home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 16

Маша ускорила шаг. Никто ее не ждал, можно и не спешить, но она всегда ходила быстро, почти бегом, когда нервничала, как сейчас.

Настроение было на нуле. Новая сотрудница, которую взяли на испытательный срок после ухода Кати, оказалась ленивой и глуповатой, но зато была племянницей главбуха. Посему срок этот она пройдет – к гадалке не ходи.

Маша с тоской вспоминала счастливые времена, когда они работали бок о бок с Катей. Катюша – не только лучшая подруга, но еще и дело свое отлично знала, и подменить могла в случае чего. Не то что Лизочка.

«Держите меня семеро! Лизочка!» – Маша чуть со стула не упала, когда новая сотрудница представилась, войдя в кабинет. Главбух, которая вплыла следом за ней, улыбалась лучезарно и опасно, как финалистка конкурса красоты.

– Вы уж обучите Лизочку всему, Мария. Она девочка способная, справится, я уверена! – И попробуй возрази.

Пока особых способностей Маша не заметила. Разве что трещать по телефону, вертеться перед зеркалом да задавать глупые вопросы, по сто раз переспрашивая одно и то же.

Эх, Катя, Катя! Мысли перескочили с глупой Лизочки на подругу.

С памятной поездки в Кабаново прошла неделя, но Маша до сих пор не могла заснуть без успокоительного. А уж что творилось с Катей, даже вообразить невозможно.

Родственнички еще эти… Когда Артуру был седьмой день – у мусульман ведь не на девятый, а на седьмой положено собираться, – все устроили его родители, здесь, в Казани, в каком-то ресторане, а Катю даже не позвали. Пусть мол, сама поминает, как хочет. Одна.

Маша вся кипела: как же так можно? Хорошо, не любили вы ее, не признавали, за человека не считали, непонятно почему, правда. Но соображаете ведь, насколько Кате тяжело, а сама она не сможет всем заняться: и мать похоронила, и мужа, а тут еще – допросы, следователи, разборки!

Но сама Катя несправедливости, пренебрежения и жестокости по отношению к себе как будто даже и не заметила. Когда Маша принялась возмущаться, просто отмахнулась:

– Пусть как хотят. Мне компания не нужна, чтобы Артура вспомнить.

Подруга и раньше разговорчивостью не отличалась, а теперь и вовсе: два-три предложения выдавит из себя – все, отбой.

Когда в полиции спрашивали, почему она захотела отправиться в тот дом, да зачем полезла в подвал, как догадалась о спрятанной комнате, она ответила, словно по бумажке читала:

– Мы с Артуром давно хотели купить дом за городом. Подумали, что этот вариант может оказаться подходящим. Дом продавала фирма мужа, он долго не уходил, и хозяин был готов сильно снизить цену. Поехали взглянуть. Дом нам понравился, решили купить. После смерти мужа я не изменила этого решения, захотела показать друзьям. А дверь в подвал мы с друзьями обнаружили случайно. Обратили внимание, что подвал маловат, подумали, что здесь может находиться еще какое-то помещение.

Маша знала, что это вранье: никакого дома Артур с Катей в обозримом будущем покупать не собирались, а уж этот монстр, стоящий в глуши, их бы точно не заинтересовал. И дверь они искали целенаправленно, и поехали туда вовсе не затем, чтобы посмотреть на будущее Катино место жительства. Однако слова подруги и она, и Леня подтвердили, не колеблясь.

Когда же Маша попыталась выспросить у Кати правду, ничего не вышло. Сначала подруга отнекивалась и отмалчивалась. А потом, уже после того, как внезапно поздно вечером, неизвестно почему, собралась и ушла из их с Леней квартиры, накричала на Машу по телефону:

– Отстань от меня! Не лезь в это дело! – Еще и трубку швырнула.

Маша до сих пор не могла понять, отчего Катя наотрез отказалась пожить у них, пока ей не станет хоть немного легче. Места хватает, они ей всегда рады: живи, сколько нужно. Но, как ни уговаривала, как ни просила объяснить, в чем дело, – без толку.

– Не могу! – И точка.

А сама смотрит сквозь Машу, будто и не видит, и голос чужой, незнакомый – холодный, застывший, механически уверяющий, что все в порядке.

Сейчас Маша шла к подруге, чтобы поговорить, узнать, что происходит.

«Забыть бы обо всем этом, – думала она, – вот что было бы лучше всего. Забыть и жить дальше».

