумя трупами Вас не арестовал, то теперь это глупо совсем. Кстати, поблагодарить хочу.

Удуев взял со стола большой гербовый лист с печатью и показал его молодому человеку.

   — Только вчера утром доложил об англичанах, а они, смотри, вон как. Уже отметили меня письменной благодарностью. Боятся шельмы заграничных каторжников, и мне почему-то кажется опаснее наших отечественных.

   — Вы знаете где теперь Иван Бурса? — спросил Пётр Игнатов, из вежливости разглядывая бумагу.

   — Нет, — вздохнул Удуев. — Я предполагал, ты мне об этом что-нибудь скажешь. Знаешь что вчера случилось на Конюшенной?

   — Слышал, — возвращая листок сухо отозвался тот. — И, думаю, нужно теперь же поставить охрану вокруг дома. Иначе барышне Покровской Анне Владиславовне жить осталось, может быть день, а может быть и того меньше.

   — Вот, прямо день, — почти обиделся ротмистр. — У него что полк здесь в Сухом канале спрятан?

   — Ну не полк, а банда из 40 человек.

   — Объясни ты мне, наконец, — Удуев уже с трудом удерживался, чтобы во весь рот не зевнуть. — Расскажи, что же случилось на самом деле? Ты же больше моего знаешь про это дело. Нам делить с тобою ничего. У нас с тобой одна цель — зверя изловить.

Рассказ Петра Илларионовича Игнатова поразил ротмистра до такой степени, что Михаил Валентинович, совсем уж засыпающий за своим огромным служебным столом, окончательно проснулся.

Многое повидал за свою жизнь ротмистр Удуев. Но ещё ни разу не сталкивался с подобной изощрённой и жестокой историей.

Собственно, это была всё та же история о несчастных влюблённых Иване и Марии, лишённых родительского благословения и по произволу родительскому запроданных в рабство. Только новые детали предавали этой истории уж совсем другой жутковатый оттенок.

Первое, что выяснилось со слов Петра Игнатова, было то, что не сам отец, не по доброй воле вписал родного сына в число проданных с деревней крестьян. У Семёна Петровича Турсова были большие карточные долги. И как-то ночью в дом к нему пришли спросить этот долг.

Пётр рассказал, что пришёл неизвестный никому молодой дворянин, а на руках у этого дворянина были все перекупленные векселя Семёна Петровича. В обмен на векселя тот потребовал жуткую услугу. Семён Петрович Турсов отказал, но тот пришёл к нему на следующий день уже в сопровождении околоточного и двух полицейских. И выбор здесь был простой — либо в долговую яму в середине зимы, либо выполнить невозможные условия. Семён Петрович уже и сам по себе ненавидел сына. Не мог простить ему ослушание.

Напился пьяным. Три недели не просыхал, мучился, вероятно, совестью, но ведь подписал-таки, подлец, подушный список с внесёнными туда именами Ивана да Марьи.

Братья Игнатовы потратили немало времени и сил стараясь разузнать хотя бы имя того графа, что выкупил векселя Семёна Петровича Турсова и организовал дело. Увы, не удалось даже составить представление об облике дьявола. Единственной зацепкой была оригинальная, по всему очень дорогая, трость с резным нефритовым набалдашником в форме человеческой головы.

Далее, по сведениям Петра Игнатова, молодые супруги были дважды перепроданы и в конечном счёте оказались собственностью Ивана Кузьмича Бурсы.

Только тогда их силой забрали и привезли в усадьбу негодяя. Их держали вместе, в одной комнате, кормили с барского стола. Давали нормально одеваться, даже баню разрешали посетить раз в неделю. Но каждую ночь усадьба наполнялась дикими криками — это кричал Иван Турсов.

Каждую ночь Марью выводили во двор, прямо перед окном его супруга, раздевали догола, привязывали к деревянной рогатине и напускали на неё здорового хмельного крепостного мужика. Её даже не били. Но в первую ночь мужик был один, во вторую их было два, в третью — три. И так продолжалось целый месяц.

Иван Игнатов охрип от стонов и почти ослеп от слёз.

При всём этом Бурса сам либо спал с заложенными ватой ушами, либо стоял на балконе и наслаждался этими криками.

На 32-й день мужиков не оказалось. Когда Марью раздели и привязали к рогатине, палач притащил на ремне небольшого ручного медведя с подпиленными зубами.

Удуев не перебивал рассказчика в течение, наверное, нескольких часов. Потом Пётр замолчал. Он сидел на скамейке перед ротмистром, сдавливая кулаки. Ему было очень трудно обо всём этом впервые рассказать.

   — А поджог тоже дело рук Бурсы? — спросил Удуев.

   — Да, — отозвался Пётр. — Одним поджогом он уничтожил сразу всех своих врагов. Кого спалил заживо, а кого подвёл под суд. Только мне и брату удалось бежать.

Полные слёз и отчаяния глаза молодого человека смотрели на жандармского ротмистра.

   — Михаил Валентинович, мы должны отомстить за муки, за их, оборванные рукой злодея, молодые жизни. Помогите нам.


Ближе к полуночи, когда несчастная Анна лежала почти без чувств в своей спальне, а Удуев напрасно спешил на квартиру к злодею, к хозяину особняка на Конюшенной подошла попрощаться княгиня Наталья Андреевна.

   — Я возьму с собой сейчас Сергея Филипповича, — сказала она. — А ты, Константин, этого не заметишь.

   — Зачем тебе это? Допросить его хочешь? Так без толку. Серёжа наивный искренний юноша. Путается он ошибается, но делу предан.

   — Мне срочно несколько рукописей разобрать нужно, — сказала княгиня, — сама не справлюсь.

Несчастный, дрожащий то ли от холода то ли от волнение, секретарь ждал княгиню уже на улице, подле саней. Почему-то он не решился забраться внутрь и накрыться полостью, а подпрыгивал на месте и махал руками.

   — Какой Вы смешной, Серёжа, — сказал Наталья Андреевна, сама откидывая полость. — Давайте садитесь, обнимите меня покрепче. Не бойтесь, кучер предан мне и даже под пытками никому ничего не скажет. Нас не видит никто, не бойтесь.

Если бы секретарь выпил ведро водки, он, наверное, не опьянел бы сильнее. Свист кнута, летящая в лицо снежная буря, хохот княгини — всё это казалось чем-то запредельным, невозможным.

Он очнулся уже только в доме книги Ольховской, в знакомом коридоре.

   — Налево, — шепнула, подтолкнув его, Наталья Андреевна. — Потом Вы будете приходить через другой вход, и ждать в библиотеке, пока я сама не позову Вас.

«Боже, — подумал секретарь, — даже если она когда-нибудь узнает о том, что я убил здесь, в этом самом доме, князя Валентина, Боже».

Он двигался как во сне, послушный каждому её слову. Он изобразил ужас в глазах, когда Наталья Андреевна сняла парик, щёлкнула серебряной гильотиной.

   — Закурите? — она обращалась к нему уже лёжа поперёк своей шикарной постели.

   — Нет… Вообще я иногда курю, но сейчас не то, право, настроение, не совсем то.

   — Идите сюда. Присядьте хотя бы на край. Вы, что боитесь меня?

Княгиня прикурила, склонившись к свече, погасшую сигару. Она приподнялась на постели и сквозь облако дыма рассматривала бледное испуганное лицо секретаря.

   — Не понимаю, как Вы живете в доме Бурсы столько лет, и ничего ещё не умеете? Чистый цветок в центре ужасного притона, — она расхохоталась, но поперхнулась дымом. — Ладно-ладно, — сказала она, — простите меня, я, конечно же, шучу Константин Эммануилович лучший из людей, он почти святой. Дом на Конюшенной настоящая Мекка для посвящённых.

Совершив над собой усилие, Сергей Филиппович опустился на край постели и присел скованно. Все его слова были заранее готовы, но сейчас эти слова выглядели глупо. Он хотел промолчать и подождать, но почему-то вдруг громко сказал именно эти приготовленные слова:

   — Видите ли, Наталья Андреевна, — сказал он, — я сам удивлён тем нежным, но сильным чувством, что испытываю теперь к Вам. Вы значительно старше меня, но мне кажется это не должно… — он начал заикаться, — не должно… — он готов был уже заплакать от неловкости. — Я хочу сказать Вам, что…

Одной рукой зажимая ему рот, а другой сильною, горячею рукой княгиня обняла секретаря и притянула его к себе.

   — Молчите. Молчите, Серёжа, молчите, а то я сейчас сама заплачу.

В шестом часу утра, воротившись в особняк на Конюшенной, секретарь был поражён тем, что дом не то, что не спит, а напротив, весь на ногах, будто перед большим приёмом. Слуги двигались проворно, но без шума, и всё пребывало будто в трауре. На простой вопрос Сергея Филипповича «что же происходит?» он получил такой же простой ответ. Ответ состоял из двух частей:

   — Похороны гренадера сегодня, Василия Макарова. Так барыня, зачем-то, велела наш дом привести в порядок, будто здесь его хоронить станут, — сообщил один из старших лакеев, а другой добавил:

   — Боятся все. Этих двоих, что в подвале Константин Эммануилович всю ночь допрашивал, потом барышня туда спустилась. Все думают, нападение будет. А когда? Где? Никто не знает.

В гостиной секретарь увидел Анну. Анна казалась сосредоточенной. Клавесин был открыт, но она не играла, а только смотрела прямо перед собой на собственные руки и на клавиши. Девушка вздрогнула и повернулась к нему. Глаза сухие колючие.

   — Доброе утро, Сергей Филиппович, — сказала она. — Похоже, Вы также не выспались. Пойдите, поспите, голубчик. Я полагаю Ваше присутствие на похоронах совсем не обязательно.

В этот момент откуда-то снизу из глубины подвала раздался душераздирающий вопль.

   — Неужели Его превосходительство Константин Эммануилович пытает пленных? — удивился секретарь.

   — А что же с ними делать? — пожала плечами Анна. — Что же с ними делать если они только молчат и угрожают? Вы знаете, что мне один из них сказал?

   — Что же?

   — Он молчал-молчал и вдруг говорит: «Вам, барышня от, моего господина никуда не деться. Поймает он Вас живьём, говорит. Кожу, говорит, спустит до пояса и потешится. А Вы ещё улыбаться будете.

   — Но самим-то нам зачем же опускаться до них. Не нужно бы пытать.

   — Да я пошутила, — устало сказала Анна, поворачиваясь к двери. — Никто эту нечисть пальцем не тронул. Они сами головой об стену бьются, потому что выйти не могут. Хозяину своему, сатане, служить не могут, вот и переживают.

Поднявшись к себе, секретарь заперся в комнате. Он разделся и собирался забраться в постель, когда в дверь постучали.

Счастье, обрушившееся на Сергея Филипповича этой ночью, нежное сильное чувство к княгине Ольховской, странным образом смешивалось в душе молодого человека с беспокойством, но он слишком устал от переживаний, хотел заснуть, и это теперь было сильнее любых чувств.

   — Кто там ещё? — недовольно спросил он.

   — Это я, Серёжа, открой, — раздался за дверью голос Бурсы.

Войдя в комнату, Константин Эммануиловича даже не присел, хотя выглядел он далеко не лучшим образом. Всегда здоровый цвет его лица сменился землистой бледностью. Щёки запали, на высоком лбу отчётливо проявились старческие морщины.

   — Я должен поехать с Анной на кладбище, — сказал Бурса. — Я тебя прошу, не ложись пока. В доме остаются два этих негодяя. Приедет жандарм, отдай их ему. Тогда и ложись спать. Прошу тебя, Серёжа, больше никому не доверяю в доме. Из рук в руки нужно передать пленников ротмистру Удуеву. Проследи.

   — Неужто, Вы думаете, их попробуют освободить? Да кому они, крепостные холуи, нужны? — удивился Сергей Филиппович, с трудом удерживаясь от того, чтобы зевнуть. — Впрочем, я, конечно, выполню Вашу просьбу. Не буду пока ложиться и прослежу за всем.

Метель бушевала всю ночь, но утихла к утру, а потом вообще очистилось. Следующий день выдался ясный, морозный, без ветра.

Анна Владиславовна Покровская больше не плакала. Девушка будто замирала на какие-то краткие мгновения, но даже лёгкая опухлость сошла с её миловидного личика.

Хоронили Василия Макарова очень скромно. Тел его перевезли из помещений казармы, где Макаров скончался, на Митрофаньевское кладбище. Там, в небольшой кладбищенской церкви и состоялась отпевание.

Присутствовали всего три офицера из полка. Но возле могилы всё-таки собралась небольшая толпа. Прежде, чем закрыли крышкою гроб, несколько человек по очереди подошли прощаться.

Анна Владиславовна также шагнула в сторону гроба, но Бурса поймал племянницу за руку:

   — Не нужно, Анечка, не хорошо. Кто ты ему?

Глаза девушки болезненно сверкнули.

   — Невеста.

Она вырвала руку и прошла к гробу.

Лицо мёртвого Василия оказалось перед нею неожиданно близко. Так близко оказывается только икона, когда приближаешься её поцеловать. И Анна Покровская чуть не упала от испуга.

Алые, как у девушки, губы, тонкие сомкнутые веки, чёрные ресницы, чёрные волосы зачёсаны назад, руки сложены на груди.

Афанасий Мелков стоял рядом. Хотел поддержать Анну, но девушка отвела его руку:

   — Не нужно. Я сама.

Нежно, как возлюбленного, Анна Владиславовна поцеловала эти мёртвые губы. Она не плакала.

На гроб положили крышку, вбили гвозди и на верёвках опустили его в мёрзлую узкую могилу. Когда закапали, полковой командир сказал речь, но Анна не слушала. Девушка махнула рукой и прошептала только:

   — Оставьте меня.

Медленно побрела к кладбищенским воротам. Она не хотела никого видеть, не хотела ни с кем говорить. Лицо Анны Владиславовны было бледное и сосредоточенное, как на молитве.

Трипольский, во время похорон стоявший без шапки, не решался даже глянуть в сторону девушки. Но теперь повернул голову.

Неприятное предчувствие охватило Андрея Андреевича, когда он проследил взглядом за скорбной медлительной женской фигурой.

   — Проследить бы за нею надо, — сказал он, обращаясь к стоящему рядом Афанасию. — Моего общества она теперь не стерпит. Может быть, Анна Владиславовна согласиться на твоё общество, брат.

Афанасий хотел грубо ответить, сказать какую-нибудь колкость, может быть, непристойность даже — присутствие убийцы на похоронах неожиданно сильно раздражило молодого поручика. Несмотря на то, что дуэль была по всем правилам, присутствие «этого» выглядело до крайности неприлично.

Но вместо того, чтобы выругаться, Афанасий с удивлением сообщил, указывая вытянутой рукой:

   — Посмотрите-ка, Андрей Андреевич, вон туда, — Афанасий указывал на странную фигуру, движущуюся с другой стороны кладбищенской ограды наперерез Анне. — Что-то мне эта шапка напоминает. Чистый каторжник! Лоб спрятал, клеймёная душа.