Но как забудешь, если из каждого утюга только и говорят, что об их кошмарной находке. История, естественно, просочилась в прессу, и все СМИ – и республиканские, и федеральные – наперебой голосили про маньяка, который на протяжении почти десятка лет заманивал, похищал, держал в подвале, калечил и убивал молодых женщин.

Жертв было десять – все уроженки разных районов Татарстана или близлежащих регионов. Все числились пропавшими без вести: родственники заявляли об исчезновении, девушек искали, но безрезультатно.

Резонанс был таким мощным, что на главном канале страны собирались снимать ток-шоу, пригласив туда Катю, Машу и Леню – главных героев, раскопавших всю историю. Маше на работе проходу не давали, число подписчиков и друзей в соцсетях возросло втрое, только радости от этого никакой.

Ко всему прочему СМИ прознали и про дневник, куда писала сначала покойная жена маньяка, а после – его последняя жертва. «Записи с того света» – так этот дневник окрестили. Письменное свидетельство того, что испытывает обреченная на смерть женщина, ее последние слова – это была сенсация!

Обнародовать написанное пока не могли в интересах следствия, но Маша слышала, будто крупное издательство прикладывает усилия, чтобы получить возможность издать дневник, а какая-то кинокомпания собирается снимать документальный, а потом, возможно, и художественный фильм, которому заранее прочили славу «Молчания ягнят».

Полузаброшенный поселок Кабаново вмиг обрел популярность: название не сходило с первых полос газет, в объектив фотокамер попадали то соседи, то окрестные пейзажи. Любопытствующие, жадные до острых ощущений люди, особенно молодежь, толпами валили в Кабаново взглянуть на жуткий дом. Делали селфи на фоне забора, пытались пробраться внутрь или хотя бы заглянуть в окна.

«Падальщики», – брезгливо думала Маша, поражаясь непристойному интересу, который некоторые испытывали к чужим страданиям и смерти.

В центр всеобщего внимания могло бы попасть и небольшое издательство «Спектр», в котором долгие годы работал Никита, но издательство закрылось. Однако некоторые бывшие сотрудники проявляли активность, направо и налево рассказывая в Интернете о своем коллеге, делясь соображениями и выводами вроде «что-то в его поведении меня настораживало, но я не придавал значения».

От всего этого Катю, должно быть, с души воротило. Оказаться в фокусе нездорового интереса, да еще в такой момент, да к тому же по такой причине… Наверное, в этом и была причина ее отчужденности, нежелания общаться даже с ней, с Машей: как ушла от них – так и обрубила все концы. Но нужно было узнать наверняка.

Подходя к дому подруги, Маша решила заглянуть в магазин. Насколько она могла предположить, у Кати в холодильнике шаром покати. Сто процентов – питается от случая к случаю, чем попало, ничего не готовит.

Отоварившись, нагруженная котомками и пакетами, она набрала код домофона и стала ждать ответа. Скорее всего, его не последует, и тогда придется либо подождать кого-то из соседей, либо позвонить в другую квартиру и попросить, чтобы открыли.

Но Катя удивила.

– Да? – прошелестел знакомый голос.

– Открывай, Сова, медведь пришел! – пропыхтела Маша.

Молчание.

– Я все равно прорвусь к тебе, не дури, – предупредила Маша.

Катя, видимо, размышляла над ее словами, решая, открывать или нет. Пока думала, подъездная дверь отворилась: вышел парень в ядовито-желтой футболке, с собакой на поводке, и Маша оказалась внутри. Ехала в лифте, рассуждая, как заставить подругу пустить ее в квартиру, и возмущаясь про себя: что происходит, в самом деле? Она, Маша, в чем виновата? Чего от нее-то шарахаться?

«Вот прямо так и скажу! Буду стучать, пока не откроет!»

Но биться в дверь не пришлось: Катя стояла снаружи, ждала. Увидев подругу, Маша ахнула и едва не выронила сумки с продуктами.

– Ты что, голодовку объявила? – попыталась она пошутить.

Катя молчала. Смотрела прямо, непроницаемо. Щеки ее ввалились, скулами можно было резать бумагу, на левой вдобавок – здоровенный синяк. Возле рта – глубокая ссадина, руки покрыты сетью порезов. Глаза обведены черными полукружьями, губы истончились. Темные тусклые волосы, свисающие неопрятными рваными прядями, выглядели давно не мытыми.

Маша подошла к подруге, механически, как кукла, переставляя ноги, улыбаясь по инерции и чувствуя, что щекам больно от этой искусственной улыбки.

– Зайдем? Я тут принесла… Кать? – Ей стало страшно, как там, в подвале.