У центральных ворот Митрофаньевского кладбища к этому часу собралось около десятка саней и около десятка дорогих карет. Людей на кладбище было много, и не сразу Андрей Трипольский разглядел, куда свернула Анна — в какую-то минуту девушка ускорила шаг, и её фигурка вдруг оказалась далеко за оградой.

   — Перед смертью Василий упомянул про клеймёного в шапке, — взволнованно сказал Трипольский. — Он говорил, что Анне Владиславовне угрожает какая-то опасность. Да бегите же Вы! — Трипольский резко обернулся к Афанасию. — Её нужно догнать, здесь опасно. Бегите! — повторил он, и прикусил язык.

Совершенно ясно Андрей Трипольский увидел налетевшие на девушку сзади две тёмные фигуры. Тут же, развернувшись лихо, подкатила карета. Всё было сделано так ловко и так быстро, что никто ничего не заметил, никто не услышал сдавленного женского крика.

   — Предупредите Бурсу, — сказал Трипольский. В этот миг он выглядел совершенно спокойным. — Теперь уж я сам за ними. Тут уж не до сантиментов. Дождались худшего.

Сказав это, Андрей Андреевич кинулся, расталкивая людей, к своим саням.

Афанасий, ошарашенный подобным поворотом дела, был вынужден выполнить его приказ, и направился к Константину Эммануиловичу.

   — Какая к чёрту шапка? — вскричал Бурса, прерывая бессвязные объяснения Афанасия. — Какие к чёрту клеймёные люди? Где моя девочка?

   — Да говорю же, похитили. Только что, минуту назад! Вон там, — Афанасий указал рукой направление. — Какие-то люди схватили её и силой усадили в карету. Трипольский за ними рванулся в погоню.

   — Братец, — сказал Бурса, и лицо Константина Эммануиловича исказила неприятная гримаса. — Ну, братец, я тебе устрою сладкую жизнь.

   — О чём это Вы? Я не пойму, — удивился Афанасий.

   — Да нет, — Бурса взял себя в руки и маска ярости на его лице сменилась другой маской. Лицо его приняло обычное благообразное выражение. — Это так, это глупость. Да что ж мы стоим? — закричал он. — В погоню!

После отъезда Анны и Константина Эммануиловича секретарь, зевая, прошёлся по дому. В голове секретаря будто кружил едкий дым чёрной сигары, и даже, если бы очень захотел, то не смог бы теперь думать ни о чём ином, кроме княгини Наталье Андреевне Ольховской.

Он боялся княгиню. Он восхищался ею. Ненавидел её и одновременно боготворил. Он бессчётное число раз произносил её имя про себя, потом, вдруг опомнившись, крестился на ближайшую икону и вслух произносил какую-нибудь небольшую молитву во спасение души.

К просьбе хозяина Сергей Филиппович отнёсся чисто формально, просто выполнил как неприятную обязанность.

Он не лёг спать. Ходил по дому, смотрел во все окна по очереди и этого ему показалось достаточно. Будь он сосредоточеннее, обрати он внимание на подозрительных людей ещё за час до визита негодяя в особняк, уже находившихся на Конюшенной в ожидании, отправь он посыльного за жандармами, может быть, дальнейшая судьба секретаря и сложилось бы иначе. Но Сергей Филиппович был влюблён и как всякий влюблённый упустил главное.

Вовсю звенели колокола. Возле парадного крыльца шумно остановилась какая-то карета. Был час пополудни, когда камердинер в фиолетовой ливрее, открывая, как рыба рот и вылупливая сонные глаза, остановился перед секретарём и стукнул палкой.

   — Что ещё стряслось? — спросил секретарь. — Кто там приехал?

   — Иван Кузьмич пожаловали, — преодолевая судорожную зевоту, сообщил камердинер. — Просит принять.

«Невероятно, — подумал секретарь, — вот уж действительно бесстрашный подлец. После того, что случилось вчера вломиться в дом среди бела дня».

Когда Сергей Филиппович вошёл в гостиную, Иван Бурса сидел, развалясь, в кресле и крутил в руках длинную чёрную трость. Он выглядел совершенно спокойным.

   — Присаживайтесь, молодой человек, — нагло, будто хозяин дома, приказал, указывая концом трости на другое кресло. — В ногах правды нет.

   — Константина Эммануиловича нет теперь, — почему-то оробев от этой безмерной наглости, сказал секретарь. — Все на похороны поручика Макарова уехали, его Андрей Андреич вчера утром на дуэли застрелил.

«Господи, зачем же я всё это ему говорю? — ужаснулся он про себя. — Будто оправдываюсь перед ним, будто задолжал ему».

   — Да я знаю-знаю, — голос младшего Бурсы звучал издевательски благосклонно и одновременно с этим повелительно. В эту минуту он почти не отличался от голоса старшего брата. — Я не по поводу покойника. Я к вам совсем по другому делу приехал, Сергей Филиппович, присаживайтесь, поговорим.

   — За мужиков своих похлопотать приехали? Так они в подвале заперты, а ключа у меня нет.

   — Да что Вы, Сергей Филиппович, нет, — в голосе Бурсы появилась брезгливая нотка. — Они не нужны мне совсем. Можете их убить коли есть охота. Пропащие люди, каторжники беглые. — Он сделал паузу, давая секретарю услышать нарастающий неприятный шум, и добавил: — Да, может быть, их уже и убили мои ребята.

Внизу в подвале происходила какая-то возня. Потом оттуда раздался краткий горловой крик. Такой крик бывает, когда человека колют штыком в живот.

   — Да, уже, — сказал Бурса и опять указал тростью на кресло. — Присаживайтесь, у меня к Вам разговор, Сергей Филиппович, очень серьёзный разговор.

   — Зачем же Вы своих людей убиваете, — не в силах противостоять чужой воле и опускаясь в кресло, спросил секретарь. — Они же Вам верою и правдой.

   — Они меня выдали, — поморщился Бурса.

   — Почему же Вы думаете?..

   — Я уверен. Их пытали и они меня выдали. Предательство я караю смертью. Но к делу, Сергей Филиппович, к делу. У нас с вами не так много времени. Я прошу Вас, дорогой мой секретарь, теперь же проводить меня в библиотеку и показать где там тайник с документами. Я бы сам посмотрел, но поджигать этот красивый дом я пока не собираюсь, а перебрать тыщу книг не хватает времени. Ну, так как, поможете мне?

Секретарь не в силах говорить от ужаса и волнения отрицательно качнул головой.

   — Хорошо, — сказал Бурса. — Тогда я ухожу.

Он легко поднялся из своего кресла и стукнул тростью по полу.

   — Но завтра же всему Петербургу станет доподлинно известно, что князь Валентин вовсе не выпал из своего экипажа, а был зарезан в доме княгини Натальи Андреевны Ольховской. А также станет известно и имя человека, который зарезал его.

   — Откуда же Вам это известно? — закрывая лицо руками, прошептал секретарь. — Откуда Вам известно, когда Наталья Андреевна и сама не знает?

   — Очень просто, — голос Бурсы звучал весело. — В доме княгини есть мой человек. Он видел, как Вы это сделали. Вы же, например, не знаете, что князь Валентин оставался ещё жив несколько минут после Вашего ухода. Не знаете. Мой человек добил бедолагу, чтобы не мучился, но это не меняет дела. Ну, так что ж, Сергей Филиппович, идём мы с Вами в библиотеку?

Секретарь отнял мокрые от слёз руки от лица и осмотрелся.

Слуг вокруг не было, часы больше не били, но колокола за окном всё не унималась.

   — Не беспокойтесь, — заметив неуверенность секретаря, сказал Бурса. — Мои люди обеспечат нам с Вами полную конфиденциальность. Так, что пойдёмте. Пойдёмте. Я не буду забирать никаких документов, я только их посмотрю. Я гарантирую, если мы с Вами поладим, никто ничего никогда не узнает о происшедшем.

Невероятно яркое солнце, находящееся в зените, ослепило секретаря, распахнувшего портьеры на окнах библиотеки, и Сергей Филиппович, согласившийся на предательство, чуть не ослеп от ужаса.


В тот же час то же солнце, прожигающее белизной ледяной воздух, помогло Андрею Трипольскому быстро сориентироваться в суете карет и саней возле кладбищенских ворот. Ошибись он тогда, и Анна Владиславовна неизбежно погибла бы, захваченная негодяями, но Андрей Андреевич ясно видел убегающий ориентир.

С разбега он вскочил в свои узкие быстроходные сани, и взмахнул кнутом. Лошади вскинулись, заржали. Какой-то неуклюжий барин в огромной шубе отскочил и повалился в снег. Небольшая тёмная карета с двумя лакеями на запятках, запряжённая чёрной тройкой, была уже далеко, в самом конце улицы. Трипольский сильнее ударил лошадь кнутом, и та понесла.

За снегом, брызнувшим из-под полозьев, он на мгновение потерял тёмную карету из виду, но тут же опять увидел её. Экипаж, пролетев по набережной, сворачивал налево в какой-то переулок.

   — Но! Но-о, пошла! — кричал, стоя в санях, Трипольский. — Давай милая! Давай, давай!

Если посетители никак не обратили на себя внимание, то на фигуру, состоящую в санях и страшно подхлёстывающую лошадь, заметили многие.

Бурса дал знак, и ещё двое саней, имея ориентиром уже Трипольского, кинулись в погоню.

   — Не уйдут! — сам забираясь в карету, сказала он Афанасию. — Не уйдут! Только бы они девочку мою не повредили. Господи, помоги!

Какая-то нерасторопная француженка-гувернантка, чинно пересекающая улицу, ведущая за руку приодетого розовощёкого карапуза, обернулась на крик Трипольского, но место того, чтобы сойти с дороги остолбенела прямо посередине проезда. Встала, вылупившись в ужасе на несущуюся лошадь, карапуз рванул руку у женщины, заплакал. Но перепуганная француженка ещё сильнее сдавила в своей ладони детские пальчики.

Трипольский осадил лошадь в последний миг, вытер пот и длинным ударом кнута по снегу спугнул глупую женщину. Крестясь, француженка кинулась к обочине.

Трипольский ударил свою лошадь, но время было упущено.

С шорохом его обошли другие сани, посланные в погоню Бурсой, потом ещё одни.

Когда Андрей Андреевич завернул за угол проклятой кареты уже не было в конце переулка. Потеряв карету, уносящую Анну, Андрей Трипольский даже зарычал от бешенства, но сразу взял себя в руки. Опытный боец — он заставил себя успокоиться, сел в санях, растёр шапкой лицо и попробовал представить пересечение ближайших улиц. Трипольский хотел понять какой мог быть маршрут похитителей.

«Если у них здесь где-нибудь поблизости есть нанятый дом или квартира, — соображал он, — тогда уж не найти. Спрячут карету в сарае — придётся всю жандармерию поднимать, но вряд ли они настолько хорошо подготовились. Скорее всего, похищение во время похорон это экспромт. Так, что можно предположить — укрытия нет. А это значит одно из двух: либо они постараются выбраться из города, либо у них есть квартира в другом месте, и они будут стремиться к этому месту. Маловероятно, что квартира эта неподалёку от Невского проспекта — слишком большой риск. Скорее всего, клеймёный каторжник может укрыться в какой-нибудь слободе, на окраине.

Он вздрогнул, когда чья-то рука хлопнула его по колену:

   — Что, брат, потерял их? — Трипольский обернулся. Рядом с санями стоял Афанасий.

   — Потерял, — сказал Трипольский. — Садись. Думаю, настигнем. Есть шанс.

Афанасий послушно забрался в стоящие посреди улицы сани. Он, недоумевая, смотрел на Трипольского, но больше ничего не спрашивал.

Как часто бывало, в минуты опасности голова Андрея Трипольского была ясная, и мысль работала очень быстро и чётко.

Уже через несколько минут, вычислить два возможных маршрута, он интуитивно выбрал один из них, и, развернув сани, понёсся по улицам, рассчитывая выскочить наперерез карете.

   — Вряд ли они знают город лучше меня, — объяснил он Афанасию, нахлёстывая лошадь. — У них тройка и карета, а меня узкие сани. Там, где я проскочу, они просто не пройдут. Так что, если расчёт правильный, если я не ошибся, то мы с тобой их скоро настигнем.

Ярко светило солнце.

В этот день было очень холодно. Свистящий над санями воздух, просто обжигал лицо.


Хорошо зная, где устроен тайник, Сергей Филиппович не торопился его открыть. Он снял картину прикрывающую тайную дверцу, показал пальцем на скважину и стал искать в столе ключ.

   — Он должен быть где-то здесь, — объяснял секретарь, стоящему за его спиной негодяю Ивану Бурсе. — Обычно Константин Эммануилович с собой ключей не носит, не имеет такой привычки.

«Лучше я умру, чем предам всех, — в точности зная, где лежит ключ, и роясь совершенно в другом месте, размышлял секретарь. — Позор я не вынесу. Потерять Наталью Андреевну для меня равно смерти. Но также смерти равно и само предательство. Нужно потянуть время. Может быть, вернётся хозяин. Почему я не рассказал хозяину сразу всю правду. Ведь я не хотел убивать князя Валентина, не хотел. Это была несчастная случайность. Если бы он узнал об этом от меня, то непременно бы поверил. Теперь же, узнав о произошедшем от своего врага, он уничтожит меня».

   — Не могу найти, — задвигая очередной ящик, развёл руками. — А что вам, собственно нужно. Скажите, может быть, эти документы где-то в другом месте. Может быть, я что-то смогу рассказать Вам на словах. — Секретарь произнёс это и замер в ужасе.

Иван Бурса стоял неподвижно посреди библиотеки и смотрел на него улыбаясь.

   — А ничего не нужно, — сказал он.

Он вынул длинный кинжал и просунул его в щель между потайной дверцей и стеной.

   — Я так понимаю, Сергей Филиппович, Вы всё ещё не до конца осознали, что произошло.

Дверца хрустнула и открылась. Бурса быстрыми движениями вынимал и просматривал листки, притом продолжая говорить.

   — Вы, Сергей Филиппович, трус. И Вы, за счёт своего страха, навсегда в руках моих. Вы будете теперь делать, то что я прикажу. Вы ещё помышляете о смерти, но Вы не умрёте.

Один листок заинтересовал Ивана Бурсу. Он на минуту замолчал, впитывая в себя и явно запоминая текст, потом продолжал:

   — Нет, Вы не умрёте. Вы мой раб, — Бурсы глянул на замершего бледного секретаря и вдруг подмигнул. — Вы привыкнете быть моим рабом. Это даже приятно. Только во вкус войти. А вот за сломанную дверцу вам придётся отвечать. Но здесь Вы сами виноваты, вольно ж вам было ключ от меня прятать.

Замешкайся негодяй хотя бы на 10 минут, то уже вряд ли ему удалось бы открыть тайник. Как раз в этот момент на улице послышался шум подков и громкие голоса.

Бурса бросил листки внутрь тайника и шагнул к окну.