– Тебе туда нельзя, – с видимым усилием разлепив губы, негромко проговорила Катя. Голос был глухим и неуверенным, словно она разучилась говорить.

– Почему? – тоже переходя на шепот, спросила Маша.

– Не важно. Нужно уходить. Там никому нельзя быть. – Все тот же лишенный интонаций, монотонный голос и сверлящий взгляд.

– Откуда у тебя синяк? Эти раны?

– В ванной упала. Поскользнулась.

– Катюша, ты меня пугаешь.

Соседняя дверь внезапно отворилась. Лилия Ивановна бочком выбралась за порог и окинула подруг цепким подозрительным взглядом. Брови ее были густо прорисованы косметическим карандашом, на сгибе локтя болталась матерчатая сумка. Не то правда в магазин собралась, не то услышала разговор и вышла в надежде раздобыть свежую сплетню о скандальной соседке.

На лице Кати отразилось что-то похожее на страдание или досаду. Должно быть, подумала, как некстати Лилия Ивановна высунулась из своей берлоги. Маша воспользовалась ее замешательством, решительно втолкнула Катю обратно в квартиру и захлопнула дверь за собой, не забыв поздороваться с любопытной старухой.

Оказавшись наедине с Катей в прихожей, Маша поставила на пол свои сумки. Катя, видимо, поняв, что подруга не собирается отступать, не послушается и никуда не уйдет, сникла и, будто обессилев, потеряв опору, привалилась к стене.

В квартире было прохладно и сумрачно: дело шло к вечеру, к тому же собирался дождь, а хозяйка еще и шторы задернула.

– Что у тебя, как в склепе? – не успев сообразить, что это может показаться бестактным, спросила Маша.

Скинула туфли и, снова подхватив свои пакеты, прошла в кухню мимо молчаливо стоящей Кати.

– Думаешь, от меня так просто избавиться? Обижусь и уйду рыдать? Не дождешься! – говорила она, выкладывая на стол батон, молоко, яйца, свежие овощи, сосиски и все остальное. Кухня, как она и предполагала, сверкала стерильной чистотой. Интересно, когда Катя в последний раз готовила? – Сидишь тут, киснешь. Голодная, холодная. Я что, затем столько лет с тобой вожусь, чтобы ты меня гнала, как собаку последнюю?

Говорила и говорила без умолку, что на ум придет, а сама думала: «Да ответь же, не молчи! Закричи, заплачь, разозлись! Что с тобой такое?»

Тишина заливалась в уши, как стылая вода, пол холодил ступни. Опустошив сумки, по-прежнему не получая никакого отклика от подруги, Маша подошла к окну, раздернула шторы, впуская в кухню оранжевые лучи предзакатного солнца. На сердце сразу немного полегчало. Недолго думая, она приоткрыла окошко. Что может быть благотворнее свежего воздуха?

Обернулась и чуть не заорала: Катя, незаметно подкравшись, стояла возле стола, в двух шагах от Маши. При дневном свете она выглядела еще хуже.

– Что, как Баба-яга? – усмехнулась она.

– Есть такое дело. Но ничего, Катюшка, это поправимо, – взяв себя в руки, отозвалась Маша. – Сейчас приготовлю, накормлю тебя, и расскажешь, как докатилась до жизни такой.

Неожиданно подруга схватила ее за руку. Оглянувшись, будто думая, что кто-то в пустой квартире может подслушать их разговор, наклонилась к Машиному уху и прошептала:

– Нам нельзя тут говорить. Он может услышать. Нужно уйти, я же тебе сказала!

Маша застыла, переваривая услышанное. По коже побежали мурашки. Подумалось, что если Катя сошла с ума, то она сейчас запросто может попытаться сделать с ней что-то: ударить, зарезать, вытолкнуть в окно…

Стараясь успокоиться, Маша посмотрела на Катю, и взгляд подруги ее поразил. Они знали друг друга долгие годы, можно сказать, всю жизнь, и ни разу она не видела у Кати такого взгляда. Нет, не безумие в нем плескалось, не лукавое сумасшествие или желание причинить боль другому человеку.

Отчаяние, ужас – вот что читалось в этом взоре. Так, должно быть, глядит пойманная в силки птица, обложенный со всех сторон флажками волк, ожидающий смертельного выстрела. Так смотрит на своего убийцу загнанная в угол жертва – смотрит, зная, что скоро умрет.

– Что ты… – начала Маша, но Катя прижала палец к губам и покачала головой.