   — А вот и полиция, — он торжествующе глянул на секретаря. — Мне нужно уходить, а Вам придётся придумать какое-нибудь вранье по поводу сломанной дверцы.

Сам не понимая зачем он это делает, секретарь с трудом ступая на ватных ногах, проводил негодяя до чёрного хода и сам же растворил перед ним дверь.

   — Прощайте, мон шер, — весело сказал Иван Бурса. — Я пришлю Вам весточку, ждите.

   — Когда, — прошептали твёрдые губы секретаря.

   — Не знаю. Ждите. Всё время. Всегда.

Только теперь Сергей Филиппович увидел, что Иван Бурса уезжает на простой крестьянской телеге, забитой каким-то громоздким и грязным скарбом. Телега со скрипом тронулась. Вместе с главным негодяем Иваном Бурсой в телеге сидели ещё человек пять ухмыляющихся разбойников.


Погруженная в глубокую скорбь, Анна Владиславовна даже не поняла в первую минуту, что происходит.

Поцеловав в губы несчастного покойного поручика Василии Макарова, девушка пошла меж могил, и не глядя по сторонам, вскоре вышла из ворот кладбища.

«Только бы не говорить теперь ни с кем, не видеть никого, — ей почудилось, что губы Макарова были теплы и мягки. И что ей почти ответили на нежный поцелуй. Анна чуть с ума не сошла от этого.

Она отошла, наверное, шагов двадцать в сторону, когда рядом возникла огромная фигура. Широкоплечий рябой мужик, одетый в валенки и овчину, хитро улыбнулся и спросил:

   — Ну, чё, барыня, поедем кататься?

   — Зачем это, — не поняла Анна. — Куда?

В следующую минуту наступила темнота. Мужик накинул ей на голову мешок, её скрутили сразу несколько рук. Рядом заскрипели полозья и Анна оказалась лежащей на внутренней скамье кареты.

Девушка попробовала было высвободиться, но её крепко держали. Рядом кто-то спросил по-английски:

   — Куда?

Ответ был также на грубом английском. На таком, наверное, говорят в самых грязных притонах Британии.

   — На запасную квартиру. Иван Кузьмич велели её отвезти, а оттуда, наверное, уж домой. Надоело здесь. Ходишь как прокажённый, лица не покажешь, слова не вставишь. Надоело.

Карета скользила по городу и не похоже было, что её преследует.

«Неужели никто не заметил, как меня украли? — с ужасом подумала Анна. — Неужели я отошла от могилы так далеко, что никто не видел?»

Карета несколько раз свернула. Судя по голосам вокруг она двигалась где-то в оживлённом районе Петербурга, где-то в центре.

Через какое-то время уже другой голос по-русски сказал:

   — Если нас догонят, хозяин велел снасильничать девицу. А если снасильничать времени не будет, то сразу прирезать.

   — Чё тут насильничать? Тощая, — отозвался на ломаном русском первый англичанин. — Кости одни.

От этих слов Анна Владиславовна, наконец-то, во всей полноте осознала происходящее. Она рванулась, завизжала и прямо через мешок вцепилась зубами в чью-то руку.

   — Эк ты прыткая какая, — сказал тот же голос.

Больше она ничего не услышала — её ударили по голове и Анна потеряла сознание.

Очнулась она уж совсем в другом месте. Было душно. Девушка открыла глаза.

Маленькая тёмная комнатка. Занавески опущены, мебель хорошая кругом, но сильно потрёпанная. Горел камин.

Она лежала на маленьком кожаном диване. Ноги связаны верёвкой, хотя руки свободны.

Напротив, на круглом мягком стуле с вытертой голубой обивкой, сидел незнакомый человек в платье какие носят на службу младшие клерки.

Человек был худ. Узкое лицо его было неприятно глазу. Что-то в этом лице присутствовало омерзительно-холуйское. Совсем низменное.

   — Проснулись, Анна Владиславовна? — спросил он с подобострастием и вскочил со стула. — Хотите, покушаем?

   — Нет.

   — А хотите, может быть, морса клюквенного. Уж, наверняка, после приключения такого в горле пересохло у Вас.

   — Где я нахожусь?

   — Ну, не хотите, как хотите. А насчёт того, где Вы находитесь, что уж тут скрывать-то: в Санкт-Петербурге городе, на одной квартире мы. Но это ненадолго. Скоро поедем. Стемнеет, вот и поедем. Иван Кузьмич не велел тянуть с отъездом, опасно тянуть.

   — А куда же поедем? — спросила Анна, примеряясь чем ударить наглеца, и подыскивая рядом подходящий предмет.

   — Домой, — протянул холуй. — Хватит уж нам тут с Вами по столицам. В имение. А там уж и поженитесь с хозяином, глядишь. Как хорошо.

Выбрав подходящий предмет, Анна Владиславовна, сменив тон свой, с агрессивного на послушный, спросила почти жалостно:

   — Миленький, посмотри, что это у меня с ногой. Болит очень, подвернула что ли?

Холуй покорно склонился к связанным ногам девушки, и та, ни секунды не раздумывая, схватила, стоящий на столике рядом с диваном, медный подсвечник и ударила его по затылку. Удар получился слишком сильным. Холуй сразу обмяк на её ногах, и Анна почувствовала, как хлынувшая из раны кровь, заливает ей юбку.

Она уронила подсвечник и завизжала от ужаса. Дверь в комнату распахнулась и вышли два мужика. Они были пьяны. На Анну Владиславовну Покровскую смотрели две пары жадных, бессмысленных голубых глаз.


До последней минуты Андрей Трипольский сомневался, но расчёт его всё же был верен.

Солнце клонилось к сияющим белизной кровлям северной столицы, когда Андрей Андреевич обнаружил проклятую карету. Он мог бы проскочить и мимо этого малоприметного дворика в северной части города, но глазастый Афанасий вовремя крикнул:

   — Стой!

   — Где?

Рука Трипольского с кнутом замерла в воздухе, не успев нанести очередного удара.

   — Может, показалось?

   — Только что проскочили, — Афанасий указывал назад. — Там в подворотне, похоже, она только без лошадей.

Бросив сани, оба молодых человека вернулись немного назад и осторожно проникли в мрачную подворотню. Посреди двора, действительно, стояла карета похитителей, но только лошадей уж не было. Карету распрягли, дверца была открыта и внутри возился какой-то человек.

   — Тихо! — Трипольский приложил палец к губам. — Если услышат, всё пропало.

Он обошёл карету с другой стороны и, рывком распахнув другую дверцу, спугнул вора. Тот кинулся назад и был крепко скручен Афанасием.

   — Клеймёный?

   — Да вроде нет, — отозвался Афанасий, сдирая с него шапку. — Хотя, погоди-ка.

Голова вора была начисто выбрита, и прямо на черепе красовалось пять очень маленьких синих букв.

   — Бур-са, — прочёл по слогам Афанасий.

   — Значит мы по адресу, — Трипольский сильно сдавил горло клеймёного и спросил: — Где девушка?

Вор отрицательно подвигал головой. Пальцы Андрей Андреича сжали сильнее — опять отрицательное движение головой.

   — Как же они всё-таки преданы своему барину, — усмехнулся зло Трипольский, и надавил ещё сильнее.

Глаза клеймёного почти вылезли из орбит. Он хрипел, но всё так же отрицательно подёргивал головой.

   — Дай-ка я, — предложил Афанасий, — по-нашему, по-солдатски. Как турки с пленными делали.

Он вытащил саблю, и надрезав верёвку на штанах захваченного человека, спросил его:

   — Хочешь турецкого компота попробовать или всё-таки скажешь?

Глаза вора закатились. Он моментально покрылся холодным испариной и прошептал:

   — Третий этаж, квартира на правой стороне, стучать четыре раза.

   — Вот молодец, — Афанасий сильно рукояткой сабли съездил по бритому затылку клеймёного. Тот мешком повалился внутрь кареты. — Пошли, — сказал Афанасий, перехватывая инициативу. — Будем надеяться, их там немного. Бог даст, сами управимся.


Конечно ротмистр Удуев не забыл о чёрном ходе. Но ему и в голову не пришло, что нужно отследить крестьянскую телегу, запряжённую жидкой пегой лошадёнкой и набитую громоздким скарбом.

Обошедшие дом, два жандарма искали дорогую карету и были только немножко удивлены: почему это хорошо одетый барин с дорогую тросточкой в руках садится в такую телегу. Конечно, они не сообразили сразу в чём тут фокус. А когда разобрались телега малым ходом уж катила далеко в конце улицы.

   — Иди и доложи, — сказал один жандарм другому. — А я попробую проследить.

   — Как ты проследишь? Где твоя лошадь?

   — Я бегом её прослежу, — скидывая свою тяжёлую шинель и шапку, крикнул молодой жандарм. — Ты видел какой у них воз там? Кляча! А я крепкий, ноги у меня хоть куда. Доложи ротмистру, мол, я за возом пошёл. Вернусь, доложусь сразу.

В этот момент, следуя за напуганным секретарём, Михаил Валентинович Удуев как раз поднялся в библиотеку и осматривал взломанный тайник. Сергей Филиппович стоял тут же. Почему-то он держал руки улица.

   — А скажите, — обернулся Удуев к секретарю, — ведь это документация вашего Общества. Разве Константин Эммануилович поблагодарит за это. Я, конечно, не уверен, но мне кажется, кроме того, что здесь всё цело. Бумаги почти нетронуты, замок, конечно, взломан. Но вот посмотрите, золотые монеты — целая коробка. И вот ещё. Странно, что Вы меня сюда пустили.

«Дурак! Дурак! — проклинал себя секретарь. — Действительно, зачем я его сюда потащил? Не нужно было. Теперь догадается. Да о чём он догадается? Мерзавец этот на мои услуги в дальнейшем рассчитывает. И уж, наверное, пока никому ничего не сказал. А ведь знал бы ротмистр, что это я князя Валентина заколол, точно бы взял под стражу».

   — Пройдёмте вниз, может быть, — предложил секретарь. — Действительно, я очень переволновался, пригласив Вас сюда, конечно, поступил опрометчиво. Но Его превосходительство, Константин Эммануилович, законный владелец этих денег, бумаг не хранит в своём доме ничего предосудительного, что следует скрывать от жандармских чинов. Пойдёмте, Михаил Валентинович, мне кажется вам нужно опросить слуг. Ведь имели же воры в доме какую-то цель, что-то они хотели взять. Иначе, зачем же всё это нападение?

   — Пойдёмте, — согласился Удуев. — Ухо опытного жандарма уловило фальшь в голосе секретаря, но ротмистр не показал виду.

«Что-то он недоговаривает, что-то скрывает, — отметил он про себя. — Хотя и напуган. Впрочем, неясно, может быть, моим присутствием напуган, а вовсе не злоумышленниками».

В течение следующего часа Удуев допросил слуг. Ничего нового ни от лакеев ни от поваров он не узнал. Интерес представляло только то, что поведала жандармскому ротмистру молоденькая рыженькая горничная по имени Настя. С её слов получалось, что воры ворвались в дом исключительно за тем, чтобы собрать несколько чемоданов женских вещей. Причём брали только платье и обувь, а драгоценности остались на месте.

   — Не иначе, наша барышня удрать с этим мерзавцем собралась, — захлёбывается от слёз подытожила несчастная девушка. — Никогда бы не поверила, но один из злодеев обмолвился, что барин его теперь на моей госпоже обязательно женится.

   — Очень любопытно, очень любопытно, — Удуев, заложив руки за спину, расхаживал по гостиной из конца в конец. — А где, милая, скажи ты мне, сейчас сами Константин Эммануилович и Анна Владиславовна.

   — Да на кладбище поехали, — всплеснула руками рыженькая горничная. — Похороны ж сегодня.

   — И кого же хоронят?

   — Да жениха, вроде, Анны Владиславовны. Был такой поручик Макаров из гренадеров.

   — Что ж они до сего часа его хоронят? — удивился Удуев, но горничная не успела ответить.

Дверь распахнулась и в гостиную вошёл жандарм. Он был без шинели, без шапки. Мундир весь в снегу. Молодое лицо раскраснелось от мороза.

   — А это что такое? — рявкнул Удуев.

   — Позвольте доложить. Я лошадь оставил и пешком за ними… выследил мерзавцев. — Жандарм ещё задыхался, вероятно, после долгого бега. — Могу теперь сказать где они прячутся.

   — И далеко это? — сразу меняя гнев на милость, спросил ротмистр.

   — Да они рядом. Ежели бегом, вёрст пять, а ежели в санях по городу кружить, то и все семь будет. Дом купца Еликсеева.


Обнажив сабли, Афанасий и Трипольский, тихо ступая, поднялись на третий этаж. Дом был большой, но по какой-то причине малонаселённый — ни одного человека не попалось им навстречу. Даже не было обычного в это время запаха кухни и никакого шума.

Они только остановились подле нужной двери, когда из глубины квартиры послышался приглушённый толстыми стенами сдавленный женский крик. Это кричала Анна Владиславовна Покровская.

   — Помогите! Помогите!

Девушка, захлёбываясь в рыданиях, пыталась вырваться из захвативших её грубых рук.

   — Негодяи! Мерзавцы! — один из мужиков стягивал запястье девушке тонким шёлковым шнуром.

   — Приедем домой тихая будешь, ласковая, — приговаривал он. — Ласковая будешь. Барин любит, когда баба нежная и послушная, но когда баба злится — не жалует.

Узнав голос Анны, Трипольский даже побагровел от моментально охватившей его ярости.

Вместо того, чтоб аккуратно постучать, он изо всех сил двинул сапогом в дверь. Но дверь оказалась крепкой и устояла.

   — Эй! — раздался голос внутри квартиры. — Смотри-ка, лезет кто-то, не наш.

Послышалась английская нетрезвая речь.

Трипольский отступил на пару шагов и всего размаху ударил ногой в дверь ещё раз. Замок сломался, створки распахнулась и Андрей Андреич со всего разгона влетел внутрь квартиры в полутьму. Он махнул саблей наугад. Налетевший на него слева огромного роста мужик с кривой рожей, охнул и повалился — из горла его хлестала кровь. Трипольский развернулся в узком коридоре и сразу напал на другого злодея. Схватка продолжалась, наверное, несколько долгих секунд.

Афанасий что-то прокричал, но в пылу драки Трипольский не понял его слов. Он увидел наставленное на него из полутьмы дуло пистолета, уклонился, раздался грохот и левое плечо обдало огнём. Ощутив слабость во всем теле, Андрей Трипольский опустился на колени. Сжав зубы, он попытался встать, но сразу не смог — боль была ужасная.

По лицу его сбегал потоками горячий пот, но правая целая рука так и не выпустила обнажённой сабли.

   — Да вас тут рота что ли? — удивлённо спрашивал Афанасий, ловким ударом повергая третьего противника. — Англичане что ль? Разве у нас война теперь с Англией?

Освободив проход, он наклонился к стоящему на коленях Трипольскому:

   — Что с Вами?

   — Пуля в плечо, — сквозь зубы процедил тот. — Иди, выручи Анну Владиславовну. Я в порядке.