Маша обнаружила, что ей трудно дышать, а уж говорить – и вовсе невозможно. Захотелось бежать отсюда сломя голову, не останавливаясь до самого дома, пока не окажется возле Лелика и Алиски, подальше от этой тихой квартиры, от мольбы и страха в огромных Катиных глазах.

«А ну, прекрати истерику! – мысленно рявкнула Маша сама на себя. – Трусиха чертова!»

– Значит, так, дорогая моя! – Она заговорила, поражаясь твердости и спокойствию собственного голоса. – Я сейчас уберу продукты, а ты надень что-нибудь приличное, и пойдем, прогуляемся. Нечего взаперти сидеть.

Видимо, сказала то, что устроило Катю: по губам подруги скользнуло подобие улыбки, она кивнула и вышла из кухни. Маша слышала, как Катя открыла платяной шкаф, вытащила оттуда что-то.

Наскоро разложив еду по полкам холодильника, она сунула батон в хлебницу, макароны – в шкаф, и направилась в прихожую. Окно решила не закрывать: пусть хоть немного проветрится.

Катя, уже в джинсах и водолазке с длинным рукавом, стояла возле двери в гостиную, расчесывала волосы, стягивала их в хвост на затылке.

– Там прохладно. Кофту или ветровку захвати, – сказала Маша, проходя мимо нее к входной двери.

– Угу, – кивнула Катя и скрылась в гостиной.

Маша схватила с полки сумочку, наклонилась, собираясь обуться, когда краем глаза заметила движение рядом с собой. А если быть точной, в зеркале.

«Катя?» – подумала она, точно зная, что это не так.

Позже, вспоминая о произошедшем, Маша отдавала себе отчет, насколько мало времени все это заняло: вот она стоит, слегка согнув спину, опираясь одной рукой о тумбочку, держа в другой сумку. Сунуть ноги в туфли еще не успела, так и замерла, босиком, боясь повернуть голову вправо и посмотреть на то, что привлекло ее внимание.

Она могла дать руку на отсечение, что там, в зеркале, кто-то стоит. Неподвижная, высокая темная фигура. Достаточно одного движения, одного-единственного взгляда – и она увидит, кто это. Увидит не боковым зрением, а воочию.

«Он может услышать», – вспомнились недавние слова.

Кого Катя имела в виду? Артура?

Страх, который, казалось, сочился из Катиных пор, изливался из ее глаз, когда она произносила эту фразу, заполнил все пространство квартиры. Он был почти осязаем, и Маша сжала челюсти, чтобы не завизжать от ужаса, чувствуя, что ужас окутывает ее плотным облаком.

Темный силуэт все так же маячил в зеркале, но она сквозь обуявшее ее смятение решила, что не станет смотреть. Ни за что не станет.

Маша хотела жить, любить мужа, растить дочь. Засыпать и просыпаться, строить планы на выходные, готовить еду, ходить в кино, купаться в море. Но если она сейчас встретится взглядом с тем существом, что поселилось в Катиной квартире и стоит рядом с ней, Машей, на границе двух миров, если она позволит себе увидеть его и поверить в его существование, то это будет невозможно. Маша уже не станет прежней, превратится во вторую Катю.

Нет, она не выпустит это из зазеркалья, не впустит в свою жизнь. Кем бы оно ни было, пусть остается там, за чертой, за гранью. Может, запредельный мир и существует для кого-то (для Кати), но только не для Маши.

Она плотно сомкнула веки, ощупью всунула ноги в туфли. Выпрямилась, крепче сжала сумку, повернулась спиной к зеркалу. Ей казалось, она затылком ощущает чей-то недобрый, буравящий взгляд, желание обернуться стало почти нестерпимым, но она усилием воли подавила его.

«Нет. Я тебе не позволю. Мне просто показалось. Это нервы».

Приоткрыв глаза, Маша влажными и холодными, как лягушачьи лапки, ладонями взялась за ручку, повернула ее и толкнула входную дверь. Шагнула за порог. Сердце пропустило удар – показалось, что ее сейчас затянет обратно. Но этого не случилось: она оказалась в коридоре.

Здесь, в нормальном и правильном мире, было тепло, буднично и спокойно. Здесь она чувствовала себя уверенной и… Да, и спасшейся! Увернувшейся от занесенного над нею меча.

– Катюша, я тут, в коридоре жду! – громко, едва не плача от облегчения, крикнула Маша, по-прежнему не решаясь оглянуться.

Стоя возле лифта, обливаясь потом от пережитого ужаса, она клятвенно пообещала себе, что больше никогда, ни под каким предлогом не вернется в проклятую квартиру.


Четвертая интерлюдия | Дорога в мир живых | Глава 17