Оставив позади себя четыре неподвижных тела, Афанасий выставляя вперёд себя саблю, и сжимая чужой заряженный пистолет в другой руке, осторожно двинулся по коридору.

«Я спасу Вас, Анна Владиславовна, — про себя шептал он, как молитву. — Я спасу Вас, чего бы это ни стоило. Я не дам себя глупо ранить, пока не спасу Вас. Я спасу Вас, так же, как спас бы Василий Макаров — мой друг, будь он жив доселе. Я спасу Вас».

В коридор выходило несколько дверей и все они были раскрыты. За ними можно было разглядеть только пустые, без мебели, большие комнаты.

Прислушавшись, Афанасий уловил тихий стон где-то впереди. Посмотрел и увидел ещё одну, на этот раз закрытую дверь. За дверью раздавалась какая-то возня.

Отчётливо щёлкнул взведённый курок пистолета. На цыпочках Афанасий подкрался к этой двери, встал сбоку, так чтобы выстрел, сделанный изнутри, не причинил ему вреда и спросил негромко:

   — А вы как, сами откроете и выйдите, поднявши руки? Или вас оттуда выкуривать придётся?

В ответ послышалось что-то похожее на злобное рычание.

   — Хорошо, — сказал Афанасий.

После чего, не сходя своего места, пнул дверь сапогом. Рассчитал он верно — всё заряженное оружие использовали для поражения пустого коридора.

Прогрохотало два выстрела. Задыхаясь в таком привычном и бодрящем запахе пороха, Афанасий Мелков вошёл в комнату. Анна Покровская, связанная по рукам и ногам, лежала на диване. Рядом с девушкой стоял мужик с двумя дымящимися пистолетами в руках. Возле окна ещё один человек, судя по татуировке на запястье, англичанин.

   — Помогите, — прокусив тряпку, которой ей стянули рот, сказала Анна. — По-помогите мне.

   — Сейчас, сейчас, — сказал Афанасий. — Не беспокойтесь, Анна Владиславовна, остались одни пустяки.

Работая саблей как с манекенами на учениях, в две минуты бравый гренадер покалечил, уворачивающихся и размахивающих ножами злодеев. Он подступил к девушке, разрезал на ней верёвки.

   — Что с Вами? — пришёптывал он. — Не плачьте, Анна Владиславовна. Всё кончилось уже. Всё хорошо, всё в порядочке. Василий бы точно так же, как и я поступил бы.

   — Благодарю Вас, благодарю, — пошептала девушка. — Вы сами не знаете, как Вы вовремя подоспели. Благодарю.

И вдруг глаза Анны посмотрели с ужасом. То, что смотрят они не на него, а на кого-то другого, находящегося за его спиной, Афанасий сообразил с некоторым опозданием. Громко свистнула сабля, раздался горловой крик и прямо на спину гренадера повалился рассечённый мертвец.

На пороге, покачиваясь, стоял Андрей Трипольский. Он вытер окровавленную саблю о рубаху мертвеца и сказал устало:

Одного ты упустил, Афанасий. Он в комнате прятался, в спину хотел тебя заколоть. Хорошо я подоспел.


В то время, когда Афанасий Мелков, разрезав саблей шёлковые шнуры на руках девушки, взял Анну Владиславовну под руку, помогая ей спуститься вниз по лестнице, а Константин Эммануилович Бурса, наняв с полсотни вольных людей, прочёсывал в поисках племянницы совсем другую часть города, Михаил Валентинович Удуев, потирая руки, разглядывал издали здание, в котором засел негодяй Иван Бурса со своею свитой.

На этот раз ошибки произойти просто не могло. И ротмистр уже представлял себе лицо городского прокурора, читающего его доклад.

Картина, ещё накануне состоявшая из разрозненных мозаичных кусочков, наконец-то сложилась в голове ротмистра в единое цельное полотно. Выстроенные в обычной последовательности, события выглядели с достаточной ясностью. Отправной точкой ротмистр Удуев брал несчастных молодых супругов, подлостью шантажом обращённых из свободных людей в рабов, и попавших в лапы и безумного негодяя Ивана Бурсы. Молодые люди бежали и были почти у цели, когда рука наёмного убийцы оборвала их жизни, подсыпав яду в стаканы. Вероятно, ни Иван ни Марья не знали в лицо клеймёного.

Старший брат Константин Бурса берёт двух безымянных покойников, рискуя навлечь на себя не только удивление общества, но, может быть, и монарший гнев, ставит два гроба у себя в доме, после чего, на свои деньги хоронит.

Всё это ясно говорит о том, что братья Бурсы не очень-то и ладят между собой. Потом в городе появляется Иван Бурса, но тут уж вопрос: на самом ли деле негодяй влюбился без памяти в свою племянницу, юную Анну Владиславовну Покровскую, или это было частью его страшного хитрого плана. Этого не определите со стороны. Но ясно другое — в город Бурса-младший явился не один, а в сопровождении целой свиты преступников.

Он устроил заранее все варианты отступления его напоминание. Для Ивана Бурсы было нанято несколько квартир. Он не появлялся в свете — кроме дома старшего брата негодяя не видели ни в одной из Петербургских гостиных. Единственный человек, с которым он встречался в Петербурге — Михаил Львович Растегаев. Этот Растегаев был совершенно пустившийся пьяница, промотавший своё родовое имение, по соседству с имением Бурсы, и состояние, оставленное отцом.

Также понятно, что Ивана Бурсу явно прикрывает кто-то из чиновников при дворе. Доказательством тому служили идеально выправленные документы, подорожные паспорта — все были настоящие и выданы в самые краткие сроки. Кто-то отдавал указания, кто-то был заинтересован в безнаказанности новгородского помещика и в первую очередь нужно было выяснить кто.

Если окажется, что в этом замешан сам столичный прокурор, Михаил Валентинович уже решил писать рапорт через его голову в тайную экспедицию, нужны были только неопровержимые веские доказательства.

Волею случая, ротмистр Удуев опять вышел на негодяя. На этот раз он уж не ошибётся, даже, если Ивана Бурсы и не окажется в доме, то на сей раз уж наверняка удастся захватить пару живых англичан и главное этого отравителя в шапке.

В окружении дома принимало участие 20 жандармов. На случай погони были приготовлены свежие лошади. Удуев, не без основания, рассчитывал на успех.

Вечерело. Небо, в течение всего дня сохранявшее хрустальную ледяную прозрачность, постепенно опускалось на город. Меркло.

Удуев ждал. Предполагая, что атаку следует начать, когда все разбойники соберутся вместе, он спрятав своих людей, тянул время, однако внимательно наблюдал за зданием. Он не хотел упустить ни одного.

В сгустившейся синеве уже прорезался блёклый ободок новой Луны, когда к зданию лихо подкатили небольшие сани. Из саней выскочили двое и сразу кинулись к двери. Удуев узнал братьев Игнатовых.

«Да куда ж ты опять? — в сердцах выругался Михаил Валентинович. — Куда ж ты лезешь, чёрт?»

Всё повторилось, как повторяется дурной сон. Братья Игнатовы ворвались внутрь с обнажёнными саблями и пистолетами раньше, чем первый жандарм, по приказу ротмистра, рванувшийся к зданию, был у цели. Загрохотали выстрелы, посыпалось оконное стекло.

Когда Михаил Валентинович вошёл в здании всё было уж кончено. На полу среди поваленной мебели лежал, хватаясь за живот, тяжелораненый Пётр Игнатов. Его брат стоял рядом с низко опущенной головой.

   — Где Бурса? — спросил Удуев.

   — Его здесь нет, — сказал Валентин Игнатов и указал шашкой в угол на мертвеца. — Только этот оставался, остальные ушли.

Удуев шагнул к мертвецу. Тот лежал раскинувшись, будто пьяный во сне. Шарф, закрывающий подбородок, окровавлен, на мёртвые глаза глубоко надвинута лохматая новенькая шапка.

   — Клеймёный отравитель, — прошептал ротмистр.

Он протянул руку и сорвал шапку с мёртвой головы.

Михаил Валентинович, в общем-то довольно точно предполагал, что увидит на выжженном лбу преступника. Клеймили всех одинаково простым русским словом «ВОР». Он даже отступил от неожиданности, когда понял свою ошибку.

Действительно на лбу мертвеца было клеймо, но к выжженному, вероятно, много лет назад слову «ВОР» были приставлены две новые буквы, составляющие отрицательную частицу «НЕ». На лбу негодяя отчётливо, в свете поднесённой одним из жандармов свечи, можно было прочесть «НЕ ВОР», а на губах мертвеца изогнулась кривая издевательская улыбка.

   — Что ж вы наделали, — сказал сокрушённо Удуев. — Конечно его ждала смерть, но его нужно было допросить.

   — Можете посадить нас в крепость, — стоя на коленях перед братом, отозвался Валентин. — Ваше право.

   — Да не моё это дело, в крепость сажать, а на съезжей и без вас народу хватит, — раздражённо сказал Удуев.

По приказу ротмистра дом тщательно осмотрели от подвала до потолка, но ни жильцов, ни каких-либо следов Бурсы и его свиты обнаружить не удалось. Только в одной из комнат стояли чемоданы с женскими вещами и несколько шляпных коробок.

   — Ловок бес, — выходя на улицу, сказал сам себе Михаил Валентинович, — ох ловок. Но я тебя достану. Жизни не пожалею, а я тебя достану, дай время.

Достоверно стало известно, что Иван Бурса покинул северную столицу. А потому, что связанные с английскими каторжниками преступления в городе полностью прекратились, можно было предположить, что и адская свита потянулась за хозяином.

Анна Владиславовна, привезённая Афанасием в дом на Конюшенной, не получила никаких ран, но потрясение было столь сильно, что, наверное, месяц девушка почти ни с кем не разговаривала и не выходила из своей комнаты.

Ранение Андрея Трипольского, напротив, было серьёзно. Но уже через неделю он поднялся на ноги и явился в дом Бурсы. Пришёл в сопровождении Аглаи, чем вызвал не одну улыбку. Крепостная девушка поддерживала своего барина под локоть столь осторожно, столь нежно, что походила более на родную заботливую сестру, нежели на боевого товарища, любовницу или рабыню.


Вопрос о разгроме парижской секции «Пятиугольника» окончательно запутался и был вынесен на одно из тайных заседаний. Но во время заседания, происходящего на сей раз без всякого обряда, прямо в библиотеке дома на Конюшенной, тема предателя в Париже была оттеснена на второй план.

Княгиня Ольховская неожиданно для собрания, изложив все происшедшие за последнее время события, обвинила Ивана Бурсу, сводного брата магистра «Пятиугольника» Константина Бурсы, в нарушении всех заповедей господних и совращении большой массы народа с пути истины. После чего потребовала поставить на голосование два вопроса: первый — о временном лишении магистерского жезла Константина Бурсы — как сводный брат преступника, он должен был понести наказание; и второй — о карающей акции в отношении его младшего брата Ивана Кузьмича Бурсы новгородского помещика.

Но ни первое ни второе предложение не были приняты. Общим голосованием определили пока ничего не менять в иерархии Общества, хотя устав и позволяет это сделать, а также не применять пока жёстких мер к Ивану Бурсе. «Пятиугольник» только в редких случаях позволял себе подобные меры. Преступника можно было приговорить к смерти, но только двумя третями голосов членов Верхнего списка. Для применения подобной меры требовались веские доказательства.

За всю историю пятиугольника приговор был вынесен и приведён в исполнение всего лишь дважды: купцу Ковригину за сознательное отравление холерой воды в реке Днепр и князю Вячеславу Богдановичу, своими кознями спровоцировавшему кровавую и бессмысленную гибель нескольких тысяч поляков. И совсем недавно на голосование выносили вопрос о предании смерти российского посланника в Британии Семёна Воронцова за то, что из личной выгоды сосватал для императрицы Екатерины Алексеевны несколько тысяч английских каторжников, под предлогом необходимости освоения южных приморских степей.

Но на тайном голосовании за смертную казнь было подано всего два голоса. Ни смерть специального курьера, ни похищение племянницы магистра не смогли в устах княгини Ольховской убедить Верхний список. Ситуация выглядела как сугубо личная.

   — Да хватит Вам, Наташа, — попытался урезонить княгиню Бурса, когда все разошлись. — Опасности больше нет. Вряд ли после всего происшедшего безумный брат мой отважится вернуться в Петербург. И кроме того, прежде, чем голосовать ведь нужно разобраться. У нас нет объяснения ни разгрому в Париже, ни исчезновению из архива рукописей Ломохрустова. Мы даже не знаем кто заколол моего посланника в лифте. Не нужно лишней крови. Зачем?

Но Константин Эммануилович Бурса лгал. Произошедшее напугало магистра «Пятиугольника» и предполагая за своим братом совершенно определённый характер, Бурса ожидал его следующего безумного поступка.

Пытаюсь как-то защитить себя, а, может быть, просто от своего смятения перепутав правильность действий, он обратился прямо к императору. Во время очередного посещения государем его дома, он попросил о помощи.

   — Слышал, слышал про Ваш скандал, — сказал Павел, брезгливо поморщившись. — Брата Вашего, Ивана, нужно сейчас же взять под стражу и в крепость посадить, в Сибирь. А коли нет, представьте какой пример будет молодёжи, какое последует падение нравов.

Император от собственных слов вошёл в ярость и собрался тут же дать указание, чтобы направили полк жандармов в новгородскую губернию, дабы взять под стражу и привезти для публичного разбора мятежного помещика Ивана Бурсу, но Константин Эммануилович, осторожно сменив тему, увлёк императора другой идеей.

Покидая особняк на Конюшенной император в стремлении побыстрее подписать очередной благодетельный указ уже и позабыл про Ивана Бурсу.

Вскоре слухи поутихли. О случившемся стали подзабывать. В отличие от предыдущего времени, не оказалось новых анекдотов про Ивана Бурсу. Он действительно исчез и затаился, может быть, навсегда. И уж никто не связал бы события, потрясшие город в январе-феврале, с появлением странного человека.

Он пришёл пешком, ударяя об дорогу посохом. Вошёл в город с Выборгской стороны в первых числах августа. Огромного росту кряжистый мужик в залатанном, но достаточно ещё крепком полушубке шёл по городу. У старика была седая патлатая борода, а из-под бараньей шапки выбивались такие же белые мёртвые волосы. Глаза у старика были пронзительно-синие, глубокие. И каждый кто встречался с ним взглядом с ужасом отступал — в глазах его царило безумие.

А за спиной у этого странного человека был огромных размеров вещевой мешок. В такой мешок можно было при желании посадить собаку или крупного семилетнего мальчишку.

В Тайную экспедицию поступил донос. С содержанием доноса как специальные агенты были ознакомлены жандармский ротмистр Михаил Валентинович Удуев и ещё несколько, подобных ему, тайных чиновников.

Будто бы встретивший странного мужика мещанин, утверждал, что со всей отчётливостью слышал, как подозрительный костистый мужик шепчется своим мешком словно с живым.


Глава 5 | Крепостной шпион | Глава 1



Loading...